Часть 35

Следующие дни слились в один бесконечный, тяжёлый ком. В воздухе стояло напряжение — глухое, давящее, как перед грозой. Все жили с одним-единственным вопросом, который никто не произносил вслух: «Нападет ли Цишань на великие ордена?» Сводки сменяли друг друга, и каждая — хуже предыдущей. Заголовки были как удары плетью: «Малый орден Лэйху Сэ подвергся нападению» «Беженцы из Лэйху Сэ и Хэ Цзян просят убежища в Ланьлине» «Цишань Вэнь полностью уничтожил орден Чунцинь Фань. Не пощадили женщин и детей» Ни одна из этих новостей не приносила облегчения. Наоборот — каждая оставляла тень на сердце. Все понимали: это не слухи. Это действительно война. Заклинатели и простые люди молча готовились умереть. Кто — со страхом. Кто — с решимостью. А кто — без надежды. Раны на моей спине покрылись коркой, но боль будто стала сильнее. Особенно на тренировках, когда приходилось делать вид, что всё в порядке, будто не каждое движение отдаётся огнём под лопатками. Занятия стали жёстче — нас готовили без остановки, без поблажек, будто заранее смирившись, что половина из нас не вернётся. Никто не говорил этого вслух, но это ощущалось во всём: в напряжённых взглядах, в молчании, в пустых улыбках. В моей голове царил тот же хаос, что и снаружи. И пока мир трещал по швам, я всё глубже погружалась в собственную пустоту. Если я всё равно остаюсь никем — зачем мне всё это? Зачем боль, кровь, тренировки, если я — ошибка, слуга, которую никто не воспринимает всерьёз? Могу ли я сменить орден? Сбежать? Пропасть на задании? Каждый план упирался в одно: слишком много «но», и все они кончались плохо. Может, заключить сделку? Мэн Яо участвует в переговорах, распоряжается ресурсами, вербует шпионов. Может, с ним можно договориться хотя бы о том, чтобы однажды… просто уйти? Не как беглянка. А как человек, получивший разрешение. Я не прошу звания, не прошу признания. Только свободу. Чтобы уехать куда-нибудь, помогать за деньги очищать деревни от нечисти. Пусть даже продолжая притворяться мужчиной, если это даёт мне шанс жить без унижений, без страха, без браков и господ. Лишь бы больше никогда не подчиняться… никому. Я сидела, уткнувшись в землю и ковыряя её палкой, рисуя неосознанные узоры. Утренние занятия закончились. Скоро обед. Я нарочно осталась в стороне — хотела поесть вместе с Джией. Слуги ели после всех — сначала заклинатели, потом уборка, только потом они. Такая вот иерархия. Палка чертила всё новые и новые линии. Я смотрела на землю и вдруг подумала о своём рождении. О своём пути. О том, что, возможно, никогда и не было шанса. Я знаю, что новорождённые дети обычно не помнят своих первых лет. Считается, что суп Мэн По — последний глоток перед перерождением — стирает память, оставляя лишь тонкую, едва ощутимую связь с миром духов. До трёх, иногда до четырёх лет ребёнок будто живёт между мирами. Слишком чист, слишком призрачен, слишком далёк от человеческого. Но со мной всё было иначе. Кое-что я слышала в деревне. Слухи, обрывки разговоров о том, что случилось в день моего рождения. Кое-что я помню сама. И чем старше становлюсь — тем ярче эти образы.

16 лет назад.

