Глава 9. Мчи меня к Луне

***

Целый месяц Кацуки не мог взять на руки дочь… их дочь. Каждый раз, когда она издавала слабый, жалобный стон, Бакуго хотел дать ей понять, что он рядом и обязательно защитит её. Почему-то казалось, что одних прикосновений грубыми пальцами к её маленькой ручонке и головке — недостаточно. Будь Очако с ними, Сачико наверняка перестала бы плакать. Иногда малышка синела. Повреждённую руку в конечном итоге ампутировали, и на её месте осталась культя. Её часто невозможно было утешить. Ему разрешили менять подгузники, что пугало до усрачки: он не хотел ей случайно навредить. Как Кацуки собирался держать её на руках — такого он вообще представить себе не мог. Не покинув больницу даже после выписки, Бакуго остался с ней. Он не снимал повязок с лица, опасаясь напугать младенца. Она едва открывала глаза, по словам медсестёр её зрение пока оставляло желать лучшего, но Кацуки на всякий случай скрывал свою уродливую рану. Он отлучался когда ему нужно было принять душ или воспользоваться туалетом; бывало его просили покинуть помещение во время проведения анализов. Когда его выгоняли из отделения, он сидел у кровати Очако и делился новостями о ребёнке. Кацуки приказывал ей проснуться, надеясь, что однажды она очнётся и набросится на него со словами: «Ты заботишься о ней? Ты ведь не ругался при ней?! Ты сказал ей, что меня зовут МАМУЛЯ, мм?!» Или, возможно, она выдала бы что-то вроде: «Ненавижу тебя. Я не могла быть с ней из-за тебя. Почему ты не защитил нас? Я зря рассчитывала на тебя». Да, здравомыслящий человек посчитал бы второй вариант более реалистичным. Хотя что-то подсказывало Бакуго, что ему придется поспорить с Очако, чтобы она прозрела, насколько он был неправ. Урарака почему-то всегда прощала его, особенно когда он сожалел о своих поступках. Но этот был гораздо серьёзнее, чем остальные его проебы. Она полагалась на него, а он подвел её и Сачико. День рождения Очако наступил и прошел. Кацуки оставил цветы в палате и немного поболтал с ней, поведав, что несколько месяцев назад он забронировал столик в шикарном французском ресторане, в который она всегда шутила, что однажды пойдет. А ещё дома в ящике для носков лежало кольцо; оно хранилось у него уже около года, но он так и не нашел подходящего времени попросить её выйти за него замуж. Они всегда твердили своим друзьям и её семье, что им не обязательно расписываться, чтобы быть вместе, и он выставит себя дегенератом, если так поступит. Даже Очако с её одержимостью романтикой не настаивала на браке. Это потому, что на самом деле она никогда этого не желала? Или просто не с ним? Но Кацуки прикинул, поскольку она была беременна его ребёнком, то согласится хотя бы из чувства долга. Тогда вдобавок она связалась бы с ним юридически. Кольцо на пальце отгоняло бы потенциальных кобелей. Бакуго ещё не решил, делать ли предложение в её день рождения, но он очень жалел, что не попросил её руки раньше, когда купил это дрянное кольцо. Если она проснется и всё-таки останется с ним, то он принесет коробочку в больницу. Может быть, есть шанс, что она полюбит его обратно.

***

И этот день наконец настал. Кацуки разрешили подержать Сачико. Сначала он почувствовал себя недостойным, потом виноватым, потом злым, потом снова виноватым и испуганным. Пришлось выйти из палаты и тихонько сойти с ума в коридоре. Простит ли Очако, что он без неё взял дочь на руки? В конце концов Кацуки сказал медсестре, что даст Очако ещё один день, чтобы прийти в себя. На следующий день она так и не проснулась. Он часами умолял её, растирал руки, гладил лицо, целовал. Очако лишь лежала в постели совершенно неподвижно. Это была его вина. Не реви. Прижимаясь губами к лбу, Бакуго держал её личико в своих ладонях. Глаза щипали, но он не имел права сокрушаться. Он этого не заслуживал, он должен быть сильным ради неё и Сачико. Кацуки зашептал, утыкаясь в макушку: — Это всего-навсего кома, Очако. Ты же Уравити, это ничто для такого бойца, как ты. Так что поднажми и приходи в себя. Сачико тебя ждет. Однако она не открыла глаза и не стала спорить о том, что кома — это сущий пустяк. Не стала ругать его за пренебрежительное и совершенно нереалистичное отношение к её состоянию. Блять… Проведя с Ураракой большую часть дня, Бакуго вернулся