Часть 47

Сон казался вечностью — той самой бездонной, тёплой и ласковой бездной, в которую хотелось проваливаться всё глубже и глубже, растворяясь без остатка. Впервые за, казалось, целую жизнь появилось чувство безопасности. Оно окутывало меня, как тонкое покрывало из цветов, будто всё тело было укутано в лепестки чего-то нежного, хрупкого, но надёжного. Не хотелось просыпаться. Не хотелось возвращаться в тревожную, тяжёлую, обжигающе реальную жизнь, где снова придётся прятаться, защищаться, бороться. Я просто хотела остаться в этих объятиях — пусть навсегда. Просто чувствовать, как его руки удерживают меня, как будто не дают сорваться в бездну. Просто быть с ним — так близко, так по-настоящему. Я даже держала глаза крепко закрытыми, будто надеясь, что это отложит момент пробуждения. Что пока я не вижу мир — он ещё не наступил. «Ну пожалуйста, ещё немного…» — почти молча, мысленно прошептала я, словно умоляя Небо, Судьбу, кого угодно — дай мне ещё одну секунду. Один вдох этой тишины. Один миг покоя. Потому что я знала: стоит открыть глаза — и всё исчезнет. Без следа. Я немного пошевелилась, и моё ухо коснулось тёплого дыхания. Он был рядом. — Ты проснулась? Я промолчала. Пусть он думает, что я ещё во сне. Пусть реальность ещё немного постоит у порога. — Лин-э-эр, ты всё ещё спишь? — его голос стал мягче, почти неуловим. Я продолжала молчать, прижимаясь щекой к складке ткани, пытаясь спрятаться глубже. — Я же вижу, что ты проснулась. — Нет. — Да. — Нет. — Ты дышишь по-другому. И кровь со рта больше не течёт. Это хорошо, — он улыбнулся, и я это почувствовала. Даже не видя его лица. Моё лицо вспыхнуло, как будто кто-то плеснул туда кипятком. «Он что… прислушивался?!» Смущение захлестнуло с головой, и я тут же с голодной поспешностью укуталась с головой в его ханьфу, словно это могло спрятать меня от него, от самой себя, от этой невыносимой уязвимости. Только бы он не увидел, что моё лицо сейчас — ярче самого спелого помидора. «Лжец. Я не дышала иначе. Придумал себе просто!», — я мысленно упрямо фыркнула, но в ту же секунду ощутила — да, кровь действительно больше не шла. Горло не сдавливало, губы не были липкими, дыхание стало свободнее. Хоть что-то… Он слегка приподнялся, и всё. Тепло, только что обволакивающее меня как самый нежный кокон, ушло вместе с ним, уступив место какому-то чужому, противоестественному холоду. Словно сквозь самую жаркую пустыню внезапно прорвался шквальный мороз, укутал всё вокруг снежной пеленой и оставил после себя пустоту. Внутри сжалось. Так остро, что даже боль в груди на какое-то мгновение стала глуше. Это был конец. Конец самого тёплого, самого трепетного, самого важного момента, что мне когда-либо дарила жизнь. Слёзы подступили к глазам — тихие, несмелые. Я заморгалась, резко потирая веки, делая вид, будто просто отгоняю остатки сна. Будто бы это был всего лишь сон. Пусть он так и подумает. Вэй Ин стоял рядом. Он осматривал пещеру, вглядывался в её глубину, напряжённый, сосредоточенный. Я осторожно, сдерживая каждый вдох, приподнялась, стараясь сесть хоть чуть выше. Правая сторона тут же отозвалась огнём боли, резкой, глубокой, но терпимой. Главное — больше не кровоточит. Дышать стало легче. Но даже при всём желании — наклониться и взглянуть на себя я всё ещё не могла. — Что там? — осторожно спросила я, заметив, как он напрягся. — Пока ничего. Но не знаю, надолго ли… — отозвался он, не отрывая взгляда от глубины пещеры, а потом наконец повернулся ко мне и присел рядом. — Как ты