Женщина кричала. Не рожала — именно кричала, как будто из неё вырывали душу. Голос срывался, переходил в хрип, проклинал всё вокруг. — Вытащите! Вытащите его из меня!!! У её ложа стоял мужчина. Глаза полны ярости, брезгливости, страха. Вместо слов поддержки — ругань. Он бросался на повитуху, словно сам мучился родами. — Да вытаскивай же эту гниду! Сколько можно?! — он размахивал руками, лицо искажено отвращением. — Говорили мне, дитя зла — так оно и есть! Оно сгниёт нас всех, слышишь?! Женщина захлёбывалась в боли. Лоб покрывался холодным потом. Глаза метались, искажённые страданием. Казалось, она вот-вот покинет этот мир. Повитуха суетилась, прикладывая мокрые тряпки, что давно потеряли прохладу. — Прости, госпожа… с ребёнком что-то не так… Это… это точно нечисть, окаянная! Я не знаю, чем помочь! — Да блять, достань его как хочешь! — рявкнул мужчина, наступая на неё. — Мне плевать на этого щенка! Жена умрёт — кто детей кормить будет?! Повитуха отшатнулась, трясясь. — Сейчас… сейчас жрец должен прийти. Он знает… он поможет… Вся деревня уже проснулась. Крики пронзали улицы, вырывались в туманную ночь. Люди не спали. Люди ждали. Все знали, что за ребёнок не может родиться. И все знали, в какой день. День с 14 на 15 ноября называли расколотым. Когда границы миров истончаются. Когда боги отворачиваются, а духи приближаются вплотную. Когда небеса дрожат, и земля становится беззащитной. Император в такие ночи возносил молитвы и проводил ритуалы. Наместники и жрецы в каждом уголке Поднебесной повторяли за ним священные обряды, чтобы отгородить мир живых от полчищ тьмы. Считалось, что всякий, кто умрёт в такую ночь, уносит с собой тень. Хоронят его с почестями — как героя, как стража между мирами. Но вот если кто-то рождается в эту ночь… «В ночь, когда Небо отвернётся от Земли, а Луна не найдёт отражения в воде, родится дитя с двумя знаками — один от богов, другой от теней. Одной рукой оно принесёт спасение, другой — раскол. Его шаги будет сопровождать ветер из трёх миров, а имя его не смогут удержать ни таблички предков, ни звёзды над храмами. Узнаешь его по глазам, в которых живёт тишина зари и мрак колодца. Придёт оно в час, когда даже драконы склонят головы — ибо не различат, кому служит оно: свету или мраку». Когда старый жрец вошёл в дом, его лицо сразу изменилось. Черты заострились, взгляд потемнел. Он чувствовал неладное ещё по дороге — тошнотворный осадок в животе, боль в коленях, дрожь в пальцах. Он знал эти знаки. Духи предупреждали его не раз. Но теперь, стоя на пороге, он понял: всё куда хуже, чем он думал. Он сделал несколько шагов внутрь — и резко остановился. Воздух здесь был густым, как перед бурей. Резким, колючим. Ци в доме хрипела, как умирающее животное. Роженица металась в агонии, повитуха шептала молитвы, мужчина орал, будто сам при смерти. Но жрец их уже не слышал. Он видел то, что пряталось за завесой. Всё пространство вокруг кровати пульсировало. Мерцало тонкой чёрной дымкой. Тени в углах будто шевелились. Он нахмурился. Сделал защитный жест. — Это… — прошептал он, почти не веря себе, — …ребёнок раскола. И глаза его потемнели. Внутри него поднималась тяжесть. Нечто древнее и неумолимое. Он знал, что должен сделать. Знал, ещё прежде чем открыл рот: Этого ребёнка надо убить. Его надо принести в жертву.