в отделение, чтобы немного отдохнуть в кресле-качалке рядом с малышкой, что, к счастью, спала. Он не заснул, скорее, потерял сознание от переутомления. Неизвестно сколько Кацуки пробыл в отключке, но он мигом проснулся от тоненького плача. Протерев глаза, сменил подгузник и погладил Сачико по щеке. Немного погодя вошла медсестра и протянула ему бутылочку. Он покачал головой. — Возьмите её. Ей действительно поможет, если вы будете укачивать её и кормить. Его взгляд приковался к плачущему младенцу. Бакуго не сомневался, что Очако подтолкнула бы его взять ребенка на руки и утешить. Она бы сбесилась, если бы он отказал Сачико в уходе. В итоге Кацуки нахмурился, придвигая бутылку поближе к себе, а затем спросил: «Как это делать?». Медсестра любезно принесла кроху, пока он устраивался в кресле-качалке. Кардиомонитор был подключен, поэтому ему пришлось изловчиться, дабы не выдернуть электроды с липкими подушечками из груди девочки. Сачико нынче ела достаточно и не нуждалась в капельнице. После того как Бакуго научился правильно держать и кормить хрупкое создание, его вновь оставили одного. Медсестра не сомневалась в его надежности, и впервые он не смог сдержать личину непоколебимой силы чистого эгоизма и уверенности в себе. И всё же женщина велела ему успокоиться и заверила, что он со всем справится. Медсестра не обманула. Кацуки наблюдал, как малышка Сачико, закрыв глаза, сосала из бутылочки. Крошечные ручки касались боков бутылочки: она чмокала и ела так, словно до этого её никогда в жизни не кормили. Всё это было так странно и нереально. Спустя девять месяцев, в течении которых Очако планировала этого ребенка и болтала о ней безумолку, Кацуки теперь качал её на руках. Его девушка буквально завещала ей жизнь. Это было её наследием, а не героини Уравити или Бакуго. Сачико была для неё всем миром, она любила эту малышку больше всего на свете. Сачико мычала себе под нос, продолжая есть. Да, она была таким же бойцом, как и её мать. Девочка неплохо подросла за последние пару недель. Когда он отодвинул бутылку для передышки, её лицо исказилось от гнева, и она тут же заплакала. С надутыми губами дочь в точности походила на Очако. — Мчи меня к Луне, — запел он, хотя его голос, грубый и рокочущий, вовсе не предназначался для вокала. Очако пела эту песню как ангел и именно её частенько исполняла для живота. Он подумал, что Сачико, возможно, вспомнит мелодию и почувствует себя лучше. — Среди звёзд хочу я петь. Вешний день на Марсе и Юпитере узреть. Ребёнок перестал отхлебывать смесь. Вероятно, её животик почти наполнился. — А попросту, — продолжил он, — руку дай. А попросту — чмокни в щёчку. Сердце мне наполни вечной песнею любви. Ты — моя богиня, ты мой ангел во плоти. Для ясности, уточню. Он отодвинул пустую бутылку ото рта и медленно покачался. — Тебя, мой свет, я люблю. Не нуждаясь в похлопывании, Сачико выпустила самую милую отрыжку, которую он когда-либо видел. Светлые брови дрогнули, лицо и уши нагрелись на пару градусов. Грудь болела, но на удивление это была приятная боль. Ничего подобного он раньше не испытывал. Хорошая боль у него ассоцировалась с тренировками до онемения мышц, с расходом причуды до изнеможения или когда Очако от души кусала его в игривом настроении. Это была своего рода агония, которая вытягивала все эмоции. Его переполняло непередаваемое чувство обладания этим маленьким ребенком. Сейчас, держа её на руках, он наконец понял, почему Очако, как безумная, ждала возможности увидеть её своими глазами. Их малышка была такой же прелестной, как и описывала его девушка. Чего бы ни захотела Очако — его всё устроит. Если она возненавидет Кацуки — ничего не попишешь. Он даст ей всё необходимое, чтобы они оставались счастливыми. В чем бы ни нуждались Очако и Сачико, он всем их обеспечит. Это всё, чего он хотел. Быть номером один теперь казалось пустяковой целью, между тем роль отца Сачико приобрела в его глазах более весомое значение. Но до тех пор, пока Очако не проснется и не примет решение, он будет держать их малышку на руках столько, сколько потребуется. Будет кормить, переодевать, петь для неё песню, которую выбрала Очако. Таким образом, Сачико будет чувствовать некоторую любовь до тех пор, пока мать не сможет обеспечить ей надлежащий уход.

