Часть 46

СНАРУЖИ:

Плотный туман всё ещё окутывал гору, словно цепкие руки, не собираясь рассеиваться. Казалось, сама природа вступила в сговор с врагом: иньская энергия впиталась в воздух, замедлив всё вокруг, приглушив дыхание склона. Здесь не было ни шороха, ни ветра, ни звука — только вязкая, давящая тишина. Вэй Усянь первым выбрался из тоннеля, вскинул руку, останавливая остальных, и внимательно осмотрелся. Его взгляд скользил по молочной завесе, и даже он — всегда беззаботный — выглядел сейчас настороженным. Тишина была слишком плотной, слишком полной, будто гора не просто молчала — а слушала. Минуту спустя он подал знак: можно. Протянул руку Лань Ванцзи — и к удивлению, тот без лишних слов её принял. Остальные начали медленно выходить следом, ступая осторожно, будто земля под ногами могла исчезнуть в любой момент. — Осторожно, — предупредил Вэй Усянь, — туман слишком густой, не видно ни черта. Мы на горе, а значит, в паре шагов от нас может быть обрыв. Не Хуайсан мгновенно позеленел и прижался всем телом к каменной стене, будто хотел стать частью скалы. — Пока ещё не все выбрались, надо быстро решить, что делаем дальше, — продолжил Вэй Ин. — Во-первых, надо выбрать путь, который не приведёт нас обратно в тот долбаный лес с паутинами. А во-вторых, избежать встречи с патрулями ордена Вэнь — они наверняка будут поджидать нас, чтобы снова затащить в казармы и запереть как миленьких. Он усмехнулся, перекинул меч на другое плечо. — Ну, если кто-то вдруг хочет обратно — флаг в руки, я лично собираюсь поскорее умыть отсюда ноги. Ха-ха-ха! — Вэй-сюн, а куда ты пойдёшь? — Домой, конечно! — фыркнул он. — Или, может, Хуайсан-сюн мечтал по дороге заглянуть в какой-нибудь особое место? Он будто бы пропустил шутку Вэй Усяня, находясь в оцепенении: — До ордена Не путь неблизкий… — пробормотал Не Хуайсан, с явной тоской глядя на него. — Мы вдвоём не дойдём. Я не смогу… — Ладно, — легко махнул рукой Вэй Усянь. — Тогда двинем в Юньмэн. Там отдохнёшь, и отправим весточку господину Не. Он приедет, заберёт тебя. — Спасибо! Спасибо, Вэй-сюн! Я в долгу не останусь, честно! — Та ну, забудь, мне ничего не надо. Пока девушки выбирались из тоннеля, Не Хуайсан с чуть более уверенным видом подошёл к Лань Ванцзи: — Молодой господин Лань, а вы?.. Вы куда направитесь? — В Облачные Глубины. — Но… ведь их же… — Мой брат мог туда вернуться. Я должен его найти. Пока остальные приходили в себя, Вэй Усянь не терял времени даром — он уже разговаривал с заклинателями малых орденов, выясняя, знает ли ещё кто-нибудь местность ордена Вэнь так же хорошо, как он и Лань Ванцзи. Из тоннеля показался последний из оставшихся — молодой заклинатель, отряхивая с себя пыль и мелкие камни, спрыгнул на землю. За ним больше никто не вышел. — Эй, как тебя зовут? — Вэй Ин тут же подозвал его. — Мо Сань, молодой господин, — поклонился тот. — Мо Сань, а где заклинатель, который шёл за тобой? — За мной?.. Никого не было, молодой господин. — Вообще? — Вэй Усянь прищурился. — Я слышал, как кто-то лез за мной, но уже на первом повороте свернул влево и дальше его не видел. Может, он задержался. Давайте подождём, он, возможно, скоро подоспеет. Брови Вэй Усяня сошлись на переносице. Его взгляд стал резким, лицо — собранным. Без слов было ясно: внутри у него уже созрело решение. Он обернулся ко всем, и голос его прозвучал на удивление твёрдо: — Вам нельзя здесь оставаться. Если пауки вернулись в пещеру — они могут вылезти снова. Двигайтесь к озеру, в обход горы, оттуда — на юг, к Юньмэну. Те, кто хорошо знает местность, помогайте остальным. Лань Чжань тоже знает карту ордена Вэнь, но с его ногой не мешало бы подстраховать его на спусках. — Вэй-сюн, а ты? — встревожено спросил Не Хуайсан, и в его голосе прозвучало то самое: «не уходи». — Я вернусь, — отозвался тот просто. — Пойду посмотрю, где застрял Лин-эр. Он перевёл взгляд на Лань Чжаня и добавил: — Если вдруг нас не будет — идите в Юньмэн. Мы постараемся догнать вас. — Хорошо. Будь осторожен, — коротко кивнул Лань Ванцзи. И, не дожидаясь больше ни вопросов, ни прощаний, Вэй Усянь снова скрылся в темноте пещеры.