себя чувствуешь? — Немного получше, — выдохнула я, чувствуя, как тело будто бы стало хоть чуть более своим. Он потянулся за своим ханьфу, но я не позволила ему его забрать — крепко вцепилась в край ткани, удерживая её у груди, как последнюю защиту от всего холода мира. — Лин-эр, тебе так понравилась моя одежда, что даже отпускать не хочешь? — усмехнулся он, взглянув на мою руку. — А тебе что, жалко для больной? — не отпускала, упрямо. — Хочешь, чтобы я тут от холода замёрзла? — Да погоди ты, — он отодвинулся, покопался в складках и пояснил: — Я хотел достать одну вещь. Сейчас верну тебе твоё сокровище. Он полез в нагрудный карман, копаясь с сосредоточенностью, с какой обычно перебирают камешки у подножья гор. И наконец вытащил небольшой пурпурный мешочек с вышивкой. — О! Нашёл, — лицо его озарилось довольной, почти мальчишеской улыбкой. — Это что такое? — приподняла я бровь, бросив взгляд на его находку. — Это, Лин-эр, — торжественно произнёс он, — то, что поможет тебе встать на ноги и сбежать отсюда быстрее, чем ты скажешь «спасибо, великий и неповторимый Вэй Ин». Я посмотрела на него скептически. С той дырой в груди, которая у меня была, мне вряд ли могло помочь что-то, кроме чудес или лекаря с полным сундуком сильнейших снадобий. Но он был слишком уверен в себе, чтобы спорить. Тем более — с такой улыбкой. Он начал перебирать содержимое мешочка, и я просто наблюдала за ним, ощущая, как за тонкой пеленой усталости снова пробуждается теплое чувство — нечто между доверием, привязанностью и чем-то, что не хотелось сейчас называть. — Дай мне взглянуть на твою рану, — сказал он наконец, выудив нужное. — Здесь есть травы, которые снимут воспаление и хотя бы немного облегчат боль. — А ты, оказывается, хорошо разбираешься в травах? — прищурилась я, не ожидая от него таких навыков. — Ну вообще-то, — важно произнёс он, — я всегда мечтал стать травницей. Ходить по лугам, собирать листочки, корешки, всякое такое… в сопровождении симпатичных девушек, разумеется. — Ха! Ты не травницей хотел стать, ты хотел девушек заманивать своими историями про «сбор трав» и обаянием! Кому ты тут лапшу вешаешь? — Рану давай, а не про лапшу говори. — Он кивнул на меня, будто врач, уставший спорить с капризным пациентом. — Знала бы ты, как я проголодался… И в этот момент наши животы, будто сговорившись, заурчали в унисон. — Ну вот, — развёл руками он, — я что говорил! Давай, ложись, посмотрим, что можно сделать. Я, ворча себе под нос всё, что накопилось за последние часы боли и стыда, снова опустилась на спину, чувствуя, как тело ноет от движения, но разум ноет куда громче. На мне, кроме бинтов и того самого ханьфу, в который он меня укрывал, больше ничего не было. Ни одной нитки родной одежды. Ни капли защиты между мной и ним. Он, конечно, вчера… или не вчера, я уже давно сбилась со счёта, — не стал надевать на меня одежду, понимая, в каком я состоянии, но теперь, когда он забрал своё ханьфу, и я снова осталась практически обнажённой перед ним, волна стыда обрушилась на меня с такой силой, будто кто-то сбросил сверху валун. Меня будто бы придавило. Я затаила дыхание, не зная куда себя деть. Холод тут же обрушился на кожу, и всё тело покрылось мурашками. Он молча растёр в ладонях какие-то травы, и, ничего не говоря, приложил их к ране. Начал аккуратно втирать, словно боялся повредить ещё больше, но это не спасало — было невыносимо больно. Словно кто-то нажимал прямо на оголённый нерв. Я стиснула губы до хруста, вцепилась в лежащую под пальцами