***

У Кацуки никак не укладывалось в голове одно явление: Урараки были донельзя обходительными и всепрощающими. Эти люди старались ему помочь чем только можно. Они приносили еду и питье. Отец Очако похлопывал его по плечу, а мать при любой возможности порывалась его обнять. Они приходили к Сачико и спрашивали, можно ли им подержать её, что приводило Бакуго в замешательство. Они уже вырастили одного человека и знают, как с ним обращаться. К чему вопросы? Это же их внучка. Урараки пытались вести с ним светские беседы: о холодной погоде снаружи, о том, как продвигались дела с дочерью, о его работе и т.д. Почему? Почему они были так добры к нему? Большую часть времени у них происходило односторонее общение, потому что у Кацуки так сильно сжималось горло, что он просто-напросто не мог говорить. Находиться рядом с этими двумя было физически истязающе. Несколько раз он заходил в палату Очако, замечал, как кто-то из её предков болтал с ней и отворачивался, давая им побыть без посторонних. Однажды её отец попросил его вернуться, но Бакуго не осмелился зайти. Он просто… не мог. Кацуки чувствовал себя комфортно лишь наедине со своими девочками. При виде семейства Урараки ему хотелось сдохнуть. При виде друзей Очако было не намного лучше. Цую пробовала завести с ним разговор, но она была моментально послана на хуй. Зачем он так с ней обошёлся? Хрен знает, но люди уже имели представление из какого он теста. А когда Эйджиро приходил в больницу почти каждый день, Кацуки не мог смотреть ему в глаза. Все понимали, какая пиздецовая ситуация с ними развернулась. Так почему же каждый был к нему до тошноты благожелательным? И вот он снова стоял у палаты Очако. Медсестрам пришлось забрать Сачико на анализ крови и ЭКГ. Зайдя навестить свою девушку, Бакуго повстречал её отца и, как обычно, отступил. Если бы парень Сачико проебался подобным образом, он бы не стал находиться с ним в одном здании. Скорее всего, Кацуки замочил бы урода. Он не был таким же гуманным, как Урарака. Он был не из тех, кто прощает и отпускает обиду, особенно когда это касалось его собственных ошибок. — Кацуки, — позвал сильный женский голос. Услышав его, у него перехватило дыхание. Звонкий стук каблуков приближался, и Кацуки лихорадочно соображал, как ему удрать. Что сказать? Как уйти? Он не мог столкнуться с ней сейчас, не в таком состоянии. Бакуго Мицуки схватила сына за плечи, впиваясь идеально наманикюренными ногтями в кожу под мятой рубашкой. Конечно же, она была полностью размалевана и одета в дизайнерские брюки и блузку. — Кацуки, ну и вид, — выдала она вместо приветствия. Тон был задан. Женщина прошлась взглядом по повязкам. — Боже милостивый. Пропали твои модельные данные. — Зачем приперлась? — скрипнул он, отводя взгляд в сторону. — Я видела в новостях, что ты и твоя подружка посещали ту вечеринку с членами правления. Я сделала несколько звонков и выяснила, где вы… Кацуки оборвал её: — Заебись, ты убедилась, что я живой. Теперь исчезни. Его отец поспешил к ним. — Извини. Твоя мама уехала на лифте без меня. Как Очако? С ней всё в порядке? Кацуки сжал рот. — Что с ребенком? Блять. Мицуки отпустила его плечи и опустила глаза. — Она умерла? — Нет, — просипел он. — Очако ещё не очнулась, а Сачико в ОИТДН. — Сачико? — удивилась Мицуки. Тут уже Бакуго с вызовом уставился на мать. — Это красивое имя, — отозвался положительно Масару. — Так что с младенцем? — сдержанно спросила Мицуки. — Она совсем мелкая, — ответил Кацуки, не понимая, почему вообще заговорил с ней. Может, он просто хотел, чтобы кто-нибудь выслушал его проблемы, а его мать была такой же ужасной, как и он. Если начнёт осуждать, он всегда мог перекинуть на лицемерку стрелки. — У неё обнаружили порок сердца. Масару тронул его за плечо. — Мне очень жаль, сынок. Мицуки прерывисто вздохнула. — Да, это серьезная заваруха. Уверена, она скоро проснется, а потом ты отправишься в свою убогую квартиру со своей семейкой и заживешь долго и счастливо. Ноздри Кацуки раздулись. — Свали, а? — Я пришла с добром, паршивец. Дай нам повидать ребенка… — Хрен тебе, — отказал Кацуки. Масару встал между ними. — Давайте не будем накалять обстановку. — Я собираюсь измениться ради Сачико, и не позволю обращаться с ней так, как ты обращаешься со мной, — довольно смело заявил Кацуки своей матери. Разинув рот, Мицуки деланно хлопнула себя по груди. — Прошу прощения?! — Мы сделаем всё, что ты от нас захочешь, — примирительно сказал отец. — Ага, щяс, — женщина спихнула мужа с дороги. — Кацуки, я пришла не в войнушки с тобой играть. Тебе понадобится наша помощь, поскольку им обоим потребуется медицинский уход, возможно, даже до конца их жизни. Бакуго ощутил, как гнев закипал внутри, словно раскаленная магма. — Сдалась ты мне. Я бы не попросил у тебя бабок, будь мы все трое парализованы. Я сам обеспечу их всем, чем нужно. — Ой, посмотрите какой дядька вымахал, — подбоченилась она. — Не неси всякую ересь. Ты не потянешь всё в одиночку, а уж тем более если она не проснется. Прежде чем Кацуки успел закатить нешуточный скандал, отец Очако выполз из палаты. Мужчина вытер глаза и заметил прибывших посетителей. — Вы, должно быть, родители Кацуки. Здравствуйте… Мицуки изобразила фальшивую улыбочку, которая, кажется, одурачила Урараку: — О, вы отец Очако. Приятно, наконец, познакомиться с вами. Я как раз просила Кацуки представить нас! Кацуки не счел нужным выслушивать её идиотские бредни и искуственное очарование, поэтому молча удалился прочь, но, разумеется, его старик засеменил за ним следом. — Сынок, а я могу повидать твою дочь? Блондин спокойно ответил: — Нет, она стопудово потащится с тобой внутрь. — Пожалуйста, давай уже объявим перемирие. Я разрываюсь между вами, но в конце-то концов мы нужны друг другу. — Разрываться, — сурово произнёс Кацуки, — это всё равно, что встать на её сторону. Ты так же виновен, если перемирие нарушается. — Кацуки, — в отчаянии взмолился Масару, однако Бакуго оставил позади отца. Все его детство, вплоть до двадцати с небольшим лет, ушло на то, чтобы окончательно вычеркнуть мать из своей жизни. Он больше не мог выносить пощечины, пихания, оскорбления и обвинения во всем — это было слишком. Эйджиро дал ему понять, что разорвать отношения с токсичным родственником — абсолютно нормально и не зазорно. Если его лучший друг с золотым сердцем так считал, значит, на то была веская причина. На реализацию просто ушло много времени. Ни за что на свете Кацуки не позволил бы карге приблизиться к их с Очако ребёнку. Он просто обязан выходить Сачико, убедив её, что она идеальна. Даже если та будет совершать ошибки или доставлять хлопоты, в его глазах она останется идеальной. Тогда Сачико вырастет с улыбкой на лице точно как Очако.

