Часть 36

Джие так и не дали выходной. Хоть её и повысили, она всё ещё оставалась в самом низу служебной лестницы — без прав, без свободы придворных слуг. Поэтому, когда в конце недели всем заклинателям на обучении дали несколько часов отдыха после изнурительных тренировок, где нас будто намеренно гнали на износ, я, не теряя ни минуты, мигом сбежала на рынок. В одиночку. Выберу ей подарок сама. Пусть будет сюрпризом. Хотя на самом деле я расстроилась. У меня никогда не было настоящих друзей. Я не знала, что значит болтать с кем-то, смеяться, примерять украшения на рынках, щуриться на солнце, пробуя горячую уличную еду. Я думала, что в этот раз всё будет иначе. Что хоть раз в жизни я смогу жить, как другие девушки. Что будет тепло, будет радость. Как тогда, с Вэй Ином… Стоило вспомнить его — сердце сжалось до боли. Так быстро, что я едва не запнулась на ровном месте. Сколько бы я ни делала вид, будто всё в порядке — мы не сможем быть вместе. Я притворяюсь мужчиной. Он дружит с мужчиной. И правду я не смогу раскрыть никому. Ни ему. Ни другим. Стоит только кому-то узнать — меня выгонят. И слухи растопчут не только меня, но и всех, кто был рядом. Даже здесь, в Ланьлине, мне нельзя быть собой как мне хотелось бы. Настроение, как рукой сняло. Помимо того, что все вокруг ходили с угрюмыми лицами, ожидая чего-то страшного, что война вот-вот постучит в дверь, я сама еще сверху добила себя мыслями о нём. День, на который я возлагала такую наивную надежду, перестал казаться умиротворённым. Стремительно наступающая весна больше не радовала глаз. Может, хотя бы покупками удастся отвлечься. Я направилась на центральную площадь, где с каждым днём народу становилось всё больше. После начала войны беженцы хлынули со всех близлежащих земель, с окраинных поселений, спасаясь от ужаса Цишаня. Появилось множество бездомных — голодных, оборванных, просящих подаяние детей и взрослых. Мест на всех не хватало. Те, кто мог позволить себе оплатить комнату, ютился в постоялых дворах. Остальным оставались улицы. Люди бежали в спешке, бросая дома, пожитки, иногда даже родных. Всё смешалось в одну бесконечную череду отчаяния. Атмосфера была тяжёлой, тягучей, как смола. Казалось, страх витал в самом воздухе, проникал в каждую трещинку, в каждый взгляд. Все молча задавались одним вопросом: «Что решит Ланьлин?» Насмотревшись на эту удручающую картину, я почувствовала, как внутри защемило. Мне стало стыдно за то, что я пришла сюда, чтобы тратить деньги на подарки, когда вокруг так много тех, кому не на что купить даже кусок хлеба. Я твёрдо решила: после покупок разменяю пару золотых и серебряных монет — и отдам голодающим. Направившись в ряды тканей и одежды, я искала для Джии красивое ханьфу — такое, чтобы она могла носить его на прогулках или надеть, когда отслужит свой срок и, возможно, найдёт себе хорошего мужа. Я искренне желала ей счастья. Хоть наше тесное общение длилось не так уж долго, я чувствовала к ней тепло — как к младшей сестре, которой у меня никогда не было. Хотелось о ней заботиться так, как она заботилась обо мне. Я выбрала для неё персиковое ханьфу с высокой юбкой — в тон нежным розовым цветам китайских персиков, которые напоминали мне её милое, чуть детское выражение лица, когда она улыбалась. В придачу к нему я подобрала заколку для причёски: изящную, украшенную маленькими цветами. В её возрасте уже полагалось носить причёску, показывая статус незамужней девушки, а не ходить с распущенными волосами. Этот наряд был бы ей очень к лицу. Обрадовавшись покупке — будто бы выбирала подарок самой себе, — я почувствовала, как настроение поднимается. Где-то глубоко внутри появилась тонкая нить зависти: доброй, но немного грустной. Может быть, однажды и я смогу открыто носить такие красивые вещи. Смогу быть собой. Смогу с гордостью называть себя женщиной-заклинателем. Я ещё долго бродила среди лавок, рассматривая всевозможные украшения, ткани, мелочи, мечтая