***

Женщина смогла разродиться только к середине ночи. За её жизнь боролись две повитухи, помогая вытолкнуть из чрева это дитя, и жрец, что всё время поил её специальными зельями и маковым молоком. Он не отходил ни на шаг, шептал молитвы, чертил пальцами в воздухе древние символы для высших божеств. Когда ребёнок наконец появился, все в комнате одновременно ахнули и отпрянули: младенец не издавал ни звука. Он просто лежал в свёртке и смотрел на них — широко раскрытыми прозрачными голубыми глазами. Эти глаза… — Этот ребёнок, — жрец держал в руках тёплый свёрток, — должен вернуться туда, откуда пришёл. Ему не место в этом мире. Дитя раскола принесёт беду. Женщина, едва родив, потеряла сознание. Тело её было истощено, лицо — серое, покрытое испариной. Муж, всё это время стоявший в углу и наблюдавший с каменным лицом, резко проронил: — Делайте что должно. Мне не нужно проклятое отродье в доме. Уберите её с глаз моих. Жрец обвёл взглядом всех в комнате: — Никто не должен знать, что здесь произошло. Для всех — этот ребёнок родился мёртвым. Понятно? — Да, — хором закивали повитухи. Он завернул младенца в плотное одеяло, будто собирался хоронить мёртвое тело. Но внутри он знал — это не конец. Он чувствовал, как крохотное существо в его руках словно… смотрит сквозь него. Слишком осознанно. Слишком глубоко. Он был уверен: это дитя — порождение тьмы. Его надо отдать обратно. Принести в жертву демонам, чтобы унять их ярость, задобрить, спасти простых людей от последствий. Но… эти глаза. Такой цвет не встречается просто так. Прозрачно-голубой, как вода в Небесной реке. Это была печать… Небес. Он колебался. Может, он ошибся? Может, сила, которую он почувствовал в доме, была чем-то иным? Но нет. Эта энергия, исходившая от чрева матери — тёмная ци. Густая, вязкая, как сажа. Метка демонов. Он уже подходил к ритуальному камню, в голове звучали заученные заклинания. Но перед тем как совершить обряд, он ещё раз заглянул в глаза младенца. Там, в глубине, он увидел отражение звёзд… и что-то ещё. Искру. Не надежды — силы. Рука жреца дрогнула. Он не мог. Не мог убить её. Даже если это был риск. Он решил: сохранит жизнь. Сохранит дар Небес — даже если рождённый в расколотую ночь. Он ещё не знал, чем обернётся это решение. Для него. Для деревни. Для всего мира. Вернув девочку родителям, жрец сказал: — Это особенный ребёнок. В ней — метка божественности. — Он снова посмотрел в её глаза. — Именно они указали мне небесный путь… и уберегли от того, чтобы я убил дар, ниспосланный Небесами. Женщина и мужчина смотрели на него с недоверием, почти с тревогой. Все в деревне знали: такие дети не несут добра. Все знали поверья, все знали, почему император лично проводит защитные ритуалы в эти дни. — Ну и какое имя дать такому отродью? — с холодной насмешкой бросил отец. — Она рождена в день противостояния. День раскола. Дитя судьбы. Пусть её имя будет Анлин. Лян — как свет. Анлин — как тьма. Пусть имя говорит о её двойственности… о силе, что балансирует меж двух начал. Так же, как день, в который она пришла в этот мир. — Да как же так?! — мать вцепилась в подол. — По её имени все поймут, кто она! Все будут знать, что она проклята! — Это не проклятие, — твёрдо сказал жрец. — Это благословение. — Мне всё равно, как ты это называешь! — прошептала женщина, и по её щекам покатились слёзы. — Почему именно нас постигла эта кара? За что?.. — Голос её дрогнул, она уткнулась в ладони, оплакивая свою судьбу. Отец, которому всё это надоело, отрезал грубо: — Думаешь, я вообще хотел бы называть её как-то? Лучше бы она родилась мёртвой! — Пусть тогда у неё будет обычное имя. Первое — человеческое. А это, твоё «Анлин», пусть будет вторым. Я не хочу, чтобы кто-то знал! Чтобы кто-то догадался! Словно слова отца не имели к ней отношения, младенец спокойно лежал на руках жреца и безмолвно смотрел на тех, кого