***

Любого здорового ребенка выписывали из больницы в течение нескольких дней. Сачико же пробыла там три месяца. Кацуки продлил свой отпуск по уходу за ребенком, сообщив агентству Старателя, что он задержится ещё на месяц или около того. Ему пришлось остаться рядом с дочерью, потому что ей требовалась операция на сердце, прежде чем она могла вернуться домой. Её сердце оказалось недостаточно крепким: кровь увеличивала размеры быстрее, чем первоначально предполагали врачи. Ему снова стало страшно. Бакуго несколько раз спел «лунную песню», крепко прижал Сачико к себе и расцеловал ради Очако, приговаривая, что они с мамулей любят её. Невыносимо представить, что почувствует его девушка, если их ребенок умрет. Ещё мучительнее было думать о том, что он почувствует. За эти месяцы он искренне привязался к малышке. Каким бы усталым или расстроенным он ни был, её пухлые щечки всегда поднимали ему настроение. Она нуждалась в нем, и это было всем, чего он хотел от кого-либо. Даже когда Кацуки лажал, например, неправильно держал бутылочку, из-за чего ей приходилось глотать воздух, она всё равно казалась довольной. Она была довольна им. И от этого на душе становилось хорошо, по-настоящему хорошо. Он любил её. Любил её больше, чем когда-либо считал возможным. Очако загадала себе потрясающее желание. Бакуго полагал, что стерпит плач, грязные подгузники и пониженное к его персоне внимание. Однако он был рад свернуть горы ради дочери. Забота о ней была не обязанностью, напротив — удовольствием. Он любил её. Поэтому, когда хирурги увезли её, Кацуки показалось, что из его груди вырвали душу. Вдруг она не выживет? Что, если ему придется принять непростое решение? А если она перенесет операцию, но позже умрет от своей патологии? Того гляди и вовсе не очнется, как Очако? Он любил её. Не реви. Кацуки должен оставаться стойким. Он должен сидеть на пиздецки неудобном стуле в приемной с каменным лицом. Если все заметят, что он подавлен, то весь фокус сместится на него. Им стоит переживать за Сачико, именно она сейчас имела значение. Эйджиро и Мина были с ним с утра. Денки и Кьёка явились вскоре после начала операции. Ханта так же. Цую и Тенья прибежали чуть раньше. Все они тихо переговаривались между собой. Родители Очако забились в угол, молясь, чтобы их внучка благополучно вернулась к семье. Первым из группы отсалютовал ему Денки: — Йоу, Каччан. Носок передавал, что скучает по тебе! — он, как обычно, был до тупости бодр, но Кацуки следовало поблагодарить Каминари: они с Кьёкой взяли на передержку его сварливого кота. В результате этот обмен репликами заставил остальных подумать, что с ним можно потрепаться. Они интересовались, как у него дела, выражали сожаления, спрашивали, что ему нужно. Вскоре Кацуки не мог находиться в помещении полной людей. Операция продлится как минимум несколько часов. У него было время сообщить Очако последние новости. — Всё нормально, бро? — побеспокоился Эйджиро. — Я сейчас, — сказал Кацуки и вышел. Бакуго не мог позволить своему лучшему другу обнаружить, как он ломается, а перелом его постепенно, но верно настигал, как бы он ни мужался. Всё, о чем он думал, — это о том, как Сачико согревалась в его объятиях и как радостно прыгала Очако с положительным результом теста на беременность. Почему его карма принесла им страдания? Почему его нельзя было наказать? Возможно, Кацуки был сильнее, чем полагал, ибо слезы сдерживались за плотиной чистой воли. С прерывистым дыханием он добрался до палаты Очако и наткнулся на копну зеленых волос и крепкую фигуру. Деку оглянулся, немного удивленный тем, что они вновь встретились лицом к лицу. Кацуки неподвижно стоял у дверей. — Каччан, — поприветствовал Деку с неубедительной улыбкой. — Деку, — кивнул он и придвинулся к кровати, осматривая свою девушку на какие-либо изменения. Изуку тоже уставился на неё. Тишина. — Я упустил её, так ведь? — тихо промолвил Мидория. — Хм? — Сачико. Я хотел прийти пораньше, чтобы повидаться с ней до того, как её заберут в операционную, — объяснил он. В голове Бакуго промелькнула картина, как у него забирали его маленькую девочку. Деку заметил его боль. — Прости, что не появлялся. Мне казалось, ты больше не потерпишь меня видеть. — Полагал, это будут мои слова. Прошло два года или около того? Мы уже прошли через это дерьмо… Сраться из-за девушки — это школьная поебота. Глаза Деку заблестели. — Очако была не просто девушкой. — Блять, — прошептал Кацуки. — Не нагружай. — Прости, — Мидория овладел собой. — Прости. Знаю, я не должен плакать. Не реви. — Каччан, я просто хотел сказать ей, что сожалею обо всем. Я правда пренебрегал нашими отношениями, и я так разозлился и обиделся, когда она сообщила, что больше не любит меня. Понимаю, я жалок. Мне хотелось, чтобы она осталась, хотя я знал, что не смогу уделять ей время… несмотря на всю свою любовь к