ВНУТРИ:

— Ш-ш-ш-ш-ш… — … — … — …. — Т…н.кч.мн…. — Ш-ш…ш-ш…. — …. — …. — … — Ты снова-а-а-а… — … — Снова-а не справляеш-ш-ся… — Без меня… — … — … — Ты без своих духовных сил кто?.. — Никто… ха-ха-ха-ха-ха… — … — … Снова этот голос. Он пробивался будто бы из недр самой преисподней, но странным образом источник был не где-то вовне, а внутри — где-то глубоко, в самой тьме, что жила во мне. Он рос, как хрип, как крик сквозь воду, и с каждым мгновением становился всё отчётливее. — Я снова-а… — Снова-а-а тебя спас-с-с… — … — Ты бы уже сдохла!!! СДОХЛА БЕЗ МЕНЯ!!! Крик сорвался с какой-то нечеловеческой яростью, будто он навис надо мной, как тень, сжимая моё тело своими огромными, холодными, изуродованными руками. Я не могла дышать — будто каждая клетка знала этот голос. — … — Почему?.. Почему-у-у-у… — Почему ты упираешься?.. — Мы с тобой си‑и‑и‑ильные… — … — Тебе надо только открыть… — Надо открыть дверь… — Открой дверь… — … Я не могла ему ответить — голос исчез. Будто способность говорить улетучилась или, может быть, её никогда и не было. Я чувствовала себя выжженной, измождённой, беспомощной рядом с ним. Но, наверное, где‑то внутри всё ещё оставалась крошечная часть меня, которая упрямо держалась, не даваясь. Я знала, что он помогал мне не раз. Когда его сила заполняла меня, я становилась другой — бесстрашной, решительной, почти неуязвимой. Со мной исчезали тревоги, страхи, сомнения. Но даже тогда я не хотела открывать дверь. — … — … — ОТКРОЙ — ОТКРОЙ — ОТКРОЙ — ОТКРОЙ — ОТКРОЙ — ОТКРОЙ — ОТКРОЙ — ОТКРОЙ Он кричал. Давил. Его голос будто отражался отовсюду — от стен, от тьмы, от самого воздуха, разлетаясь, как осколки разбитого стекла. Он не знал границ, не встречал сопротивления, проникал в каждую мысль. Я не могла убежать, не могла заткнуть уши — не могла не слышать. Сил почти не оставалось даже на то, чтобы сопротивляться. Сомнения впивались в глотку, сжимали грудь. «А может, и правда просто открыть?» «Что может быть хуже?» «Я стану сильнее. Меня перестанут презирать. Наконец-то начнут уважать.» «Я стану смелой, важной, нужной…» «Этот голос… он ведь часть меня. Может, даже — настоящая я?» Откуда он вообще взялся? Может, он действительно хочет помочь?» Даже если я не знаю, где от него спрятаться… ведь на ладони невозможно спрятаться от того, кто собирается убить. — ОТКРОЙ — ОТКРОЙ — ОТКРОЙ — ОТКРОЙ!!!!! Может, всё-таки…? А?.. Что ты там опять говоришь? — …ин… — ОТКРОЙ! — …н… — …р… — ОТКРОЙ! — …лин… — Лин-эр! Ты слышишь?! — Лин-эр! Очнись! — Лин-эр! Голос, разрезавший этот липкий, вязкий мрак, ворвался сквозь пелену страха и безысходности. Он пробил стены, которые я сама выстроила, вытянул меня из той внутренней ямы, куда я уже почти позволила себе упасть. Мир, в который я возвращалась, казался далеким, как будто я поднималась из-под воды, неуверенно пробиваясь к поверхности. Веки налились тяжестью, тянули вниз, хотелось отпустить, позволить себе исчезнуть. И всё же, где-то внутри, оставалась тонкая, упрямая ниточка — часть меня, которая не желала сдаваться. Я чувствовала, как голос зовёт меня обратно, не даёт утонуть в тишине. Я проморгалась, медленно, будто сквозь свинец. Сознание возвращалось, стягивая из глубин всё то, что я так хотела забыть. Что бы было если… Я увидела обеспокоенное лицо, нависшее над моим. Его черты были так близко, что я могла сосчитать ресницы, а на щеке — капли крови, свежие, алые. — Ты… — прохрипела я, не узнавая свой голос, и тут же изо рта хлынула кровь. Я закашлялась, воздух резанул горло. — Не говори ничего! — Где рана? Дай посмотреть! Мои глаза расширились, я замотала головой. Я не помнила, что произошло. Всё случилось так быстро: внезапная боль в груди, вспышка, и меня откинуло, а потом — пустота, тьма, потеря сознания. Но даже сейчас — нет! Он не должен увидеть. Не должен узнать. — Ты что, совсем с ума сошёл?! Ты так умрёшь! Где рана? Надо остановить кровь! — голос сорвался, стал громче, почти крик. Шорох, а затем — ужасающий, ни на что не похожий рёв, разорвавший тишину за спиной Вэй Усяня. Я распахнула глаза в панике, сердце сорвалось в пятки. Он молниеносно обернулся, выхватил меч, и, не теряя ни секунды, бросился навстречу опасности. Словно тень, как отточенное лезвие, сливаясь с этой пропитанной смертью пещерой. И не успела я осознать, что происходит, как он уже