ткань, кусала губы, до крови, лишь бы не закричать, лишь бы не сорваться. Но слёзы всё равно побежали по щекам. — Потерпи… — прошептал он. Голос был тихим, почти виноватым. — Я знаю, что больно. Но скоро должно полегчать. — Мгм, — выдохнула я, почти не открывая рта. Потому что если бы я хоть на миг ослабила губы, дала дыханию вырваться наружу — всё бы кончилось. И криком, и рыданиями, и болью, которую я больше не смогла бы держать в себе. Когда он закончил, в его руке осталась ещё пригоршня измятых, влажных от сока трав. Он посмотрел на неё, потом — на меня, и без колебаний протянул. — На. Проглоти. — Что это? — Это поможет. Немного снимет боль, хотя бы на время, — его голос был мягким, почти ласковым, без привычной усмешки. — Ты уверен? Он кивнул. Не задавая больше ни одного вопроса, просто доверившись его знаниям, я проглотила эту… пиздец какую горькую смесь. Серьёзно — было ощущение, будто я только что позволила себе изнасиловать желудок каким-то болотным чудовищем. К горечи, которая выворачивала язык, добавилась лёгкая дрожь в теле, и мне на секунду показалось, что я навсегда распрощаюсь со вкусовыми рецепторами. К сожалению, когда в ордене проводились занятия по лекарственным травам, я была занята тем, чтобы просто понять, в какую сторону читать свитки, так что все эти листики, корешки и зелья для меня были лишь набором непонятных зелёных масс. И сейчас это сыграло свою роль. Потому что я не имела ни малейшего понятия, чем он меня накормил. Когда шок от вкуса немного отпустил, и онемение языка вместе с изуродованной душой отступили хотя бы на шаг, я вдруг резко вспомнила… о нём. О его ране. О том, что он тоже был ранен. Вчера — или сколько времени прошло — я была слишком поглощена своей болью, своим страхом, своей кровью. И напрочь забыла, что он тоже пострадал. Я почувствовала себя эгоисткой. Противно, стыдно. Всё это вдруг сжалось внутри узлом. — Там… остались ещё какие-то травы? Те, которые помогают с заживлением? — голос вышел тише, чем я хотела. — Да, остались. Но на твою рану их нельзя накладывать. Слишком глубокая. — Достань их мне. — Зачем тебе? — Просто… достань, — я не смотрела на него, просто уставилась в сторону. Он какое-то время молчал, потом, вздохнув с плохо скрытым удивлением, полез обратно в мешочек, покопался немного и достал несколько скрученных, немного подсохших, но всё ещё живых стеблей с широкими листьями. — Вот. Держи… — с подозрением добавил он. — Только не говори, что ты решила скормить их мне. Или хочешь отомстить за тот букет, что я тебе всучил? — Подойди ближе, — попросила я. — Лин-эр… что ты задумала?.. Мне начинать опасаться? Хочешь, чтобы и я попробовал эту травяную пытку на вкус? Какая ты всё-таки бессердечная! Он закатил глаза, но всё же подошёл, подсел ближе. А я — не отвечая ни на одну его провокационную реплику — левой рукой аккуратно отогнула полы его одежды. Вчера на этом месте, кажется, была чистая ткань и гладкая кожа. Сейчас — осталась только зияющая рана, клеймо ордена Вэнь. Она выглядела жутко: по краям вздулись припухлости, сукровица успела подсохнуть в жёлтые корочки, а вся поверхность раны блестела так, словно её только что смазали маслом. Она была похожа на неудавшуюся картину, где кто-то пытался нарисовать солнце, но перепутал холст с живой плотью. И в груди что-то сжалось. Потому что, пока я спала, он всё это время продолжал заботиться обо мне, терпел, молчал — с этой раной, с болью, не говоря ни слова. А я… только сейчас заметила. Только сейчас захотела