ней. Кацуки вспомнил, как Очако месяцами жаловалась на то, что Деку постоянно отсутствовал. — Мне жаль, что она выбрала меня, но я тоже люблю её. Не реви. — Я знаю, — пробормотал Деку. — Я люблю её, — повторил он. — Знаю, Каччан. Не реви. Это была его вина. Может, ему следовало переубедить Очако не расставаться с долбанным Деку. Может, она случайно забеременела бы от этого идиота и осталась бы в безопасности. По крайней мере, Урарака не пошла бы на ту проклятую вечеринку — Деку в то время отсутствовал в стране. — Ничего, если я побуду здесь, пока не закончат операцию? Если не смогу увидеть Сачико сегодня, ничего страшного. Мне всего лишь нужно услышать, что она цела. — Не вопрос. — Могу я временами сюда заглядывать? — Конечно, — ответил он. — Очако, скорее всего, будет счастлива, если ты простишь её. — Она не совершала проступка, чтобы её прощать. — Ты прекрасно её знаешь, как и я. Эта балда эмпатична до чёртиков. Она много раз упоминала, что хочет как следует извиниться перед тобой, — Кацуки замешкался, — задеть тебя не входило в её планы. Деку насупился. — Очако… Я прощаю тебя. Я не могу на тебя долго сердиться, поэтому не беспокойся об этом. Одной проблемой меньше для твоей борьбы с комой. — Это не так работает, тупица. Изуку, конечно, знал это, но ему казалось, что малость юмора поможет Каччану почувствовать себя хоть немного лучше. — Ага. Кацуки больше не волновало присутсвие Деку. — Сачико сейчас на операции, — сказал он, присаживаясь на край кровати. — Я спел ей твою песню и поцеловал за тебя. Дал ей понять, что мы любим её, — взял её за руку. — С ней всё будет в порядке. Не реви. — Она выживет, — пытался он убедить не только неё, но и себя. Бакуго не помнил, как заснул на стуле. Эйджиро осторожно разбудил товарища. Подняв на него глаза, Кацуки окаменел. Он что, проспал всю операцию? Как он мог быть таким безмозглым и снова облажаться? Киришима слегка улыбнулся. — Эй, они почти закончили. Пойдем подождем, пока хирург не сообщит нам хорошие новости. Кацуки потер голову, заставил себя встать. — Да, спасиб, — и напоследок взглянул на Очако. — Ты неважно выглядишь, чувак, — отметил Эйджиро, когда они выходили из комнаты. — Тебе нужно поспать, в полной мере выспаться в постели. — Сачико… — он зевнул. — Сачико никуда не денется. Она некоторое время будет восстанавливаться, ты не сможешь увидеть её в течение нескольких часов. Давай дождемся, пока врач даст ответ, а потом ты поедешь ко мне, примешь душ, поешь и отдохнешь. Ты же знаешь, что не сможешь позаботиться о них, если сам сляжешь. Это звучало заманчиво. В течение нескольких месяцев Кацуки отказывался покидать больницу. Он принимал душ в палате Очако и ежедневно менял одежду. Жрал то, что ему приносили, потому что по другому и не думал питаться. Спал на стульях, отчего спина болела постоянно. — Не эгоистично ли это с моей стороны? — Ничуть, чувак. Ты был здесь с тех пор, как тебя привезли. Никто не будет тебя винить. Кроме того, ты возвратишься к ним свежим и бодрым. К тому времени, как мы вернемся, ты сможешь увидеть свою малышку, — Киришима подтолкнул его локтем. — Кстати, за то, что я позволю тебе расслабиться в моем доме, я ведь получу привилегию навещать твой маленький комочек радости? Точно. Единственными людьми, которые могли наведываться к Сачико, были он и родители Очако. Пока что допускали только родственников. — Посмотрим, — неопределенно бросил Кацуки в попытках сохранить толику своей упрямой воли. — Ловлю тебя на слове. Когда они вернулись, группа поддержки радостно приняла их обратно, но Бакуго был не в настроении. Никто, кроме врача, не мог поднять ему подавленное состояние духа. Вскоре к ним обратился мужчина в халате. У Кацуки тряслись колени мелкой дрожью, стоять не получалось. Сердце билось как бешенное, он не мог дышать глубже, только короткими вздохами через нос. — Она справилась великолепно. Операция прошла успешно, — улыбнулся хирург. Глаза Бакуго заслезились, и всё же он держался из последних сил. Не реви. — Девочка ещё восстанавливается. Мы собираемся продержать её около пяти-шести часов, в зависимости от того, как она себя почувствует. После этого она снова будет в отделении, вот тогда мы вас и впустим. Объяснение заняло больше времени, чем это было в начале, но он не сомневался, что специалисты сделали всё наилучшим образом. Однако Кацуки не размыкал уст. Заметивший это Эйджиро похлопал его по плечу. — Вот и отлично. Теперь ты хоть отоспишься. — Спасибо вам, доктор, — всхлипывала мать Очако. Урарака обнял жену. — Мы даже не знаем, как вас отблагодарить. В ушах звенело. Кацуки потянуло непреодолимое желание сорваться. Пока они разговаривали с врачом, он осознал, что его выводят из комнаты в коридор. Киришима потащил его за собой в палату Очако, где запер их обоих в ванной. Глаза Кацуки встретились с его глазами. Раскрыв руки, Эйджиро