взмыл в воздух, взмахнув клинком, зажжённым заклинанием. Из тьмы на него выпрыгнул паук — огромный, покрытый хитиновыми пластинами, с шестью глазами, полными красного голодного пламени. Его хелицеры щёлкали, будто сами по себе жаждали мяса, и при каждом движении издавали мерзкий хруст, отчего внутренности буквально подворачивались. Он бросался, пытался перегрызть меч, отбросить Вэй Усяня, сломать, переломать, поглотить — прямо здесь. Вонь от демонической ци, смешанной с кровью, впивалась в нос, как плесень. Разрубленные твари уже валялись вокруг, чёрные лужи впитывались в камень, оставляя жирные разводы на полу. Я пыталась подняться на локтях, сил почти не было, тело отказывалось двигаться, но я не могла оторвать взгляда от боя, хоть и не могла ничем помочь. Паук взревел, когда Вэй Усянь отрубил ему несколько лап, и будто бы в агонии подал клич другим, но в ответ — тишина. Остальные были уже мертвы. Он остался один, и перед ним был тот, кому хватило одного взгляда, чтобы поставить точку. Заклинатель закружился в прыжке, изогнувшись в воздухе, и с резким ударом всадил меч прямо в голову твари. С треском раскололась броня, и голова с потухшими, недавно горящими глазами откатилась прямо к моим ногам. Она смотрела — уже без жизни, без угрозы, без ненависти. Только пустота. Я почувствовала, как из горла подкатывает тошнота, всё внутри закрутилось, как в водовороте. Пыталась удержать сознание, но взгляд всё равно соскальзывал — на разорванные, выпотрошенные тела адептов в некогда белых одеждах с красным солнцем, на разлетевшиеся в стороны внутренности, на свисающие с паутины кишки, на кровь, что уже залила весь пол, и её было столько, что даже демоническая чернота не могла скрыть всю ту смерть, что обрушилась на нас. Некоторые тела были разорваны пополам, словно эти твари делили добычу, растягивая её в разные стороны, отрывая куски. Руки. Ноги. Обглоданные. Распоротые. Всё это было здесь — рядом, почти касаясь меня. И вот тут я поняла — если я сейчас не потеряю сознание, я просто сойду с ума. Тошнота в перемешку с кровью подкатывала к горлу, взгляд постепенно темнел. Вэй Усянь, закончив с чудовищем, кинулся ко мне и аккуратно придержал голову. — Лин-эр! Ну же, не засыпай! Нельзя спать! — Мгм… — я едва прохрипела, снова захлебнувшись в крови. Говорить было тяжело, в горле жгло, я будто бы задыхалась, воздуха не хватало, а всё тело наливалось свинцовой тяжестью, и в лёгких пульсировала агония, будто их распирало изнутри, выжигая живое. — Так, лежи смирно, я должен посмотреть, где рана, — он потянулся к моему ханьфу, которое из ярко-жёлтого стало бурым, напитанным кровью до последней нитки. — Мммм! — я замычала, попыталась воспротивиться. — Что «нет»?! — голос Вэй Усяня дрогнул. — Ты умереть тут хочешь?! Успокойся и дай мне посмотреть! — Нет! Стой! — я закашлялась, и кровь потекла снова, густая, алая, липкая, вытекая с каждым словом всё сильнее. — Не разговаривай! У тебя, похоже, пробито лёгкое, ты только хуже себе сделаешь! Он уже развязал мои верхние тренировочные одежды. Я в панике, на грани бессознательного, начала отталкивать его, вырываться, отодвигаться, сколько бы сил на это ни осталось. «Нет. Нет. Нет. Не надо. Не надо. Прошу…» Когда остались только нижние одежды, я, собрав остатки воли, выкрикнула — почти срывая голос, не страшась больше крови или боли, даже если придётся захлебнуться: — Вэй Ин! Стой! Не надо! — я закашлялась, и с новой волной кашля кровь хлынула изо рта, но даже сквозь неё, даже сквозь боль — я сопротивлялась. Отбивала его руки, дрожащими пальцами хваталась за ткань, цеплялась, защищалась. Он всё ещё пытался их убрать, что-то говорил, держал ткань ханьфу, но в этом сражении на изломе тела и воли, я повернулась слишком резко — и на секунду всё замерло. Ханьфу соскользнуло с плеча. Он внезапно остановился. На миг всё замерло. Будто даже лес вокруг перестал шуметь. Будто сам воздух застыл, как вода перед тем, как пойдёт кругами. Правая часть моего тела была обнажена до бинтов — грязных, пропитанных кровью, но всё ещё держащих то, что я так яростно охраняла. Больше — не имело смысла. Он смотрел. И молчал. И от этого молчания хотелось закричать сильнее, чем от боли. — Л… Лин-эр… — в его голосе было всё: шок, неверие, растерянность, какая-то уязвимая, почти хрупкая тишина, словно мир