ей только что назначили родителями. Большие прозрачные глаза следили за ними, не мигая, будто не ребёнок — звезда смотрела на землю. — Ты видишь, как она смотрит?! — прошептала мать. — Посмотри на эти глаза! — Да плевать мне на её глаза! — отмахнулся отец. — Мне… мне страшно. Страшно в них смотреть. У нас в деревне ни у кого таких не было. Нас будут сторониться. Или вообще на вилы посадят. Четвертуют за неё, как за проклятую! И она была права. Прошло совсем немного времени, и над деревней словно нависло проклятие. В первый год вспыхнула чёрная болезнь. Люди умирали один за другим — женщины, мужчины, дети. Лишь в доме, где жила Анлин, не заболел никто. На второй год пришла засуха. Жгло солнце, сжигало поля, иссушало колодцы. Урожай погиб. Кормить скот было нечем, поить — нечем, и один за другим животные падали замертво. А в их доме всё ещё было тихо. И в этой тишине зарождалось всё больше страха. Семья Лян, до дрожи боявшаяся, что все беды — от их ребёнка, поспешила дать девочке первое имя. Надеясь, что обычное, «человеческое» имя поможет стереть память о дне её рождения и усыпить тревожные разговоры. Её назвали Мэйлин — «нефритовая слива», «красивая», как принято было называть нежных и добрых девочек. Но это не помогло. Все в деревне помнили ту ночь. Помнили её крики. Помнили дату. Все знали, в какой день она родилась. И знали — таким детям не место среди людей. Злоба, недосказанность и страх копились в сердцах деревенских жителей. Сначала шёпотом за спиной, потом — вскользь, в разговорах, потом — в осторожных взглядах, что бросали на семью Лян. Год за годом — молча. До одного дня. Когда настал третий год жизни ребёнка… страх лопнул.

***

Девочка трёх лет играла в одиночестве на заднем дворе дома, рисуя пальцем закорючки в пыли. Она была тихим ребёнком, почти не издававшим звуков и редко показывавшим эмоции. Её братья были другими. Она не умела говорить, но всё понимала — и то, что происходит вокруг, и то, что о ней говорят. Мать всегда была с ней холодна и смотрела настороженно, как будто рядом находилось что-то чужое. Она почти не называла её по имени — только «дочь», а когда думала, что девочка не слышит, шептала другим: «проклятая». «Интересно, почему мама так говорила? Я ведь совершенно обычная.» Отец будто вообще не замечал её существования. В этой семье были только сыновья. Девочки не было. Она не входила в его поле зрения. «Может, мне тоже нужно стать сыном, чтобы меня любили?.. Может, они говорят, что я проклятая, потому что я не сын?» Из глаз почему-то пошёл дождь. Солёный. Это был первый раз. Я не знала, что это. Я испугалась. Дождь не лился с неба — он выходил из глаз. И он был солёный. Очень странный. Я поднялась с земли и побежала искать маму, спросить, что это значит. Может, это и есть то самое проклятие, о котором она говорит?.. Может, тогда лучше молчать? Но не добежав до порога, услышала: — Эй! Девочка! Там стоял мужчина. Не мой папа. Я замерла, глаза всё ещё текли дождём. Он улыбался. Помахал рукой, подзывая к себе, и зачем-то полез в карман. Я не знала его. Но мне стало интересно. Он улыбался. Мне дома никто не улыбался. А этот мужчина улыбнулся. Может, он хороший? Я медленно пошла к нему — посмотреть, что же он достаёт из кармана. — Привет! Ты тут живёшь? Я закивала. — А я всё хотел посмотреть, какая ты. Смотри, что я принёс, — он достал из кармана что-то из бумаги и покрутил на ладони. — Это птичка. Как те, что в небе. Он поднял палец вверх. Я тоже посмотрела. Небо, ещё мгновение назад серое, вдруг стало чёрным. И в тот же миг мои ноги оторвались от земли. Я не кричала — не могла. Только мычала, захлёбываясь слезами. Из глаз снова пошёл соленый дождь. Меня трясло. Тело било о чью-то спину, а потом — хриплый голос, тяжёлое дыхание. Руки. Меня засунули куда-то — в грубую ткань, пахнущую сыростью, пылью и чужим потом. Холщовый мешок. Внутри