мягко улыбнулся. Накопленные месяцами слезы прорвали платину, и он буквально упал на грудь лучшего друга, зарыдав у того на плече. Киришима крепко его обнял, уверяя, что он хорошо держался, погладил по спине, тем самым пробив Бакуго окончательно, насквозь. Он так боялся потерять ребенка. — Я не хотел, чтобы она умерла, — ревел Кацуки. Эйджиро сжал его крепче. — Знаю-знаю, но всё обошлось. Она в порядке. Мы верили, что операция увенчается успехом, — замолчал, когда тело друга содрогнулось от рыданий. Он держал его так долго, покуда все эмоции не выплеснулись наружу, а их было немало. Кое-как Кацуки успокоился. — Пойдешь со мной домой, лады? Бакуго кивнул. Казалось, его истерике не было конца, и он чувствовал себя бесконечно виноватым из-за этого.

***

Прошел ещё месяц. В конце концов, Кацуки смирился с тем, что он раз в неделю заявлялся к Киришиме и Мине домой, чтобы немного отдохнуть. Хотя в этом ему мешала одна проблема: их шкет задавал миллион вопросов и без конца вокруг него прыгал. Большую часть времени он проводил рядом Сачико или держал её на руках. Теперь она была более хрупкой, а жуткий шов на груди периодически выворачивал ему кишки. Медсестры успокаивали его: она заживала очень хорошо, ему просто нужно придерживаться осторожности. Так Бакуго погрузился в обычную рутину: кормил, переодевал, укачивал, пел, надеясь, что его голос не срывал ей крышу. Рассказывал об Очако и о том, что она скоро проснется. Когда дочь открывала глаза, показывал ей фотографии её матери. Бакуго заметил, что глаза Сачико были такими же красными, как и у него. Тёмные волосы, как у Очако. Пухлые щечки и нос, как у Очако. Малышка начала часто на него сердиться: его сердце таяло, независимо от того, сколько раз это случалось. Когда он находился с ней, всё, кроме Очако, покидало разум. За пределами двух палат отныне не было мира. Палата Сачико, палата Очако — больше для него ничего не существовало. Только получив сообщение от Шото, он вспомнил, что ему следовало отправить в отдел кадров уведомление о продлении отпуска. Динамит пока не мог вернуться на службу. После того, как он получил подтверждение, работы тоже больше не существовало. Геройства не существовало. Квартиры не существовало. Лишь его девочки имели значение. Однажды, когда Бакуго укачивал Сачико, раздался стук в дверь. Обычно к ним захаживали родители Очако, но он не думал, что это старшие. За неимением лишних денег, Урараки предупреждали, что будут приезжать на выходные, к чему он не мог противится. Дверь открылась, и в палату залетел Эйджиро в полном хирургическом снаряжении: стерильный одноразовый халат, маска, на башке шапочка, на ногах бахилы и резиновые перчатки. Его глаза улыбались. — Вот и всё, дай мне подержать малютку! Слегка приоткрыв рот, Кацуки пораженно уставился на друга. На мгновение воцарилась тишина. — Нет. Киришима поманил пальцами. — Да ну тебя, бро! Я абсолютно стерилен. Я весь практически покрылся, чтобы уберечь её от микробов. Подумал этого будет достаточно. Я же давал тебе подержать моего, когда он родился. — Во-первых, ты впихнул своего сына в мне руки, а он родился здоровым и весил четыре кило. Во-вторых, хуй там я позволю твоим булыжникам дотронуться до неё. Мина обошла мужа, на ней была простая маска, без прочего облачения. — Он весил около трех с половиной. И не волнуйся, Бласти. Мы не будем настаивать, пока ты сам не разрешишь. Эйджиро обреченно вздохнул. — Хорошо, подождем ещё. Я просто хотел обнять свою крестницу. — Кто сказал, что ты крестный? — Но ты же крестный моего сына. Кацуки закатил глаза. — Ладно, годишься. Думаю, я могу доверить тебе заботу о ней на случай, если с нами что-то случится. Эйджиро приблизился к кресло-качалке и посмотрел на спящую малышку. — Ох, погляди на это милое личико. Мина подошла с другой стороны. — Какая сладкая! Кто бы мог подумать, что у нашего Бакуго появится такой прелестный ребенок? Они стояли слишком близко. — Эй, малышка Сачико, — улыбнулся Эйджиро. — Я твой дядя Эйджи. — А я тетя Мина, — проворковала девушка. Кацуки нахмурился под влиянием легкой клаустрофобии. — Притормозите, я помещу её в инкубатор. Так они смогут рассмотреть её получше, пока между ними будет барьер. Не то чтобы он им не доверял, просто его желание защитить дочь от всего живого и неживого затмевало всякую логику. Она была слишком маленькой и выздоравливала после того, как ей вскрыли грудную клетку. Никто, кроме него, не должен подходить близко. Парочка почти вплотную прижималась лицами к пластиковому футляру, болтая с ребенком и одержимо восклицая, какая Сачико была милая и чудная. Они шутили о том, как Кацуки справится с воспитанием. Мина рассказала, как её собственный отец сходил с катушек, удерживая её от свиданий и походов по магазинам. Они подметили, что Очако будет самой лучшей матерью, и Кацуки не мог с этим не согласиться.