вокруг и внутри него рухнул, и он сам ещё не понял — в какую сторону. — Ты… Я не смогла сдержаться. Словно пружина, которая долго была сжата. Я разрыдалась. Беззвучно сначала, с дрожащим подбородком, потом — навзрыд. В голос. Не сдерживая себя. Это был не просто плач — это был крик из самых глубин. Не от физической боли, не от страха — а от того, что он теперь знает. Что он увидел. Что он посмотрит иначе. Что уйдёт. Что я — для него теперь кто? Кто? Обман? Ложь? Грязь? Мне хотелось исчезнуть. Раствориться в этой пропитанной кровью земле. Хоть бы он нашёл уже не меня — а холодный, мёртвый труп. Так было бы проще. Меньше унижения. Меньше вопросов. Он всё ещё молчал. — Не плачь… — наконец сказал он. Очень тихо. Нежно. Будто боялся потревожить меня даже словами. — Мне нужно посмотреть на рану. Пожалуйста. И он начал разворачивать бинты. Не так, как разворачивают тряпку, чтобы узнать, где течёт — а так, будто касался чего-то живого, ранимого, будто боялся, что от любого его движения я могу сломаться окончательно. Его пальцы едва касались моей кожи, и всё во мне сжалось. От стыда. От боли. От неожиданного ощущения тепла — настоящего, живого, в этом треснувшем, остывающем теле. Они были тёплыми. Аккуратными. Неуверенными. Как будто он сам не знал — имеет ли право. И тогда, когда я должна была стыдиться, отворачиваться, проклинать этот миг — я вдруг просто замерла. Потому что в этом прикосновении не было брезгливости. Не было презрения. Не было осуждения. Была забота. И что-то, что я не осмеливалась назвать. Я лежала, почти не дыша, с разорванными бинтами, с обнажённой правдой, с кровью на губах и с его руками на моей коже — и в этом моменте, полном боли, страха и унижения, вдруг нашлось место чему-то такому… что почти напоминало покой. — У тебя насквозь пробито легкое с ребрами и несколько сломаны ребер. Надо остановить кровотечение, и потом может быть я смогу что-то сделать до того как ты попадешь к лекарю. Его ладони легли на мою грудную клетку — мягко, с осторожностью, с таким трепетом, будто он касался не тела, а какой-то тонкой хрупкой ткани судьбы. Я почувствовала, как его духовная энергия начала проникать в меня — сначала несмело, будто прощупывая дорогу, а потом — крепче, глубже, уверенно, наполняя меня теплом, которое было не просто исцеляющим — оно было живым, настоящим. Но внезапно он напрягся. Отпрянул. Его взгляд стал жёстким, встревоженным, губы разжались, и он произнёс: — Что с тобой вообще произошло? Почему в твоём теле почти не осталось духовной силы?.. Как ты вообще… — он осёкся, и в его голосе послышался срыв. — Как ты вообще до сих пор жива? Я хотела ответить. Хотела сказать, что всё нормально. Что справлюсь. Что так надо. Но едва раскрыла рот — из горла снова рвануло кровью, густой и горячей, обжигающей всё внутри, и меня снова скрутило в приступе кашля. — Помолчи. — его голос стал резким, почти отрывистым. — Если хочешь выжить — не говори ничего. Я замерла. Лишь слёзы продолжали катиться по моим щекам, солёные, горячие, предательские. Я смотрела на него — цепляясь взглядом, будто в нём могла найти ответ, спасение, надежду… хоть что-нибудь, хоть крошку. И вдруг снова ощутила: его сила, проникая в меня, больше не колебалась. Она будто знала, что делать. Словно нашла во мне пустоту и решила заполнить её всем, чем только могла. Её дыхание было похоже на ветер — не тот, что рвёт с корнем деревья, а тот, что нежно касается ветвей сакуры в период цветения. Она была похожа на журчание воды, на мягкий шелест лотосов, скользящих по глади тихого пруда. Она не только лечила раны — она словно умывала мою душу, напоминая, что я ещё жива. Что я — всё ещё здесь. Боль отступала. Страх медленно растворялся, как туман под утренним солнцем. Напряжение, которое держало меня на грани выживания, отпустило, и я впервые позволила себе выдохнуть — не потому что закончилась опасность, а потому что рядом был он. С каждым вдохом это тепло всё глубже погружало меня в странное, нереальное ощущение покоя. Как будто я стояла на берегу, смотрела вдаль, на бесконечное, солнечное море, и волны целовали мои ступни. Впервые за долгое время я не хотела бороться. Хотела просто остаться здесь. И, убаюканная этой силой, этой нежностью, этой неожиданной, почти непозволительной заботой — я позволила себе закрыть глаза. И уснула.

