Часть 38

Я сглотнула. Ком в горле не исчезал с самого начала пути. Мы стремительно неслись на мечах к границам ордена Ланьлин Цзинь — к добровольному плену. Самому унизительному, самому бессловесному, как если бы ты сам привязывал себе верёвку на шею. В голове не прекращался гул мыслей: «Что мне делать?» «Что такого я должна узнать, чтобы освободить молодого господина?» Ответа не было. Поэтому я всё чаще смотрела вперёд — на его спину. Он держался прямо, с привычной самоуверенностью. Будто бы сам делает одолжение Цишаню, летя к ним в пасть по своей воле. Его горделивая осанка говорила это за него лучше любых слов. Стойкая, непреклонная, вызывающая. А моя… Моя осанка, если можно её так назвать, всё больше склонялась к земле. Плечи сдавило, грудь будто сжало стальными руками. Меня мутило от напряжения. Я хотела просто исчезнуть. Свернуться клубком где-нибудь в забытом углу мира, где никто бы больше не тронул меня ни словом, ни делом, ни приказом. Но я не могла. Сила воли — единственное, что удерживало меня на мече, единственное, что не позволяло упасть. Рядом со мной летели ещё трое заклинателей. Тех, кого лично отобрал Мэн Яо, с одобрения главы. Среди них были Цзинь Бэй и Гао. Мы сопровождали молодого господина как охрана, как гарантия его безопасности. Мы — те, кто должны были в случае чего умереть за него. Я никак не могла понять, почему из всех адептов выбрали этих. Гао — ладно. Его массивная фигура и владение наньдао делали его отличным бойцом. Он мог одновременно сдерживать натиск и выпускать импульсы духовной энергии, сбивая врагов с ног. Пусть на Священной Охоте он и опростоволосился, сам факт его участия всё же говорил о чём-то. Его присутствие рядом с молодым господином ещё можно было объяснить. Но Цзинь Бэй? С какой стати? Или он за это короткое время успел найти себе покровителя? Кто-то, кто замолвил за него словечко перед Цзинь Гуаньшанем или Мэн Яо? Это оставалось загадкой. Он и сейчас выглядел как всегда — полуразвалившийся, самодовольный, с ленивой усмешкой. В его взгляде читалось то самое: я что-то знаю, а ты — нет. И что бы он ни знал, просто так он этим точно не поделится. Такие, как он, всегда что-то копят про запас — чужие секреты, слабости, долги. Всё, что можно обернуть в свою пользу. Третий из сопровождающих был мне вовсе незнаком. Ни имени, ни клана. Познакомиться времени не было, да и настроение — соответствующее: каждый был занят тем, чтобы не выдать свою тревогу. Никто не знал, что нас ждёт. Все понимали, куда мы направляемся: в пасть врагу. А пасть эта могла захлопнуться в любой момент — и тогда ни следа от нас не останется. Мы пересекали территорию бывшего малого ордена Лэйху Сэ. Сейчас эта земля уже принадлежала Цишаню. Всех, кто хотел выжить и обладал духовной силой, заставили присоединиться к армии Вэня. Так Вэнь Жохань наращивал свою мощь — подчиняя один Орден за другим и превращая остатки других школ в послушных солдат. Мы не могли им противостоять. Никто не ожидал, что война вспыхнет так внезапно — и будет набирать обороты столь яростно, что нас вынудят ставить под угрозу жизнь самого наследника ордена. Гусу Лань уже стал кровавым примером того, что значит не подчиниться. И нам всем было ясно: следующими можем быть мы. Нас встретил патруль Цишаня. Как только они разглядели в нашей группе Цзинь Цзысюаня, один из них свистнул — и над холмами тут же поднялись ещё заклинатели. Шестеро. Конвой. Нас решили сопровождать, будто мы беглые преступники, а не представители самого богатого ордена на континенте. Хотелось плюнуть им под ноги. Грязное чувство накрыло с головой — липкое, горькое, унизительное. Остальные тоже явно были не в восторге от такого «приёма», но быстро сглотнули недовольство. Против всей армии Цишаня пятеро — не сила. Недовольство приходилось прятать глубже, подальше, пока не представится случай его вытравить. Такого унижения я себе даже представить не могла. Я всё чаще косилась на молодого господина. Что он чувствует? Наследник ордена, воспитанный в роскоши, выросший в восхищении и почёте — и теперь его ведут в плен, как заложника. Рядовые солдаты Цишаня позволяют себе насмешливые взгляды, полные презрения. Но он будто бы их вовсе не замечает. По его осанке, по прищуру глаз — читалось ясно: для него они ничто. Просто пыль под ногами. И, пожалуй, именно это больше всего и бесило их. Цзысюань не спорил, не сопротивлялся, не унижался. Просто не считал их достойными даже злости. А у тех, кто был пьян от собственного мнимого могущества и безнаказанности, такое отношение вызывало только одно — желание прижать к земле. Пролетая над Лэйху Сэ, сверху было видно, насколько сильно пострадали деревни. Выжженные поля, разрушенные дома и храмы. Бордовые реки — как шрамы на теле земли. Реки жертв. Тех, кого поклялись защищать, а потом сожгли заживо. Смотреть на это без содрогания было невозможно. Сколько жизней, сколько судеб уничтожено за считаные дни? И ради чего? Ради мнимого величия одного ордена, страдающего от комплекса неполноценности. Когда мы приблизились к границам Цишаня, в памяти вспыхнули картины всего месяц назад: тогда мы летели на Священную Охоту, полные надежд, с жаром в груди, мечтая доказать свою силу и добиться признания. А теперь… всё иначе. Теперь — на «убой». Не физический, но моральный. Кто ты, если тебя берут в плен — и ты не в силах ничего изменить? Лишь жертва. Символ слабости. Нас передали в руки новому отряду стражей, и свежие заклинатели, сменившие первых, с удовольствием подхватили унизительную игру: — Молодой господин Цзинь, как вам приёмчик? Можем сделать его ещё теплее, ха-ха-ха! — От моего меча вмиг жаром обойдётесь, только скажите, ха-ха-ха. Цзинь Цзысюань хранил молчание. Лишь еле заметно хмурился, будто всё ещё пытался сохранить лицо. И хотя он внешне держался с достоинством, мне казалось — внутри его разъедала тошнота. От бессилия. От того, что он — наследник одного из величайших орденов — вынужден был согласиться на это ради мира. Ради безопасности своей земли. И, наверное, именно эта безысходность жгла сильнее насмешек. Потому что никто из нас не знал, сколько нам предстоит пробыть в этом месте. И кем мы выйдем отсюда, если вообще выйдем. Когда мы прибыли в резиденцию, все прекрасно понимали: к нам будут обращаться как к скоту. Ни звания, ни происхождение теперь не имели значения. Гостевые покои, где когда-то принимали нас с почётом, теперь обернулись затхлой казармой, приготовленной специально для пленных. Плевать — наследник ты, заклинатель или простой слуга. Здесь ты — никто. И тебе обязательно об этом напомнят. Не раз. Нас подвели к угрюмому зданию с узкими, зарешеченными окнами, выходящими всего на одну сторону — на глухой внутренний двор. Помещение было просторным, но мрачным. Внутри стоял спертый воздух, пропитанный сыростью и старыми обидами. Свет почти не проникал, стены были промозглые, а сквозняки резали, как ножи. Каменные полы были холодны и покрыты грязью, доски кое-где прогнили, словно само здание давно хотело рухнуть и погрести нас под собой. На полу лежали цибо — простые подстилки на соломе. Кое-где валялись сломанные, прибитые к полу столы, будто бы нас заранее предупредили: ничего своего, даже