***

Врачи наконец-то дали распоряжение выписать Сачико, которой исполнилось четыре с половиной месяца. Она была в хорошем настроении, хорошо питалась, оправилась от операции, и её сердце значительно уменьшилось. Врачи были уверены, что её можно отправить домой, поэтому всучили Кацуки кучу бумаг о её состоянии, в основном о том, как ухаживать за ней, на что обращать внимание, когда ей необходимо обращаться в больницу. Друзья отправились в квартиру Кацуки, чтобы прибраться и закончить обустройство детской. Они решили, что позже Очако всё переделает по своему усмотрению. Мина привезла вагон детских вещей унисекс, преимущественно игрушки и любую одежду, которая не походила на мальчишескую, зная, что Урарака собиралась разодеть девочку во все розовое. Киришима купил тонну подгузников и салфеток. Цую притащила детской присыпки, добавив, что разделила её с Теньей, который попросил оставить конверт с деньгами. Момо не знала, чем помочь, так как работала за границей, поэтому выслала средства для оплаты счетов. Кьёка и Денки оставили Носка у себя. Деку помог с уборкой, Ханта купил свежие продукты. Мина и Эйджиро установили детское автокресло, и на этом они объявили, что закончили с обустройством. Внеся хоть какую-то пользу, всем стало немного легче. Когда Киришима передал Кацуки, что дома всё улажено, блондин ответил одним лишь «спасибо», не зная, как должным образом выразить признательность за что-то столь значимое и важное. Однако Эйджиро понимал, как тяжело давались тому слова благодарности, поэтому спросил, может ли он отвезти их домой. Кацуки отказался, сказав, что отвезет Сачико домой сам, его приемлимое состояние ему позволяло. Эйджиро оставил детское автокресло, забрал его спортивную сумку с одеждой, напомнив, чтобы он звякнул, если ему что-нибудь понадобится. Бакуго собрал рюкзак со всеми вещами Сачико: лекарства, документы, справочная литература, свидетельство о рождении и прочее. Он одел дочь в спальный комбинезон на молнии, который Цую купила в последнюю минуту. Вся детская одежда, купленная Очако, теперь была ей мала: она брала всё по размеру новорожденных. Не то чтобы Кацуки разбирался в этом деле лучше. Он не додумался о том, как быстро дети вырастают. Поэтому по его тупости милая маленькая Сачико была одета в розовый комбинезон в горошек и клубничного цвета ботинки. Он сфотографировал её в автокресле. Очако по-любому попросила бы запечатлеть этот момент. На самом деле, весь его телефон был забит фотографиями ребенка. Он считал, что Очако захочет поглазеть на каждое действие подрастающей девочки. Получив разрешение покинуть отделение с малышкой, Кацуки понес её в автокресле прямиком в палату Очако, где находились её предки, которые явивлись проводить их. Урараки вышли в коридор, позволив Кацуки и Сачико побыть с их дочерью. Бакуго закрыл за собой дверь, отстегнул Сачико от сиденья, осторожно взял её и сел на кровать. — Гляди, Очако, даже ребенок очухался и готов жить своей жизнью. Пора просыпаться и идти домой. Он ждал, что чудо произойдет, но увы. Как всегда, Очако и мускулом не дернулась. Слёзы наворачивались. Не смей. Он опустил спящего ребенка на свою девушку, обхватив её одной рукой, дабы та не перевернулась. Голос надломился: — Очако, она здесь. Она здесь с тобой. Ей нужно, чтобы ты проснулась, — другой рукой он коснулся её лица. — Меня одного недостаточно. Именно ты необходима ей. Это не потому, что я хочу спихнуть её на тебя. Я просто знаю, что ты нужна ей больше. Чаять, пока она откроет глаза, было бесполезно. — Круглолицая, ну же, — взмолился Кацуки, проводя большим пальцем по подбородку. — Я больше не справляюсь. Я сделаю всё, что ты попросишь. Буду выполнять свою часть обязанностей, но мне нужна твоя помощь. Я понятия не имею, как мне быть, Очако. Медсестры практически брали на себя все заботы. Я лишь сидел с ней, кормил и переодевал. Ты шаришь в этом деле, тебе пора домой, — он наклонился, соприкоснувшись лбами, — пожалуйста, Очако. Пожалуйста, просто проснись. Ради неё, не ради меня, ради неё. Я не могу заботиться о ней в одиночку, у меня это никчемно выходит. Она заслуживает, чтобы с ней была ты. Сачико немного поерзала и заскулила. Он поднял голову, погладив каштановые волосы. — Ничего, смотри, — осторожно взял малышку с плеча Очако и повернул её так, чтобы она впервые взглянула на родительницу. — Мамуля, — сказал