***

Когда я открыла глаза, он всё ещё был здесь. На нём появилось больше крови. Его светлые нижние одежды, когда-то белоснежные, теперь были пропитаны пылью, грязью, кровью — больше не белые. «Почему он в них?..» Я чуть повернулась — и увидела, что сверху накрыта его чёрным ханьфу. Он лежал на мне как одеяло. И в тот момент оно показалось самым тёплым, что я когда-либо ощущала. — Проснулась? — с мягкой улыбкой и искренней радостью в глазах спросил он, не отводя взгляда. Я тут же смутилась и поспешно натянула его ханьфу повыше, накрывшись с головой, будто спрятаться могла не только от него, но и от того, что он теперь знал. В груди снова сжалось, тревога скреблась где-то под рёбрами. Всё внутри мешалось — и радость, и страх, и глупая надежда, что может быть… ничего не изменилось. — Аууу, Лин-эр, ты что, разучилась разговаривать? — он придвинулся ближе, заглядывая под покров своих же одежд, будто пытался вытащить меня из-под одеяла своим нахальным взглядом. Я хотела оттолкнуть его, отодвинуть, но даже движение руки отозвалось болью. Хотела ответить — но вместо слов снова раздался кашель. Я резко откинула ханьфу, испугавшись, что снова начну захлёбываться. Но на этот раз крови не было. Только сухой хрип. Я прокашлялась и наконец хрипло, глядя на него исподлобья, ответила: — Проснулась. — Ну и отлично, — он ухмыльнулся. — А то я уж подумал, что ты потеряла дар речи, увидев такого мужчину рядом. А вдруг ты решила начать использовать женские приёмы против меня? Ха-ха-ха. Казалось, всё, что произошло, нисколько его не смущало. Напротив — он выглядел так, будто это просто ещё одна причина для его дурацких шуток. Как будто это — нормально. Как будто я — это всё ещё я... — То есть это единственное, что тебя смущает? — мой голос был резче, чем хотелось. Я прятала за этим тонким раздражением свою хрупкую тревогу. А вдруг всё-таки уйдёт? А вдруг просто притворяется? — А меня должно что-то ещё беспокоить? — он поднял бровь, слегка улыбаясь. И вдруг хлопнул себя по лбу. — Ах, точно! Чуть не забыл! — Что? — я нахмурилась. — Лин-эр, — его голос стал серьёзнее, — мне нужно достать осколки кости из твоей груди. Они могут повредить лёгкое ещё сильнее… или зацепить сосуды, или даже сердце. Я подождал, пока ты немного поспишь и наберёшься хоть каких-то сил, но тянуть дальше нельзя. — М… хорошо, — выдохнула я, уже предугадывая, что будет дальше. — Это будет больно. — Как ты собираешься это сделать? — Я постараюсь направить духовную энергию в меч и, не задевая ткани лёгкого, подцепить хотя бы крупные осколки. Мелкие… не уверен, что смогу, но их потом достанет лекарь. Главное — чтобы ты смогла хотя бы двигаться. И мы добрались до него. — Ладно… Что мне делать? — Просто лежи. Но мне придётся снова тебя раздеть. Я уставилась на него исподлобья, сверля взглядом, будто бы вся тревога, только недавно затихшая, снова поднялась из глубины, наваливаясь туманом — страх, стыд, безысходность. Он, конечно, воспринял это всё по-своему. Как обычно. — Лин-эр, ну хватит смотреть на меня так, будто я какой-нибудь извращенец! — Хм, а разве не так? — губы дрогнули в кривой усмешке, почти неосознанной. Сил не было, а язык всё ещё работал, скрывая за шуткой то, как на самом деле я была напряжена. — Что ты такое говоришь? Если это делаю я, то это и не извращения вовсе; этим занимаются лишь всякие сальные типы, выглядящие как Вэнь Чжао. А теперь давай, снимай одежду. Он пододвинулся ближе, положил рядом мой меч — почти бережно — и начал снова снимать с меня одежду. Осторожно, медленно, стараясь не задеть кожу, как будто бы боялся снова ранить. Но теперь… страха не было. Во всяком случае не того, прежнего, парализующего. Всё уже случилось. Все тайны вскрыты. Больше не было, что терять. Я даже не могла говорить об этом — потому что не знала, как. А вот румянец всё равно предательски разлился по щекам, стоило его пальцам коснуться меня снова. Я отвернулась, молясь, чтобы он не заметил. С помощью его духовной энергией, которой он снова поделился — удалось остановить кровотечение. Это уже было чем-то. Но заживление… оно не начнётся, пока осколки костей — мелкие, острые, как иглы, застрявшие внутри, не будут извлечены. Некоторые, особенно крупные, я даже ощущала, как они будто шевелятся внутри, стоит чуть глубже вдохнуть. И каждое движение отдавалось болью: рваной, тянущей, глухой. На этом фоне спина, которая недавно жгла, как будто раскалённое железо прижгли, теперь казалась лёгкой царапиной. Вэй Усянь молча на ладони нарисовал заклинание огненного талисмана. Он провёл ладонью по клинку. Лезвие вспыхнуло; не пламенем, нет, а таким мягким, золотистым светом, который скорее напоминал тепло. Он, как всегда, продумал всё. Даже это, чтобы не занести инфекцию. И всё это время я не могла отвести глаз. Ни на секунду. Он будто стал другим. Или, наоборот — стал именно тем, каким я всегда чувствовала его где-то глубоко, под маской легкости и шутливости. Человеком, которому можно отдать жизнь. И телом, и сердцем: потому что он не