было темно, тесно, душно. Воздух — как будто его не хватало. Я не могла расправить руки, не могла пошевелиться. Ткань жёстко царапала щёку. От страха меня трясло, живот скрутило в комок. Я пыталась дышать — но каждый вдох давался с трудом. Я тихо всхлипывала. — Зовите жреца! Или и его убьём, если откажет! — донеслось снаружи. — От этого ребёнка одни беды! — Вся моя семья умерла из-за неё! — Пусть вернётся к своим демонам! Я сжалась. Я не хотела слышать. Не хотела, чтобы это было правдой. Только бы очнуться. Только бы быть дома, пусть даже там никто не улыбается. Пусть даже мама не зовёт по имени. Только бы не здесь. Свет резко ударил в глаза, когда мешок раскрыли и меня вытащили наружу. Кто-то держал меня на руках, прижимая ладони к моему животу. Я не могла дышать от страха. Передо мной стояла толпа. Много людей. Их лица были чужими. Все сразу. Но в каждом из них я видела одно и то же: ужас и ненависть. Такие сильные, что они будто обжигали меня. Я сжалась, внутри стало жечь, как будто что-то загорелось. Из глаз лился дождь. Солёный. Теплый. Бесконечный. Но я не издавала ни звука. Только мычала, глухо, как будто это был кто-то другой. Меня положили на большой, холодный камень. И очень твёрдый. Я пыталась пошевелиться, но тело не слушалось. С меня сняли одежду. Холод пронзил до костей. Мне стало страшно, как никогда. Передо мной стоял старый мужчина. Он смотрел прямо в меня — взглядом, от которого хотелось исчезнуть. В его глазах было… сожаление? Или отвращение? Или… страх? Будто он увидел в моих глазах собственную смерть. Он что-то бормотал. Медленно. Громко. Будто заклинал. Рядом кто-то держал блестящий предмет. Свет в нём отражался, и это сверкание было каким-то злым. Я узнала его — у нас дома мама таким режет еду. Но здесь не было еды. И запах был другой. Пахло дымом, потом и чем-то острым, железным. Я испугалась. Я просто хотела домой. Меня снова подняли. И тот блестящий предмет начал приближаться. Он был острым. Очень острым. Я не понимала, что он будет делать — но тело уже знало. Оно сжалось. И вдруг — боль. Острая. Раскалывающая. Как будто мою спину разорвали пополам. Я не поняла, как это произошло. Но я закричала. Так громко, что даже сама испугалась. Такой голос не мог принадлежать мне. Он был огромным, как небо. Он пронзил всех вокруг — и люди попадали. И в этот момент… Солнце исчезло. Небо стало тёмным, как ночью. Словно луна его закрыла. Тьма упала на землю. А потом… Стало тихо. Я, наверное, уснула. На глазах проступили слёзы, когда я вспомнила ту боль. Шрам на спине будто снова раскололся — эхом, воспоминанием. Что произошло дальше, я не знала. Но после этого меня перестали называть «проклятой». Потому что стали называть «меченой». Слухи ходили разные. Люди обходили меня стороной. Говорили — «украденная жертва». Говорили, меня хотели принести в жертву, но кто-то подоспел вовремя, и меня не убили, как планировали. Лишь окропили кровью ритуальный камень. Ритуал не завершился. А я — живая — была тому доказательством. Родители не хотели больше иметь со мной ничего общего. Они заключили брачную сделку с семьёй торговца свиньями — лишь бы избавиться. Лишь бы вычеркнуть это пятно из своей жизни. Спасло меня только одно: во мне обнаружили духовные силы. И ещё — какая-то нелепая удача. То, что я вообще дожила до этого возраста. Я никогда не болела. Меня не брала хворь. Я не умирала, даже недавнее падение с обрыва… И именно это пугало всех сильнее всего. Точно так же, как тогда. Я поднялась. Ветер уже утих, но внутри него будто остался голос прошлого. Медленно стерла ногой свои детские рисунки в пыли. Иногда мне казалось, что в те минуты — когда я вспоминала мешок, глаза толпы, лезвие — я проваливалась в безвременье. Как будто время рядом шло, но меня оно не касалось. Мог пройти час. Или день. Или целая жизнь. Надо идти. Джия, наверное, уже ждёт.