9. Цветочные мотивы

      «Э-э, Шебо, — Ниязи нетерпеливо покашливал у нее за спиной. — Не хочу нарушать твою медитацию посреди подъезда, но тут вообще-то сквозняки гуляют, да и вообще: долго ты еще собираешься торчать перед его дверью, как статуя? Просто постучи, вот так, — и он на собственном примере показал ей, как нужно стучать в двери. — Раз плюнуть, делов-то, господи».       «Терпения мне», — Шебнем только закатила глаза в ответ на его кривляния. Сегодня ей было не до Ниязи и его дурацких шуток. С самого утра она была как на иголках. И зачем она только согласилась на это?       «Ой, умора, согласилась она, — Ниязи гаденько захихикал. — Тебя прямо спрашивали, видала, как Онур быстренько тебя сплавил на руки комиссару? А сам-то небось к Мелиссе своей поехал. А чего, она девка видная, вот бы и мне такую, а, Шебо? Давай ее прикончим тоже. Скучно мне одному там лежать. А Мелисса, она… "       «Да замолчи ты!» — только Мелиссы ей не хватало. Стоит тут, дифирамбы ей распевает, умник. Ну почему его нельзя было убить еще разочек? Разозлившись на Ниязи, Шебнем машинально хлопнула по косяку. И не успела она чертыхнуться от собственной глупости, как перед ней возник комиссар с приветливой улыбкой на лице.       — Добро пожаловать, — ей показалось, что его голос прозвучал как-то хрипло.       — Рада встрече, — ответила она растерянно. Вот же гадство, как он так быстро услышал ее нечаянный стук.       «Сто пудов, стоял под дверью и караулил, — Ниязи был в ударе. Давно он так не веселился. — Ну, крысеныш Шебо, так и будем тут стоять соседей развлекать или войдем уже внутрь? Или дорогу забыла? Пошли, покажу».       Шебнем чуть было не открыла рот от изумления, глядя, как Ниязи вразвалочку заваливается в чужую квартиру, но вовремя опомнилась — комиссар все еще стоял рядом и даже не подозревал о присутствии в своем доме неопознанных криминальных элементов.       — Проходите, прошу вас, — Месут услужливо открыл дверь пошире, пропуская ее в прихожую.       Шебнем поспешила пройти и тут же заприметила в гостиной уже успевший стать родным знакомый синий диван. Она удобно расположилась на нем, довольная тем, что нашла свою зону комфорта.       Комиссар тем временем отправился на кухню за чаем. Вообще, Ниязи был недалек от истины, когда предположил, что он караулил ее приход под дверью. Почти так все и было. Все утро Месут слонялся по дому, не зная, чем заняться, чтобы заполнить томительное ожидание. Он пропылесосил квартиру, вытер пыль, заварил чай, приготовил все необходимое для посадки цветов. А время тянулось убийственно медленно. И вот, наконец, она здесь, снова в его доме. Месут и сам не знал, чему он так радовался, ведь это была обычная встреча, просто приятельская помощь, но он ощущал себя подростком, который впервые остался наедине с девочкой. Шебнем чувствовала себя не лучше. После вчерашнего ужина, когда комиссар буквально засыпал ее странными намеками, ей было вдвойне неловко находиться в его обществе. Шебнем вспомнила, как уверенно и дерзко они держались друг с другом в самом начале их знакомства. Теперь же каждый его взгляд, каждый жест, каждое слово вызывали в ней чисто женскую панику. Как будто она вернулась в то время, когда увидела его впервые в мастерской отца. Он тогда только приехал к ним в город, был новым человеком. И конечно, очень выделялся на фоне местных. Высокий, статный, вежливый, умный — в детстве он казался ей принцем из сказки, что на секунду сошел со страниц романа, чтобы обратить внимание на нее, Золушку-замухрышку. Отец часто заставлял ее работать наравне с мужчинами, нередко после школы Шебнем оставалась таскать шины, делать грязную работу, убирать в мастерской. Она привыкла быть никому не нужной, не знала жалости и сочувствия к себе. И вдруг этот прекрасный, недосягаемый