предаст. Он сглотнул. — Готова? — спросил он. И голос его тоже был другим. Без привычной усмешки, без бравады — только спокойствие, как у человека, который точно знает, что всё будет так, как нужно… даже если будет больно. Я не ответила. Просто кивнула. И в тот момент поняла — я ему доверяю. Он надрезал и без того пробитую грудь ещё глубже, и кровь, недавно успокоившаяся под его ладонями, снова хлынула наружу. Горячая, липкая, алая, она скользнула вниз, по бокам, собираясь где-то под спиной. Я вцепилась зубами в губу, сдерживая стон и слёзы — всё внутри горело, будто он вёл клинком прямо по живому, и каждая клетка разрывалась, сопротивляясь боли. Кончик меча вошёл в плоть всего на несколько фэней, но этого оказалось достаточно, чтобы мир вокруг начал терять очертания. — Потерпи… мне нужно его достать, — голос его стал ниже, сосредоточеннее. Он работал с мечом так осторожно, будто боялся задеть что-то важное, наклоняя клинок под разными углами, поддевая, выискивая то, что мешало мне дышать. Костяшки его пальцев побелели, рука сжимала рукоять так сильно, что по коже проступили капли крови — и я вдруг поняла, что это не только моя боль, но и его тоже. И всё же он не остановился. Когда он что-то поддел внутри, я не выдержала. — ААААААААААААА! — крик сорвался из груди, громкий, рваный, будто вырывался вместе с воздухом. Слёзы сами прорвались из глаз, заливая виски и щёки, смешиваясь с потом, с кровью, с чем-то солёным и безвкусным, и я уже не различала, где боль, где страх, где усталость. Хотелось убежать от этого ощущения — из тела, из мира, куда угодно, лишь бы не чувствовать. Он вытянул осколок, и в груди будто образовалась пустота — но легче не стало. — Это первый… — тихо, почти шепотом. — Там ещё три крупных. Потерпи ещё немного, хорошо? Я едва кивнула. Он снова наклонился, и клинок снова вошёл в меня, будто бы разрезая не только плоть, но и воздух вокруг. Каждый раз, когда он поддевал застрявшие обломки, я кричала всё громче, отчаяннее, не в силах больше сдерживаться. К третьему разу голос сорвался, крик перешёл в хрип, и слёзы уже текли без остановки, смешиваясь с потом, как единое целое — неразделимое, как сама эта боль. Мир поплыл, поплыл вместе с его руками, с раскалённым мечом, с дыханием, которое касалось моей кожи. Мне становилось жарко. Невыносимо жарко. От крови, от жара клинка, а, может быть, от него. От его близости, от того, как он был рядом, как будто держал мою жизнь на кончиках пальцев. Все смешалось во едино. Я не понимала, что чувствую — только знала, что если он сейчас не закончит, я просто не выдержу. — Мне нужно перевернуть тебя на бок… я не достану последний осколок с этой стороны. Слышишь? — М… — вырвалось у меня, скорее стоном, чем ответом. Он осторожно, почти трепетно, взял меня за плечи и ноги, словно я была фарфоровой, хрупкой, и медленно перевернул на левый бок. Всё тело будто заледенело, сковалось, но сопротивляться я уже не могла — ни телом, ни волей. — Ещё немного… я почти закончил. Его голос был ровным, спокойным, сдержанным — но я чувствовала напряжение в каждом слове, в каждом его движении. Он не лгал: через пару мучительно долгих минут, покопавшись мечом внутри меня, он всё же вытащил последний, самый глубокий, самый коварный осколок. Я уже не кричала. Казалось, мои рецепторы утратили способность различать боль, а сознание понемногу растворялось, уходило куда-то вглубь, где не было ни ощущений, ни мыслей, только какой-то слабый отголосок жизни, цеплявшийся из последних сил. Когда он аккуратно перевернул меня обратно на спину, я заметила, как его взгляд замер — в нём сквозила тревога, тихая, но ощутимая. Я не знала, что именно он увидел: может быть, моё измождённое лицо, мокрое от слёз, может, пустой взгляд, в котором больше не отражалось ни света, ни боли, ни даже самого него. Я и сама уже не до конца понимала, что со мной происходит. Мне всё ещё было жарко. И в то же время — невыносимо холодно. Холод пронзал изнутри, а жара будто накатывала волнами, обжигала кожу, словно я была маленьким огоньком, который разожгли в самую холодную и снежную зиму, огонек который должен был освещать и согревать не справлялся с бурей мрака и холода и постепенно угасал. — В… Вэй-Ин… мне холодно. Очень… очень сильно холодно… Голос мой дрожал, почти терялся, срывался на шёпот, и я не была уверена, услышал ли он вообще. Но он услышал. Потому что в следующее мгновение поток духовной энергии усилился, стал мощнее, теплее — он буквально ворвался в меня, словно весенний ветер, разогнавший холодные остатки зимы. Я вздохнула. Первый раз за всё это время — по-настоящему. Грудь наполнилась воздухом, не резким, не обжигающим — живым. Боль отступила, и на её месте осталась только слабость, всё ещё обволакивающая меня, но уже не такая пугающая. Он накрыл меня своим ханьфу, прижал его к телу, будто закутывая в кокон, и я впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему защищённой. — Подожди. Я сейчас, — прошептал он, почти ласково, почти пообещал. Он ещё немного влил