что-то сделать. Он на секунду опустил голову, будто бы смутился, но быстро взял себя в руки, привычно спрятав любое волнение за своей неотъемлемой улыбкой. И всё же… я успела уловить нечто. Мельком. В его взгляде, в лёгком замирании дыхания, в том, как он медлил. Как будто… был рад. Рад тому, что кто-то вспомнил и о нём. О его боли, о его ране. Что кто-то увидел, что он — тоже человек, не только защитник, не только сила, но и плоть, уязвимая и живая. Но, как и всегда, он спрятал всё это под привычной маской шутника: — А, Лин-эр, ты про это? Не трать зря траву, до свадьбы заживёт! За-ха! — А ты, значит, уже собрался жениться? — не сдержав усмешки, прищурилась я. — Пока нет, — подмигнул он. — Поэтому и говорю — заживёт! Он потянулся, чтобы перехватить мою руку, явно пытаясь помешать мне нанести снадобье. Пальцы обхватили запястье, и, будь я чуть слабее, наверняка бы отступила. Но нет. — Если я сейчас этого не сделаю, — мой голос прозвучал спокойно, почти безэмоционально, но в этой ровности чувствовалась решимость, — то с тобой я никуда не пойду. И останусь здесь. В этой пещере. — Ну надо же, — театрально вздохнул он, — не знал, что у тебя такие специфические предпочтения в выборе мест для проживания. — Ты ещё многого обо мне не знаешь, — ответила я, чуть склонив голову. — Так что не отворачивайся и позволь мне тоже быть полезной. Хоть раз. Он вздохнул, нехотя придвинулся ближе и, чтобы не видеть, как я это делаю, отвернул голову в сторону. Как только я растёрла траву в пальцах и начала осторожно наносить её на воспалённый край клейма, он, не выдержав, заорал: — А-а-а-а-а! Больно! Всё, умираю! Это конец! Прощай, Цзян Чэн, Лин-эр, прощай, мой вкусный суп, прощай Юньмэн… Я фыркнула и подула на воспалённый край ожога — не потому что верила, что это поможет, а потому что захотелось дать хоть немного облегчения. Хоть какой-то капелькой заботы вернуть ему то, что он отдал мне. — Потерпи. Совсем немного. — Лин-э-эр… Я знал, я просто знал, что ты хочешь моей смерти! Так и знал, что убить своего Шисюна пытками — твой тайный план! Я закатила глаза. Кажется, даже я, при всей своей агонии, не выла и не корчилась с таким драматизмом. — Всё. Закончила. Он посмотрел на меня взглядом, полным вселенской обиды — как будто я только что пытала его раскалённым железом на протяжении суток, а не прикоснулась к нему пару раз мазью. Я отвела взгляд, не выдержав этого «великомученика», и поспешила сменить тему: — Знаешь… твой мешочек нам очень пригодился. Даже не знала, что ты носишь с собой травы. Это неожиданно. — А это не я, — хмыкнул он, запахивая одежду и медленно поднимаясь. — Это мешочек Мянь Мянь. — Мянь Мянь? — я нахмурилась, не узнавая имени. — Девушка, которой хотели заклеймить лицо, помнишь? Когда мы выбрались из пещеры, она отдала мне его… в знак благодарности. Я даже не сразу поняла, что именно во мне кольнуло. Сначала просто уставилась на него, не мигая, как будто пыталась досмотреть, дочитать между строк что-то важное, неуловимое, пока внутри не сгустился ком — раздражение, обида, какое-то глупое разочарование и, самое горькое, то, что я даже не хотела признавать — ревность. Неосознанная, неоформленная, почти стыдная. Мне вдруг показалось, что в каждом его взгляде, каждом слове, каждом намёке он говорил именно о ней. Конечно. Она ведь такая, какой должна быть — красивая, мягкая, из семьи, за которой стоит имя. А я… что я? Даже думать об этом было больно, будто сравнивала себя с кем-то из другого мира, и каждый вывод царапал