о будущем. Эти мысли держали меня на плаву, помогали хотя бы на короткий миг не думать о войне, о страхе, о том, что жило во мне. Будто я жадно наглатывалась воздуха — прежде чем снова погружаться ко дну. Разменяв деньги, я вернулась на центральную улицу, где бедняков было больше всего. Прижимая к боку бамбуковую корзину с покупками, другой рукой я аккуратно отсчитывала по монете каждому, к кому подходила. — Храни тебя Боги, юный дася! Спасибо большое! — люди смотрели на меня с благоговением в глазах, будто я была единственной, кто обратил на них внимание. Мне стало даже немного неловко. — Не за что, пожалуйста, будьте здоровы, — отвечала я одному. — Не за что, пожалуйста, купите себе что-нибудь поесть, — другому. — Не за что, надеюсь, вам хватит на еду, — третьему. Я отвечала почти каждому. Оставлять их без слов казалось неправильным, неуважительным. Особенно, когда все эти люди оказались здесь не по своей воле. Потеряв дома, семьи, привычную жизнь. Каждая протянутая рука, каждый взгляд напоминали мне: в любой момент любой из нас может оказаться на их месте. Меня окликнул знакомый голос: — Чем ты тут занимаешься? Я удивленно обернулась. Позади стоял молодой господин Цзинь в сопровождении стражи. Я быстро поклонилась: — Здравствуйте, молодой господин Цзинь. Я хотела… помочь. Накормить людей. — Подойди сюда, — велел он коротко, тоном, не терпящим возражений. Я бросила взгляд на бедняков, которые стояли рядом, молча, с надеждой в глазах, и снова повернулась к нему. Словно оказалась меж двух огней, разрываемая долгом и жалостью. Но ослушаться наследника я не могла. Особенно на виду у всех. Я послушно подошла ближе. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — его голос был резким, холодным. Я растерялась. — Я… просто хотела дать им поесть. Тут ведь дети… — И ты решила размахивать монетами в официальной одежде заклинателя Ланьлиня, перед сотнями людей? — его глаза сузились. — Ты хоть на секунду подумала, к чему это может привести? Я сжала пальцы на ткани рукавов, молча глядя в землю. — На политические уроки ты, видимо, не ходила. Или решила, что тебя это не касается? — в его голосе сквозило разочарование. Он сделал паузу, глядя прямо в меня, словно проверяя, пойму ли я хоть что-то. — Или мне объяснять: сейчас ты не просто Лян Анлин. Сейчас ты — лицо ордена. И каждое твоё действие — это не только твоя личная прихоть, это поступок от имени Ланьлина. Запомни это. И запомни цену. Его слова были холодными, как удар по лицу. Я потупила взгляд, закусив губу от стыда и внутренней злости. Но смолчать не смогла. — Молодой господин, я действительно не изучала политику… — тихо сказала я. — И не потому что не хотела. А потому что не умела ни читать, ни писать. Я замялась — но, странным образом, в его взгляде не было презрения. Только ожидание. Поэтому я осмелилась продолжить: — Но как я не знала политических законов, так и вы не знаете, что такое голод. Когда желудок прилипает к спине, а камни под ногами кажутся вкуснее хлеба. Я подняла голову, встретившись с ним взглядом. — Когда ты сам когда-то выл от пустоты внутри — трудно пройти мимо. Слова дрожали. Но я удержала их. Удержала себя. Я продолжила, пока внутри всё ещё теплилась храбрость: — Вы росли в столице. В самом богатом ордене. У вас всегда было что поесть и во что одеться. А в деревнях… всё зависело от урожая. От удачи. От милости Небес. Когда годы были плохими — еду приходилось экономить. Иногда — голодать. Он молча слушал меня. Его лицо оставалось непроницаемым, но я уловила лёгкую тень в его глазах — растерянность, что он не сразу смог скрыть. Был ли он в шоке от того, что я снова спорила с ним, словно с равным? Или от того, что услышал часть жизни, о которой прежде только догадывался? А может, и то, и другое. Я набрала воздуха в грудь и закончила: — Поэтому мне стало жалко этих людей. Тех, кто побросал всё и бежал сюда сломя голову. Потому что я знаю, каково