в меня своей силы — словно не хотел отпускать без этого напоследок — и встал, отошёл. И в ту же секунду внутри что-то обрушилось. Как будто стоявший из последних сил дом вдруг рухнул, лишённый фундамента. Как будто весь свет — мягкий, защищающий, обволакивающий — в одно мгновение сменился пустотой. Беззвучной. Леденящей. Словно цветущая роща из слив и персиков, ещё мгновение назад залитая солнцем, вдруг застывает в ледяной хватке, замирает под напором неведомой зимы, которую никто не ждал. Внутри стало слишком тихо. Я прикрыла глаза. Не потому что хотела уснуть — просто больше не хватало сил держать их открытыми. Даже мысли текли медленно, как капли в замёрзшем ручье. Я уткнулась носом в тёплую ткань его ханьфу, в единственное, что пахло жизнью и безопасностью, спряталась в неё до самого подбородка и позволила себе раствориться в этой тишине. Просто на немного. Просто на чуть-чуть. Я с трудом открыла глаза. Вэй Усянь собрал по пещере сухие ветки, принесённые когда-то ветром через тоннели, и несколько кусков одежды, оставшейся от тех, кто уже никогда не вернётся. Из всего этого он развёл костёр, воспользовавшись заклинанием. Те тускло тлеющие тряпицы, что раньше служили нам освещением, почти погасли, но теперь рядом со мной появился новый источник света и тепла. Его пламя росло медленно, осторожно, но уверенно, и с ним — волна жизни, будто бы сама земля начинала дышать рядом со мной. — Сейчас будет теплее. Тебе всё ещё холодно? Я слабо кивнула. Даже на такое движение ушло слишком много усилий. — Тогда… Он не стал ничего объяснять. Просто аккуратно подхватил меня на руки, как будто я была стеклянной, и осторожно перенёс ближе к костру, туда, где тепло уже начинало просачиваться в воздух. Я уже собиралась поблагодарить его, но вдруг почувствовала, как он лёг рядом. Он лёг позади, не оставляя между нами ни капли расстояния. Его руки мягко обвили моё тело, обнимая, как будто пытались согреть не только кожу, но и душу, а пальцы, сжав мою тонкую, ослабшую ладонь, вновь начали передавать мне тепло своей духовной энергии. — Так тепло… — прошептала я, почти не осознавая, что говорю это вслух. Наверное, он сделал это просто потому, что мне было слишком холодно. Просто потому, что иначе никак. Но я не хотела думать об этом. Я не хотела знать, по какой причине он рядом. Не сейчас. Я просто хотела остаться в этом моменте. Прожить его. Принять как дар, даже если это будет всего на несколько минут. С ним было так тепло, что дрожь начала стихать. Тело понемногу переставало сжиматься от боли, дыхание становилось ровнее. И в душе, и в теле наступил покой. Тихий, редкий, хрупкий. Такой, который приходит только один раз, только тогда, когда он по-настоящему нужен. — Только не засыпай. Тебе сейчас нельзя спать. Поспишь, когда перестанет быть холодно. — Тогда расскажи мне что-нибудь… чтобы я не уснула. — Что тебе рассказать, Лин-эр? — Я ведь так мало о тебе знаю. Расскажи… ну, не знаю… про себя. Про своё детство. — Ха-ха… да там особо и нечего рассказывать. Когда мои родители умерли, меня нашёл Цзян Фэнмянь и забрал в орден. С Цзян Чэном мы сперва вообще не ладили — я тогда был уверен, что он меня ненавидит. Мне даже казалось, что он собирается спустить на меня своих собак… Я, честно говоря, тогда почти каждый день плакал. Боялся до смерти. — Ты боишься собак? — До ужаса. Поэтому, Лин-эр, ты, как только увидишь собаку — сразу бери меня на руки или, если не сможешь, жди, пока я полезу на ближайшее дерево. И не спрашивай, почему я туда залез — просто смирись. — Хах… хорошо, — я улыбнулась и ещё сильнее прижалась к нему, пряча лицо в складках его ханьфу, в этом тепле и безопасности. — Ещё у меня есть шицзе. Она нас с Цзян Чэном с детства кормила — варила потрясающие супы из лотосовых корней, и я до сих пор считаю, что вкуснее еды не бывает. Вот я всё жду, когда ты наконец соберёшься и приедешь в Юньмэн. Я бы тебя отвёл на настоящую кухню, показал бы, где искать самые спелые плоды, дал бы попробовать лотосовую похлёбку… Чтобы ты наконец поняла, что такое настоящее удовольствие. Но ты всё игнорируешь меня. Я немного замялась, и, наконец, очень тихо — почти с хрипом в голосе — прошептала: — Ты же знаешь… я не могу. У меня нет такой свободы, чтобы просто взять и отправиться куда хочется… — А ты бы хотела? Я помолчала. Несколько секунд — между вдохом и выдохом — выбирая, совру ли, или скажу честно. Но в какой-то момент просто отпустила это сопротивление и едва слышно выдохнула: — Хотела. Может… если мне когда-нибудь удастся дослужиться до высокого положения среди заклинателей… тогда, возможно, у меня появится право выбирать. Право быть собой, право ходить туда, куда хочется. Не прятаться. Он немного приподнялся, посмотрел на меня с какой-то тревожной внимательностью. — У вас в ордене всё настолько строго? Я отвела взгляд, натянула ханьфу повыше, будто прячась в нём. — Не совсем… — ответ прозвучал уклончиво. Потому что всё дело было не в ордене. — Тогда в чём?.. Молчание снова повисло между нами. Но