изнутри. Я резко отвернулась, потому что знала — если он сейчас посмотрит на меня, то прочитает всё, и этого я не могла допустить. Я просто замолчала, затаилась, спряталась в себе. Он отошёл, будто ничего не заметил, прошёлся по пещере, переступая тела убитых тварей и тех, кто когда-то был людьми. Когда он вернулся, голос его был уже сухим и деловым, без той прежней мягкости, которую я, оказывается, успела привыкнуть чувствовать: — Лин-эр, я волью тебе ещё немного духовной энергии, чтобы поддержать рану. Нам нужно уходить, и чем скорее, тем лучше, пока не пришли новые пауки… с их мамочкой. — Мгм, — это всё, что я смогла выдавить. Слова застревали, а внутри всё ещё бурлило, смешивались мысли, чувства, обида, тепло от его присутствия и раздражение на саму себя. Но тело, в отличие от сердца, сразу отозвалось. Поток его ци проник в меня, как уже знакомый жар, касаясь каждого слоя, как будто пытался выжечь боль и забрать всё, что мешало мне встать. И всё равно я чувствовала: я расколота надвое. То, что было внутри, не соглашалось с тем, что происходило снаружи. Душа всё ещё противилась, злилась, не хотела отпускать этот внезапный приступ глупой ревности. А тело жадно ловило тепло, жаждало его, впитывало, как иссушенная земля впитывает дождь. Они не могли договориться между собой. И прежде чем одна из сторон успела победить — поток оборвался. — Потом ещё дам, — коротко сказал он и аккуратно подхватил мою руку, помогая мне подняться. Его прикосновение было таким же, как всегда — мягким, уверенным, тёплым. И от этого стало обиднее. — А где моя одежда? — Надень мою, — он кивнул в сторону, где валялись кровавые лоскуты, — твоя уже не пригодна. Пришлось разрезать в нескольких местах, чтобы добраться до раны. От усталости, тотального изнеможения — и душевного, и физического — или, может, из-за многолетней привычки притворяться мужчиной, стеснение куда-то испарилось, будто сейчас его просто не осталось. Пока я натягивала его ханьфу — черное, с красными шелковыми тесёмками, — даже не подумала отвернуться. Не сказала ни привычного «не смотри», ни капли девичьей застенчивости не просочилось наружу. Словно где-то глубоко в подкорке до сих пор стояла команда: быстро, молча, без лишних эмоций. Делай как мужчина. Делай, как привыкла. И я делала, забыв, что больше ни перед кем не надо притворяться. — Ты как? Сможешь идти? — он держал в руках мой меч, тот самый, что отшвырнуло волной демонической силы паука. — Попробую, — выдохнула я. Я сделала несколько шагов. В ногах — привычная тяжесть, тянущая после долгого лежания, но идти было можно. Самое сложное — вдох и выдох. Каждый глубокий вздох отзывался болью под рёбрами. О беге не могло быть и речи. — Пойдём, пока всё тихо, — сказал он, и мы направились к тоннелю, тому самому, из которого мне не удалось выбраться, но который спас остальных. Он первым забрался в зев каменной пасти, присел, протянул руки и аккуратно поднял меня, стараясь не причинить боли. Я даже не представляла, как бы забралась сама — слишком большой риск снова удариться грудной клеткой, снова треснут кости, если они и так держались на волоске. — Иди первой. Я сзади, — его голос был уверенным, безапелляционным. — Может, наоборот? Ты ведь знаешь путь, был проводником… — Ага, чтобы тебя опять лапкой какой-нибудь паучок зацепил? Спасибо, один раз хватило. Я больше не собираюсь тебя латать — от тебя живого места не останется. — Что, устал со мной возиться? — За работу врача мне даже не заплатили, — он надувал губы с такой