пространства, вам тут не положено. В дальнем углу сидел заклинатель. Его белые, траурные одежды были испачканы землёй и кровью. Он лишь мельком взглянул на вошедших, кивнул — и снова отвернулся. Его некогда спокойное, почти безмятежное лицо теперь было хмурым, будто бы застывшим, и болезненно бледным. Второй молодой господин Лань. Из противоположного угла донёсся голос — одновременно с ноткой удивления и облегчения: — Молодой господин Цзинь! Вы тоже здесь? — заговорил Не Хуайсан. — Как же я рад… рад, что здесь не один. С вами и с молодым господином Ланем… рядом с вами мне не так страшно. Мы поклонились обоим. Даже здесь, в пыльной казарме, среди грязных соломенных подстилок, правила приличия никто не отменял. Иерархия сохранялась — она была как дыхание: привычная и неотступная. Лань Ванцзы оставался отстранённым. Даже более, чем обычно. На его глазах разрушили Облачные глубины. Бог знает, сколько людей он потерял в ту ночь — братьев, наставников, учеников… Наверное, именно поэтому его никто не трогал. Даже самые несдержанные предпочитали молчать — слишком жива была рана, чтобы прикасаться к ней. Напротив, весь в тревоге и возбуждении, не умолкал Не Хуайсан. Казалось, всё помещение словно разделилось на две половины: одна — траурная, неподвижная, погружённая в скорбь; другая — живая, шумная, полная суеты и нерешительности. — Ох, вы себе не представляете, как разозлился мой брат, когда получил это послание! — вздохнул он с драматичным взмахом рук. — Я так испугался его гнева, что сам хотел испариться из нашей резиденции! Затем его взгляд упал на меня — и лицо тотчас просветлело: — О! Лин-сюн! Ты тоже здесь?! Как хорошо! Как я рад тебя видеть! На мне мгновенно повис взгляд Цзинь Цзысюаня. Тяжёлый, оценивающий, с тонким укором. В нём будто бы читалось: «И когда это ты успела сблизиться с младшим господином Не, раз он зовёт тебя Лин-сюн?» Я опустила глаза и ответила сдержанно, вежливо, слегка поклонившись: — Приветствую, Второй господин Не. Хотелось бы, чтобы мы встретились при иных обстоятельствах. Мои спутники тут же переглянулись, а кто-то — косо посмотрел на меня. Вежливость в их глазах явно уступала месту подозрению. Под неспешные разглагольствования Не Хуайсана, лишь краем уха улавливая поток его тревожных рассуждений, я отошла выбрать себе цибо. Хотелось залечь в самый дальний угол и, ни в коем случае, не оказаться между Гао и кем-нибудь ещё. С такими соседями — глядишь, и придушат во сне. Я уже выбрала подходящее место, собираясь бросить туда свои вещи, как вдруг меня пригвоздил к месту голос Цзинь Цзысюаня: — Этот мой. Твой — рядом. — Он указал на цибо прямо подле себя. Внутри я беззвучно всхлипнула. «Ну вот. Только этого не хватало…» Расстояние между матами было всего в несколько цуней — почти вплотную. Соседство казалось слишком тесным даже по меркам тесной казармы. «Дерьмо! Хоть бы не Гао! Хоть бы не Гао был рядом…» — мысленно молилась я, сжав зубы. Хвала всем Небожителям, Гао устроился у противоположной стены — ближе ко входу. Тогда-то до меня и дошло: его, как и остальных, явно проинструктировали заранее. Если меня выбрали по своим причинам, то им велели охранять наследника — даже ценою собственной жизни. А значит, Гао и встал ближе всех к выходу — на случай, если кто-то попытается прорваться внутрь. А Цзинь Цзысюань, напротив, устроился в углу — подальше от входа, там, где безопаснее всего. Теперь я поняла, почему он выбрал именно тот цибо. И мне стало неловко. Даже немного стыдно, что в первую очередь я подумала о себе, а не увидела общего плана. Цзинь Бэй расположился рядом с