ненадолго. — Ты ведь уже знаешь… кто я на самом деле. Он вздохнул, но без укора, скорее — с тихой иронией, и, усмехнувшись, качнул головой: — Лин-эр, если честно… я давно это понял. Ну… или догадывался. Иногда ты вёл себя слишком… эээ… ну, как бы сказать… изящно, что ли. — он рассмеялся, чуть неловко, будто сам себе не верил. — Даже когда специально менял голос — в нём всё равно оставалась та мягкость. Ты мог сколько угодно стараться звучать сурово, но… там всегда была ты. Настоящая. Он замолчал, и уже тише, без смешков, добавил: — Наверное, я не то чтобы шокирован… Просто… понял, что был прав. Вот и всё. Никаких перевёрнутых миров. Я ведь всё равно узнаю тебя в любом обличье. — То есть ты знал? Заранее? — я с трудом удержалась от того, чтобы не отвернуться. Казалось, будто с меня в очередной раз срывают покровы, даже те, что я не успела натянуть. — Подозрения были… давно. Кажется, ещё в Гусу я начал что-то чувствовать, — он улыбнулся, не совсем весело, скорее мягко, — а на Священной охоте они стали уже куда прочнее. Там ты был слишком… ты, особенно когда уминала танхулу. — И ты всё равно общался со мной? — я почти прошептала, будто это был не вопрос, а пробный камень: «насколько далеко ты сможешь зайти, зная правду». — А ты хотела чего-то другого? — в его голосе, конечно же, скользнула ухмылка. Я закатила глаза, не скрывая этого. — Ты понимаешь, что сейчас лежишь со мной под одним ханьфу, обнимаешь меня, по сути, и после всего этого такие фразы звучат… ну, мягко говоря, неуместно? — О, маленькая барышня засмущалась? — рассмеялся он. — Ха-ха-ха-ха. — Сейчас ты правда выглядишь как законченный извращенец, — пробормотала я, пряча лицо еще дальше в ханьфу. Румянец уже невозможно было остановить. — Я же говорил, — усмехнулся он, — если это делаю я, то это уже не извращения. Это искусство! — он театрально приподнял бровь, и, кажется, если бы у него был веер, он бы сейчас им щёлкнул. Я не удержалась и фыркнула в ответ, но спустя пару секунд снова серьёзно спросила: — У тебя была девушка, которая тебе нравилась? Кто-то… ну, кто действительно был тебе интересен? Он немного замолчал, будто обдумывая, как правильно ответить. — Нет, — пожал он плечами, — неа. Мне всегда казалось, что для этого у меня просто не было времени. Я всё время либо тренировался, либо вытворял всякую чушь, — он хихикнул, — ну и как ты представляешь себе романтику посреди ежедневных головомоек и погони за демонами? — А какая она тогда, твоя идеальная девушка? — я старалась, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжалось. — Не знаю… — он протянул, задумчиво глядя в костёр. — Я, если честно, никогда не думал об этом серьёзно. Но точно знаю одно — она должна уметь готовить. Самую вкусную, острую еду на свете. Чтобы вместе ели суп из корней лотоса, ели и плакали — У тебя не очень высокий стандарт. Так тебе и первая встречная подойдёт. — Ой-ой, не спеши! Ещё должна пить со мной «улыбку императора», гоняться за фазанами, и — обязательно — плавать в озере в Юньмэне, а не жаловаться, что вода холодная! — он рассмеялся. — Какая же тут первая встречная, ты что! — По твоему описанию, — я фыркнула, не удержавшись, — тебе не женщина нужна, а мужчина, ха-ха. Он рассмеялся, искренне, легко, и в его смехе не было и капли неловкости. — Ну вот, — сказал он сквозь улыбку, — снова смеёшься. Значит, тебе уже лучше. — Так значит… ты всё это выдумал? — недоумение будто сжалось в моих пальцах, которыми я держала его руку. — Не всё, — усмехнулся он, чуть склонив голову. — Что-то правда. Что-то — приукрашено. Для красоты. — Скажи по-честному. — Потом скажу. Сейчас тебе надо поспать. — А ты? — А мне не до сна, — он выдохнул, глядя в сторону. — Кто знает, сколько этих тварей тут ещё. Если мы оба уснём, они нас обглодают живьем, как тех вэньских адептов. — Ты уйдёшь? — Не-а. Куда ж я денусь? Полежу рядом, чтоб никто не потревожил. Спи. — Хорошо… И я, будто бы скидывая с себя всю вину на собственную слабость, на боль, на дрожь в теле, позволила себе не просто остаться в его объятиях — я буквально утонула в них. Так, как не позволяла себе ни с кем. Потому что вдруг именно сейчас, именно в этой секунде, был единственный момент, когда это можно. Когда это простительно. Когда никто не смотрит. Он держал меня крепко, но не навязчиво. Его дыхание было тёплым, спокойным, уверенным, как и руки, которые меня не отпускали. Я пряталась в него, как будто он — единственное, что могло меня укрыть от тьмы. Может быть, всё это было иллюзией. Может, мне просто казалось, будто эти чувства — настоящие. Что-то в его силе, что он вливал в меня, в его дыхании, его прикосновениях, позволило мне поверить, хоть на миг, что я могу быть не одна. И я подумала… пусть это даже навсегда останется без ответа. Пусть завтра он будет далёк, шутлив, беспечен, как всегда. Но сейчас… сейчас он здесь. И, если даже это всего лишь миг — я хочу остаться в нём. Пусть даже в этой жуткой пещере, среди разрубленных тел и мёртвых пауков — если я в его руках, то мне не страшно.