театральной обидой, что я невольно усмехнулась. Я закатила глаза, промолчала и, не дожидаясь продолжения его спектакля, скрылась во мраке тоннеля, оставив разговор висеть в воздухе. Передвигаться было тяжело. Тоннель, словно живая змея, вился и петлял, а я то и дело спотыкалась, натыкаясь плечом или бедром на холодные каменные выступы, острые и жесткие. Правая сторона отзывалась жгучей болью, каждый шаг отдавался эхом в ребрах, и я уже не знала — рана снова открылась или нет. В темноте невозможно было это проверить. Может, и к лучшему. Наверное, травы, что наложил Вэй Усянь, действительно обладали обезболивающим эффектом. Иначе как объяснить, что я ещё держалась на ногах, а не каталась по полу, захлебываясь от боли? Да и его духовная сила, возможно, помогала — лёгкое, будто прикрытое изнутри плотным слоем теплого света, уже не рвалось при каждом вдохе. Ци понемногу возвращалась, хотя восстанавливалась медленно, слишком медленно. Мой резервуар наполнился лишь наполовину, и это ощущалось как слабое дуновение в груди, а не как поток. Всё, через что я прошла — наказание от Вэнь Чжао, то заклинание для передачи сведений, само ранение — истощило меня до предела. Я вообще не понимала, как до сих пор не потеряла сознание. Возможно, организм просто выбрал, какую боль ощущать в первую очередь, а какую — отодвинуть подальше. Так бывает: если тело разрывает от нескольких ран, ты чувствуешь только ту, что самая острая. Остальное — будто затихает в тени, уступает место главной боли. Поэтому, наверное, спина, изрезанная и горящая, сейчас казалась почти незначительной. Наверное, если бы мне сейчас отрубили руку, я бы не заметила, так глубоко сидела в ребрах эта тупая, давящая боль. Сзади полз Вэй Усянь. Я слышала, как шаркают его колени по камню, и это придавало сил. Его присутствие было как якорь — напоминанием, что я не одна, что мне можно не быть сильной всё время, не быть первой и последней надеждой на спасение. Здесь, в этой темноте, мне позволено было просто идти и дышать. Просто знать: за спиной есть кто-то, кто не даст мне упасть. И, может быть, именно поэтому я позволила себе думать. Не отслеживать каждый шорох, не всматриваться в темноту с расширенными зрачками, не ждать, что с потолка снова сорвётся что-то чёрное и когтистое… Просто думать. Позволить себе роскошь человеческой мысли. «Интересно, дошло ли моё послание? Смогут ли они спасти Цзинь Цзысюаня? Неужели всё это — мои муки, страх, почти смерть — окажется не напрасным?..» Я вдруг вспомнила, как Не Хуайсан пробормотал, что знает, куда ушли остальные вместе с Вэнь Чжао… и я так и не спросила, куда. Первый раз в жизни я подумала: «Хорошо, что с ним Гао». И я тут же внутренне скривилась — сама себе противна от этой мысли. Хотелось выдрать её с корнем, стереть из памяти, сделать вид, что она никогда не рождалась. «Может, если выберусь, попробую найти их…» Хотя кого я обманываю? В таком состоянии я ничего не смогу. И, возможно, они уже давно вернулись во дворец Вэнь Жоханя. — Аккуратно, не ударься головой. Пригнись. — А? — я обернулась, пытаясь разглядеть его в темноте, но различить выражение лица было невозможно. — Там впереди скала нависает, говорю же — осторожнее. А то ползешь, будто бы не видишь ничего. — Я же говорила, в темноте вижу плохо. — А точно… — протянул он, — вспомнил. Еще тогда, в пещере Гусу, ты говорила. — Ну конечно, это ты забыл. А вот мешочек у Мянь Мянь взять — не забыл! — фраза вырвалась резче, чем я хотела, с горечью, которую я и не думала