это — не иметь ничего. Ни монеты в кармане. Ни надежды в сердце. Я не ждала ответа. И тем более — понимания. Но промолчать не могла. Правитель, не знающий жизни своего народа, рано или поздно становится тем, кем был его отец. Я могла быть слишком прямой — но молчание здесь было бы преступлением. Но неожиданно он заговорил: — Если я и рос в столице, это не значит, что я не знаю, как живут за её пределами. — Его голос был твёрдым. — Но это не оправдывает бездумные поступки. Твои намерения могли обернуться бедой. Он прошёл мимо меня. Прямо, уверенно, как всегда. Подошёл к толпе голодающих. Из-за пазухи он достал мешочек — не очень большой на вид, но судя по тому, как он звякнул в его руке, увесистый. С ловкостью бросил его к ногам старшего среди бедняков. — Здесь хватит и на еду, и на ночлег. Разделите честно. И не вздумайте обманывать своего господина. Толпа замерла, не веря глазам. А я осталась стоять на месте — теперь уже я была в шоке. — Спасибо! Спасибо, молодой господин Цзинь! — раздались со всех сторон голоса. — Да хранят вас Боги и весь Орден! Спасибо! Он лишь коротко хмыкнул в ответ и, не оборачиваясь, зашагал прочь. — Довольна? — бросил он через плечо, проходя мимо меня, будто между прочим. Его тон был почти равнодушным, но почему-то в нём слышалась странная напряжённость. Я быстро пошла за ним. — Молодой господин… — слова застревали в горле. Мысли крутились вихрем, а лицо оставалось удивленным и шокированным. Но всё-таки я заставила себя произнести: — Спасибо… Он не ответил. Даже не обернулся. Но мне показалось — нет, я почти была уверена — что его плечи едва заметно дёрнулись, когда он услышал мою благодарность. Мы шли молча. Я смотрела на его спину, на силуэт, вырезанный чёткими линиями в свете заходящего солнца. И внутри меня клубились мысли: «Что это вдруг на него нашло?..» Цзинь Цзысюань, который обычно и бровью не ведёт, если что-то не касается лично его, вдруг помог беженцам. Дал им деньги. Причём немалые. И ведь вначале — он совсем не собирался этого делать. Я сама видела. Только после разговора со мной… Мысль вспыхнула внезапно. Жгучая, болезненная: Он сделал это… из-за меня? Сердце сжалось. Неловкость, тревога медленно заползли под кожу. Ему что-то нужно взамен? Как Мэн Яо? Я не могла поверить в это, глядя на его спину — такую прямую, упрямую. В его жестах не было подлости. Но страх… страх уже поселился внутри, сжал горло. А если я ошибаюсь? А если нет? Холодный пот скатился по шее. Я шла за ним, не зная, к чему приведёт этот день — и этот странный, тревожный поворот между нами. Внезапно он остановился и взглянул на меня вполоборота. — Подойди. Сердце глухо бухнуло в груди. «Ну вот… Я так и знала. Просто так никто ничего не делает». Я медленно подошла, внутренне готовясь услышать… что угодно. Но когда он заговорил, шок на моём лице породил целую бурю эмоций, сплетённых из недоверия, удивления и чего-то ещё, неведомого. — Глава ордена… — начал он, и было видно, с каким трудом ему даются эти слова. — В общем… — он прокашлялся, словно отгоняя что-то застрявшее в горле, — я хотел извиниться. За главу ордена. Он говорил это так неуклюже, будто сам не верил, что произносит подобное. — Он… — Цзинь Цзысюань сжал кулаки, — он не счёл нужным упомянуть тебя на церемонии. Но это не значит, что твои заслуги остались незамеченными. Он отвернулся, будто ему было неловко даже смотреть на меня, и надувался, словно мальчишка, признанный виновным. И всё же — эти слова… Они ударили по сердцу сильнее, чем любая награда. Всё напряжение, весь холод последних дней будто бы чуть растаяли. Кто-то… хоть кто-то видел меня. — Молодой господин… — я поклонилась. Мой голос был другим. Не ровным, не осторожным. А тёплым, тихим. Почти как у обычной девушки, тронутой неожиданной добротой. Не как у заклинателя. Не как у солдата. Просто как у человека, которому впервые за долгое время захотелось верить. Может быть, он когда-нибудь даст мне