заклинателями из ордена Не. Их тоже было четверо — сопровождающие для Не Хуайсана. Что, впрочем, неудивительно: их второй господин, кроме как размахивать веером, особо ничем не славится. До сих пор удивляюсь его бесстрашию — в каком-то искаженном, отчаянном смысле. Не уметь ничего и всё же оказаться на Священной Охоте — на такое нужно мужество. Или безумие. Возможно, оба. Хотя если взглянуть на братьев Не, они и правда как инь и ян: один — преисполнен жизни, напора, агрессии. Другой… ну, что-то очень противоположное. Иньской коварности в нём вроде бы нет — но, кто знает. Может, за этим невинным помахиванием веера скрывается куда больше, чем кажется на первый взгляд. Рядом с Гао устроился на своём цибо наш четвёртый спутник — тот самый, чьего имени я до сих пор не знала. Когда все наконец заняли свои места, на казарму словно опустилась тяжесть. Воздух пропитался молчаливым напряжением. Все сидели молча, хмуро, за исключением одного Не Хуайсана — ему, кажется, было невмоготу молчать. Не нужно было слов, чтобы понять: каждый думал об одном и том же. Что с нами будет? На что пойдут псы из ордена Вэнь? Как долго всё это продлится? И не была ли сама идея — отправить в заложники наследников — ужасной ошибкой? Ответов не было. Только бесконечное, гнетущее неведение, раздирающее душу, как ногти по загноившейся ране. Я думала лишь об одном — где, как и что именно мне нужно узнать, чтобы добыть по-настоящему весомую информацию и как можно скорее вернуть Цзинь Цзысюаня домой. Нас поселили не в гостевые покои, а в барак — просторный, но скудный и сырой. Его охраняли двое заклинателей. Кроме общей спальни, был лишь небольшой туалет и комната с бочками для купания. Всё. Ни запасных выходов, ни лазов. Миниатюрные окна — даже если и вылезти, то точно не незаметно. На моих плечах лежал груз невыносимой тяжести. Не просто задание — жизнь наследника Ордена. И если я не сумею ничего предпринять… то разменной монетой, я знала, станет моя жизнь. Так мы и просидели, каждый в своей тени, каждый в тишине — до самого вечера. Свет в окнах начал угасать, казарму окутал мрак. В полумраке уже не разобрать лиц, только глаза — горящие злобой, страхом, яростью — напоминали: никто здесь не спит. Все помнят. Все ждут. Все мечтают о мести. Вскоре к нам пришли слуги — разжечь лампы и хоть как-то рассеять сгущающуюся темноту. Следом принесли еду. Ничего особенного: рис с овощами и курицей, приправленной сычуаньским перцем. Не тот приём, что был месяц назад — без угощений, без вин, без шелковых скатертей. Но, по крайней мере, нас не морили голодом. И на том спасибо. Хотя… если всё и дальше будет происходить лишь в пределах этой казармы, без возможности выйти наружу, долго так не выдержать. Недолго и поехать головой — сначала от духоты, потом от скученности, потом от искажения ци. Особенно когда ты одна женщина среди группы мужчин, которые до сих пор не ведают, что среди их «сосисочной группы» затесался совсем не тот, за кого они тебя принимают. После ужина некоторые разговорились. Одни — о том, как отомстят заклинателям Вэнь, и какими методами будут «выбивать правду» из тех, кто встанет им на пути. Другие жаловались на судьбу и обстановку. Только Лань Ванцзы и Цзинь Цзысюань держались в стороне. Один — как монах, мёртвенно спокоен, будто его не касалась ни здешняя сырость, ни происходящее. Другой — холодный, словно мрамор, просто не считал нужным разговаривать с кем бы то ни было. Я тоже не хотела никого слушать. Ни страданий, ни гнева, ни бахвальства. У меня в голове и без того гудело от собственных тревог — лишних голосов было не