мужчина, который просто шел мимо, защитил ее от отца, дал денег на билет в кино, сказал ей добрые слова. Вернее, это ему казалось, что он просто дал ей денег, но для Шебнем все было иначе. Он подарил ей не просто билет, он подарил ей мечту, надежду на то, что кто-то в этом мире может быть к ней добр — к ней, дурнушке из трущоб, обузы для собственных родителей, крысенышу Шебо! С тех пор она только и делала, что грезила им с утра до ночи. Ей нечасто удавалось увидеть его, хотя иногда комиссар все же появлялся у них на районе. Ведь где еще в Измире можно было встретить такое количество воровского отребья, как не у них в квартале. Каких только проходимцев там не было: мелкие мошенники, «шестерки» криминальных авторитетов, рэкетиры, вышибалы, драчуны и дебоширы. Шебнем с содроганием вспоминала тех людей, среди которых началась ее безрадостная, убогая жизнь. Бедность уродовала их и без того искалеченные души. Нищета и вечная борьба за выживание кого угодно превратят в чудовище, алчущее наживы. Это Шебнем хорошо усвоила еще с детства. Вот почему она так отчаянно стремилась вырваться из этого порочного круга, изменить судьбу, зажить прекрасной жизнью. И у нее получилось. Никто не знает, чего ей стоило оставить все позади. Она ни о чем не жалела, никогда не хотела вернуться к прошлому. И только о комиссаре помнила всегда. И вот они здесь: она сидит у него на диване и смущается старых воспоминаний, а он готовит для нее чай, изредка бросая на нее теплые взгляды через стеклянную дверь.       «Шебо, ну, перестань, я сейчас заплачу, — Ниязи уже хлюпал носом у нее под ухом. — А как же я, я же тоже с тобой, как раньше. Я тебя не брошу, крысеныш Шебо, мы всегда будем рядышком».       «Ты вообще молчи, рядом он был. Столько унижений я из-за тебя перенесла, сколько угроз и шантажа. Да я убийцей из-за тебя стала, тоже мне, друг нашелся. Сгинь с глаз моих».       — Ваш чай, осторожно, он очень горячий, — Месут присел рядом.       Некоторое время они молча пили чай и переглядывались, как школьники на первом свидании. Разговор не клеился. Все фразы казались глупыми и пустыми. Они по очереди спросили, как дела, и тут же замолчали. Они ведь только вчера расстались, вряд ли могло случиться что-то необычное за такой короткий промежуток времени. Чай стремительно исчезал, а слова по-прежнему не находились.       — Может, начнем? — Месут первым нарушил молчание. — Я приготовил для вас фартук и перчатки.       — Да, давайте начнем, — Шебнем была только рада развести бурную деятельность и отвлечься на что-нибудь, кроме голубых глаз комиссара. — Показывайте, что тут у вас.       — У этого листья какие-то жухлые, — Месут не глядя подал ей первый попавшийся горшок. Сейчас его глаза смотрели на что-то, что было намного красивее цветов.       — Да, состояние и правда плохое, вы неверно выбрали землю, нужно побольше перегноя, — Шебнем готова была смотреть куда угодно, только не на него. Его пристальный, обжигающий взгляд заставлял ее нервничать и сбиваться с мысли. — А знаете, сюда и алистум хорошо подойдет. За ним несложно ухаживать, и он очень красивый. А вообще я очень люблю оливковые деревья, они прекрасны.       Месут слушал и согласно кивал, но едва ли услышал хотя бы половину из сказанного. Когда Шебнем рассказывала о любимых растениях, она забывала о своей холодной, строгой маске, и на лице ее расцветала искренняя улыбка. И от ее счастливого вида ему тоже хотелось улыбаться. Никогда еще он не видел такой красивой улыбки, особенно у нее. Месут просто стоял и смотрел, с жадностью впитывая в память эти редкие мгновения теплоты и откровенности между ними. Шебнем заметила его взгляд, и осеклась, тут же переводя разговор на другое. Кто тебя спрашивал про эти оливки, господи? Стоишь тут, душу ему изливаешь, приди в себя уже.       — Подайте мне этот раствор, приготовим удобрение, — она указала на большую зеленую бутылку, стоящую перед ним.       — Только я не знаю, сколько нужно наливать, — он послушно открутил колпачок и так и застыл с бутылкой в руках, раздумывая, что ему делать дальше.       — Хватит одной крышечки, — Шебнем сама налила нужное количество жидкости, попутно пытаясь скрыть умилительную улыбку. Как же наивно и трогательно смотрелся грозный комиссар, с расстерянным видом наблюдавший за ее движениями. — Все, готово. Теперь нужно полить наши растения.       — Я подниму листья, а вы польете, — он тут же кинулся отодвигать хрупкие стебли, чтобы ей было удобнее.       Шебнем сосредоточилась на поливке. То, что дома она делала легко и непринужденно, в гостях у комиссара представлялось задачей непосильной сложности. Ведь дома никто не смотрел на нее так, как смотрел сейчас Месут — проникновенно, выжидательно, нежно. Месут же в самом деле не мог отвести взгляда от ее лица. Он на ощупь раздвигал листья, только бы лишний раз не отвлекаться от лицезрения госпожи Шебнем на своей кухне. Она каким-то непостижимым образом заполняла своим существом все пространство вокруг. Месут бестолково следил за ее действиями, прислонившись к буфету, и чувствовал себя в собственном доме слоном в посудной лавке. Не знал, куда деть руки, не знал, куда встать, что сделать, что подать. Как будто это он был в гостях, а она была здесь хозяйкой. Эта мысль заставила его улыбнуться.       — Вы слышали о книге Бодлера «Цветы зла»? — он решил все-таки завязать разговор.       — Нет, а о чем она? — Шебнем удивилась внезапному переходу к обсуждению литературы, но была даже рада, что комиссар хоть на минуту перестал смотреть на нее как кролик на удава.       — О красоте зла. И о зле, что кроется в красоте, — он передал ей очередной цветок, слегка соприкасаясь пальцами с ее вспотевшей ладонью.       — Вы это к чему? — Шебнем ощутила смутную тревогу.       — У Бодлера были напряженные отношения с матерью, сложное детство. Но его работы, пропитанные обидами, болью и отчаянием, поистине прекрасны в своем трагизме. Вот, послушайте: «Один лишь только раз вы мраморной рукою О руку оперлись мою. Я в недрах памяти, мой добрый друг, с тоскою Миг этой близости таю. И дружба расцвела меж нами в свете лунном, — Но вдруг, в сияющей ночи, У вас, красавица, у лиры той, чьим струнам Сродни лишь яркие лучи, У светлой, радостной, как праздничные трубы, Все веселящие вокруг, Улыбкой жалобной скривились, дрогнув, губы, И тихий стон, слетевший вдруг, Был как запуганный, заброшенный, забытый Ребенок хилый и больной, От глаз насмешливых в сыром подвале скрытый Отцом и матерью родной. И, словно пленный дух, та злая нота пела, Что этот мир неисправим, Что всюду эгоизм и нет ему предела, Он только изменяет грим. Что быть красавицей — нелегкая задача, Что красоту, любовь — все в мире смерть уносит, Что сердце — временный оплот. Все чувства, все мечты Забвенье в сумку бросит И жадной Вечности вернет».       Шебнем пораженно молчала. За нее все сказал Ниязи:       «Слышь, Шебо, а он точно тебя не узнал? Это ж прям про тебя стишок, серьезно тебе говорю. Я прямо прослезился. Это ж ты заброшенный ребенок, я сам видел. А про мраморную руку, это он про какой раз: когда ты дома в обморок свалилась или когда вы тут до дивана полчаса три шага шли? «Миг близости храню», это что значит, а, Шебо? Это он в любви тебе так признался? Да не молчи же ты, Шебнем, он подумает, что ты привидение увидела».       — Да, чудесное стихотворение, — вода из лейки уже стекала по стенкам горшка прямо в блюдце. — Но при чем здесь цветы?       — В вашем саду растут такие прекрасные цветы, — он не продолжил, но Шебнем и так уловила скрытый смысл его слов.       — Вы хотите сказать, что это мои обида и боль делают мои цветы такими прекрасными? — Шебнем начинала злиться. За всеми этими милыми беседами она совсем забыла, что он полицейский. А вот он, как видно, не забыл.       — Прошу вас, не злитесь, госпожа Шебнем, — Месут поднял руки в примирительном жесте. — Я лишь хочу сказать, что безгранично уважаю тех людей, кто смог достойно пройти через трудности и не потерять благородства души. Прямо как вы.       Этого Шебнем вынести не могла. Совесть и так неусыпно мучила ее напоминаниями о совершенном преступлении, а его слова о благородстве только усилили чувство вины и безысходности.       — Господин Месут, чего вы добиваетесь? Что вам нужно от меня? — тихий штиль этого момента грозил перерасти в настоящую бурю. — Послушайте, я очень благодарна вам за заботу в тот вечер, но я вам не верю. Да, не верю. Потому что так не бывает, в этом мире не бывает такого, чтобы кто-то о ком-то переживал просто так. Это ловушка.       — Ловушка? — неверяще переспросил Месут, не успевая за такой сменой настроения.       — Да, ловушка, — Шебнем продолжила, она давно должна была положить этому конец. — Вам что-то от меня нужно, определенно. Но я на это не поведусь, на ваше доброе отношение ко мне. Я вам уже все сказала, и мне больше нечего сказать по вашему делу с убийством. Давайте на этом прекратим наше общение.       Она позволила себе поддаться чувствам, ностальгическим воспоминаниям о первой любви, а расслабляться нельзя. Он же полицейский, он специально расставляет для нее силки, а она покорно, по своей воле сама идет к нему в руки. Но нет, хватит, нужно бежать от него, бежать пока не поздно. Все и так зашло слишком далеко. Шебнем подпустила его непозволительно близко к своему сердцу. Она одним рывком схватила сумку и пальто и уже хотела уйти, как его сильные руки вдруг обхватили ее за плечи, не давая возможности сбежать.       — Я еще не все сказал, вы не можете уйти, пока не выслушаете меня, — Месут смотрел ей прямо в глаза и был предельно серьезен, даже взволнован. — Представьте себе, что в вашем лживом, лицемерном мире вы наконец встретили что-то настоящее. Представьте, что люди могут впечатлиться силой, умом и стойкостью другого человека настолько, что забывают, кем они были раньше, что делали, как жили.       Месут вовсе не собирался говорить ей подобные вещи, но когда она так резко обвинила его в притворстве, он просто не мог молчать. Он перестал мыслить рационально и решил плыть по течению. Он скажет ей все, что думает, а дальше — гори оно все огнем. Не все же ему одному гореть в этом пламени запретных чувств.       — Ты сводишь меня с ума, Шебнем.       Шебнем не верила происходящему. Это какой-то дурной сон, сейчас она проснется, и все пройдет. Но шли минуты, а комиссар никуда не исчезал. Он смотрел на нее своими глубокими, бездонными голубыми глазами почти просяще, весь его облик словно кричал: «Поверь мне, прошу». Но она не могла, она уже давно разучилась верить.       — Я очень устала, — и это было правдой. — Так устала.       Устала от лжи, притворства, вечной борьбы, хитроумных планов, опасных интриг. Бесконечно устала. Не было сил ему что-то объяснять. Поэтому Шебнем спокойно скинула с плеч его руки, враз потерявшие всю силу после ее слов, и так же спокойно покинула его квартиру. Он не стал ее удерживать. Видел, что это бесполезно.       «Шебнем, — Ниязи плелся за ней хвостом, — а, Шебнем, слышишь, что говорю, ну зачем ты так? Ты видела его, она так и застыл с поникшей головой. Ты ему сердце разбила, Шебо».       «Ничего с его сердцем не будет, — отмахнулась Шебнем, хотя у самой на душе кошки скребли. — Он просто хочет меня запутать, вот и все».       «А с твоим?» — проницательно заметил Ниязи, с беспокойством поглядывая на ее бледное, ожесточенное лицо.       Этот вопрос Шебнем оставила без ответа.