свободу. Возможность уйти отсюда, чтобы жить так, как я хочу — не подчиняясь никому, не скрываясь за чужим именем, не играя в кого-то другого. Стать собой. Просто собой. Эта мечта была слишком дерзкой, чтобы верить в неё всерьёз. Но именно поэтому она теплилась в сердце упрямо, как огонёк на ветру, который ни один шторм не может задуть до конца. Он развернулся, продолжая идти, и я украдкой заметила, как он тяжело выдохнул. Выдох был таким глубоким и неловким, что даже кончики его ушей покраснели. Мне стало его немного жаль — эта тяжесть в движениях, это тщетное старание сохранить лицо напомнили, что он, как и все мы, всего лишь человек. Но вместе с жалостью я ощутила что-то ещё — странное, тихое тепло. Нечто тёплое, почти щемящее, как тонкий лучик света сквозь серое облако. Я поймала себя на том, что невольно улыбаюсь. Тихо, почти незаметно для самой себя. Потому что в этой неуклюжей попытке извинения было больше человечности, чем во всех высоких речах, что я слышала от него раньше. И в этом неловком движении я увидела то, что тщетно пыталась найти здесь в других: искренность. Настоящую, живую, без масок и регалий. Может быть, я ошибалась в нём. Может быть, он всё-таки не такой, как остальные. Не как его отец. Не как Мэн Яо. Может быть, в нём есть ещё что-то. Что-то, за что можно было бы держаться, даже если весь остальной мир рушится. Мы шли к Башне Кои, и воздух вокруг был тяжёлым, будто перед грозой. Молчание повисло между нами — вязкое, гнетущее, как плотная тень. С каждым шагом я всё сильнее чувствовала, как ускользает тот редкий момент тепла, который только что согрел душу. Я уже искала слова, чтобы поскорее откланяться и уйти. Спасти это чувство внутри себя, спрятать, не дать растоптать суетой и холодом реальности. Но прежде чем я успела что-то сказать, к нам подбежал заклинатель. — Молодой господин Цзинь! — запыхавшись, тяжело дыша, словно искал его не первый час, проговорил заклинатель. — Господин, вас срочно требуют в цзинши! Пожалуйста, идемте скорее! Все вокруг напряглись. В нынешней ситуации каждая срочная весть могла означать худшее. — Что случилось? — в голосе Цзинь Цзысюаня прозвучало волнение, он тут же положил руку на меч, готовый в любой момент вступить в бой. — Пришло срочное послание от ордена Цишань Вэнь! — заклинатель уже отходил в сторону, будто приглашая всех поспешить. — Пойдемте скорее! Общее напряжение чуть ослабло: в воздухе будто разом стало легче дышать. Никто не обольщался — тревога никуда не делась, — но всё же это было не нападение… пока. В памяти сразу всплыли последние страшные вести, пришедшие из Гусу. Цишань Вэнь, не дождавшись мирного решения, окружили Облачные Глубины, требуя выдать тайные свитки техник игры на струнных и духовных инструментах. После отказа началась кровавая бойня. Главу ордена тяжело ранили — его каналы духовной силы были разрушены. Множество адептов погибло, Облачные Глубины сожгли дотла, не щадя ни святынь, ни артефактов. Священная библиотека и древние магические свитки были уничтожены вместе с храмами. И что было особенно чудовищно — захват младшего из братьев Лань в плен. Про старшего… с тех пор не пришло ни одной весточки. Ни слухов, ни донесений. Только тишина, от которой внутри холодело. Конечно, все теперь опасались, что Ланьлин может стать следующим. Никто не знал, где прячется Первый нефрит. Никто не знал, жив ли он вообще. Цзинь Цзысюань коротко махнул рукой, отпуская стражу — и меня заодно. Мне тоже следовало идти своей дорогой. Но я видела: его шаги стали быстрее, тяжелее. Просто так посыльный не требовал бы срочности. Просто так Глава Ордена не вызывал бы его к себе. Что-то происходило. Что-то приближалось. Сердце сжалось в груди, а ноги сами двинулись следом за молодым господином. Я не хотела оставаться в неведении. Не хотела быть куклой, которой лишь бросают короткие приказы. Решение родилось мгновенно: идти за ним. Узнать правду. Как бы горька она ни была.