нужно. Странно было — адептов Юньмэна здесь не оказалось. Ни одного. Может, их не поставили перед теми же условиями? Или, что страшнее, с их орденом произошло то же, что и с Гусу?.. Сердце сжалось. Завыло — тихо, беззвучно, но больно, как волк, что каждый вечер поднимает морду к луне, зная, что она никогда ему не ответит. Я переживала за него. Слишком сильно. Даже поймала себя на безумной мысли — что, будь он здесь, рядом, пусть даже в той же ловушке, мне было бы… легче. Просто потому, что я бы знала — он жив. Что он передо мной. Что я могу видеть его. А не тонуть в страхах и догадках, разрывающих разум в клочья. Время будто застыло. Тянулось вязкой, мутной тишиной, в которой я пожирала себя изнутри — каждую мысль, каждую догадку, каждое «а что если» вычерпывая, как воду из треснувшей лодки. Здесь некуда бежать. Ни к тренировкам. Ни к Джии. Ни к вину, которое можно было бы утащить и глотнуть втихомолку. Ничего. Ни одной зацепки, ни одного убежища, чтобы отвлечься, унять. Ненавязчивая болтовня других заклинателей, в основном тех, что терпеливо выслушивали и утешали своего тревожного молодого господина, не успокаивала. Наоборот — бесила. Истязала своей поверхностностью, напоминала, что весь этот шум — лишь фасад. А под ним всё то же самое. Паника. Страх. Ожидание. На улице уже стемнело, и время близилось к полуночи. Но спать никто не собирался — все были настороже, слишком напряжены. Мысли подкрадывались к каждому: «а вдруг зарежут ночью?» И если уж так, то лучше умереть с мечом в руке, чем быть прирезанным, как свинья на убой. Я сидела у своего цибо, уставившись в одну точку, и не заметила, как начала грызть ноготь. Ко мне подошёл Цзинь Бэй. — Вкусно? — негромко спросил он. — А? — Ногти вкусные? Только тут я обратила внимание, что мой большой палец действительно во рту. Цзинь Цзысюань тоже повернул голову в нашу сторону, посмотрел — и тут же отвернулся с выражением чистого отвращения на лице. — Чего тебе? — буркнула я, вынимая палец и пряча руки в рукава. — Да так, — пожал плечами Цзинь Бэй. — Хотел поинтересоваться, как поживает наша бесстрашная шимэй. Всё-таки мы сейчас в логове зверя… Он произнёс это почти шёпотом, наклонившись к самому моему уху. — Тише ты! — прошипела я. — Думай, что говоришь! Здесь повсюду уши, и если ты проболтаешься — будет хуже и тебе, и мне. Ты вообще помнишь, о чём нас предупреждали в ордене? — Помню, — ответил он, лениво ухмыльнувшись. — Просто ты так мило заводишься, когда злишься. Не мог удержаться. Он провёл по мне коротким, насмешливо-оценивающим взглядом. Я уже застонала про себя. — Иди лесом, Цзинь Бэй. Поболтай лучше с Гао или тем другим заклинателем. — Му Ли. — Что, дерево? — Нет, его имя — Му Ли. — А, ясно. Спасибо за информацию, — промычала я, будто выдавливая из себя каждое слово. Он ещё посидел рядом минуту-другую, затем, не сказав ни слова, встал и ушёл так же, как появился. Диалог был странным, ни о чём. То ли ему действительно не с кем поболтать, то ли он просто развлекается за мой счёт. Хотя в этой мрачной тюрьме, где даже стенам скучно, может, и правда ищет хоть какую-то отдушину. Но должна признать: пусть ненадолго, но его пустая болтовня отвлекла меня от бесконечного потока мерзких мыслей. Пустота — это всё-таки лучше, чем то, что бурлит внутри. Хоть ненадолго — но тишина. Я прилегла, надеясь, что удастся хотя бы немного задремать. Может, усталость и тревога уйдут, хоть ненадолго, растворятся вместе с этим отвратительным, бесконечно длинным днём. В любом случае, если что-то случится — меня это стороной не обойдёт. Я проснусь. Или не проснусь вовсе.