прятать. — Так ты поэтому его не вернула? — даже сквозь глухой полумрак я почувствовала, как в его голосе расплылась нахальная улыбка. — А что? Больше нечего к сердцу прижимать, вот и мешочек греешь? — Ну теперь тебе есть на что пускать слюни, — легко отозвался он. — Мешочек же у тебя, в конце концов. Я вспыхнула, стиснув зубы, и сердито поползла дальше, не забыв пригнуться, проползая под острым нависающим камнем. Выбравшись наружу и впервые за долгое время вдохнув прохладный, живой воздух, я ощутила лёгкое головокружение — от усталости или от слишком резкой перемены. После спёртого воздуха пещеры он казался слишком чистым, почти колким. Было темно. Небо, затянутое пуховыми облаками, пропускало лишь несколько звёзд, еле различимых на его фоне. Луна пробивалась из-за нависших туч неуверенным светом, отражаясь в стелющемся над землёй тумане. — Это не очень хорошо, — сказал Вэй Ин, глядя вперёд в серую дымку. — Что именно? — Ночь. Идти будет тяжелее. — Зато менее опасно, — возразила я. — Днём больше шансов, что нас засекут. — Лин-эр… — он усмехнулся, но голос у него был серьёзный. — Ты, может, и забыла, но для Вэнь Чжао я, так сказать, лакомый кусочек. Его псы будут рыскать и ночью, не сомневайся. — Откуда им знать, что ты сбежал? — Ниоткуда. Но чтобы прекратить поиски, должно пройти хотя бы пару дней. А пока — будут прочёсывать леса и холмы. — И куда мы тогда? — До озера. Через него переберёмся, а дальше — к Юньмэну. Я замялась. Сомнения всё ещё грызли изнутри, но молчать больше не могла. — Вэй Ин… послушай, я, наверное, не пойду с тобой дальше. Он резко обернулся: — Эй, ты чего? Куда ты собралась? — Надо найти молодого господина Цзиня… — выдохнула я, сама не до конца веря в свою решимость. — Я же, как-никак, его охрана… Последние слова прозвучали неловко. Даже не уверена, могла ли я действительно называться его защитником в своём состоянии. — Лин-эр, — он взглянул на меня с неприкрытым недоверием, — ты с такими ранениями максимум дойдёшь до следующего паука… или до патруля Вэнь. И всё. До «уважаемого павлина» ты не дойдёшь. Он что, настолько изнеженный, что не может сам за себя постоять? — усмехнулся, хоть и без злобы. — Ха-ха-ха. — Там ведь и Цзян Ваньинь с ними! — упрямо сказала я. — Именно поэтому мне и нужно добраться до Юньмэна, — перебил он. — Чтобы рассказать обо всём господину Цзяну. Если я снова окажусь в бараках — мы так и сгниём там, пока Вэнь Чжао не решит уничтожить наши ядра… или сделать что похуже. — Но ты не думаешь, что бросаешь их в такой ситуации? Он замолчал, и только через мгновение, глядя вдаль, серьёзно сказал: — Поверь, если бы он был на моём месте, он бы сделал то же самое. Не полез бы назад, как дурак, в логово врага. Поэтому, если ты и правда хочешь помочь «павлину» — доберись до Ланьлина и расскажи, что происходит, главе ордена. Противоречия и сомнения, копившиеся внутри, наконец достигли своего предела. Я не знала, какое решение будет правильным, не могла выбрать между тем, что подсказывало сердце, и тем, что казалось логичным. А ведь я всегда старалась поступать правильно — так безопаснее, так легче удерживать ситуацию под контролем… Но сейчас всё было не так. Сейчас передо мной стояла настоящая дилемма, и в ней не существовало верного пути. Но мой выбор так и не был сделан. Не дожидаясь ответа, Вэй Ин резко схватил меня за левую руку и повёл вперёд, без предупреждения, отсекая собой путь в паутинный лес и — к молодому господину Цзиню. Будто бы решил за меня. Будто бы знал, что я не решусь.