он их дочери. — Это твоя мамуля, Сачико. Она обожает тебя как ненормальная. Просто пока ещё не может прийти в себя. Сачико бесцельно глядела на Очако, слегка покачиваясь, а потом начала ворковать. Бакуго продолжал держать на руках кроху, чтобы она могла как следует взглянуть на своего ангела-мать. Было слишком больно, но только так у них получилось встретиться. Когда Сачико немного захныкала, он уложил её обратно на Очако, удерживая на месте. Тепло и сердцебиение матери быстро убаюкали девочку, и она снова задремала. Кацуки спел им песню «Мчи меня к Луне», надеясь, что Очако не ржёт про себя над его усилиями. Он не следил за временем, но Сачико спала довольно долго. Она выглядела слишком уютной. Несмотря на онемение руки, отец не прерывал контакт дочери и матери. Он хотел, чтобы они дольше побыли вместе. Кацуки пообещал вернуть Сачико как можно скорее, если Очако пообещает приложить усилия для выхода из комы. Он знал, что она пыталась, несомненно. Как только девочка оказалась в автомобильном кресле, а Бакуго надел непроницаемую маску, и они вышли из палаты. Неожиданно старшая Урарака встала перед ним с решительным и неприклонным выражением, потянулась к автокреслу и с легкостью забрала его из рук. Прежде чем он успел выхватить из её хватки, она сказала: — Ты не справишься один, Кацуки. Тебе нужна помощь. — Обойдусь, — его рука сжалась на ручке автокресла. Женщина продолжала тянуть её к себе. — Тебе надо вернуться к работе. Можешь быть спокоен, я буду присматривать за ней во время твоих смен. Я помогу тебе, — на её ресницах заблестели слёзы. — Я должна помочь тебе ради Очако, пожалуйста. Пальцы медленно отпустили его святость. — Вы сможете… сможете её нести? — Очако много раз твердила, что желает испытать помощь матери в воспитании и с нетерпением ждала возможности разделить своего ребенка с предками. — Она совсем не тяжелая, — отмахнулась женщина. Отец Урараки поддержал жену. — Мы всё обсудили, Кацуки. Я продолжу работать, а мать тебе подсобит. Она кивнула с готовностью. — Да, моя сумка с вещами в машине. Как мог Кацуки возразить? Заботиться о Сачико — непростая задача. Честно говоря, он до смерти боялся отвозить её домой. Под рукой не найдется медсестеры, которая присмотрела бы за ней, если он потеряет сознание, и ему придется учиться с нуля, самостоятельно без четкого руководства. Как бы то ни было, ему не повредит иметь женщину рядом. К тому же она была рада сделать всё, что угодно, хотя дома дел как таковых не нашлось. Комнаты были прибраны, холодильник и кладовая полны, детская полностью подготовлена. Кроватка стояла так, как её оставила Очако, с простынями и висящим мобилем в виде звездочки. Колыбельку расположили рядом с его кроватью; у неё имелись колесики, чтобы передвигаться из комнаты в комнату. Когда Урарака рассказывала ему о мелочах в уходе за ребенком, Кацуки смирно слушал. Его самолюбию здесь не было места. Ему требовалось учиться, а она была готова учить. Единственное, что он умел делать, — это кормить, укачивать и менять подгузники, но когда мать Очако начала объяснять эти вещи, он просто позволил ей поверить, что не знает, как это делается. Всё остальное было полезной информацией. У неё вообще можно было подчерпнуть много полезного. Остаток недели Кацуки старался не захрапеть при каждом кормлении, переодевании и купании. К счастью, на лодыжке Сачико был браслетик, отслеживающий её сердцебиение — это избавило его от многих забот. Часто он просыпался от того, что она плакала в соседней комнате, потому что мать Очако выкатывала колыбельку в гостиную. По ночам он уступал ей свою кровать, а сам спал на диване, прихватив колыбель с собой. Днем он дремал в своей постели. Урарака в основном передвигалась в детской или гостиной. Она готовила для них обоих. Научила его делать бутылочки. Совсем скоро Бакуго принимал душ, не беспокоясь о том, что Сачико нуждается в нем. Ему стало легче от неё отходить.

***

Вот только когда Динамит вернулся на работу, его в очередной раз стало мучить долбанное беспокойство. Во время патрулирования он, как одержимый, проверял телефон каждые десять минут. Однажды Кацуки преследовал злодея с пистолетом. Прижав мужчину за горло к стене, он достал мобильник и увидел сообщение от матери Очако. Грабитель извивался в крепкой хватке. — Какого черта ты делаешь?! Кацуки только сильнее надавил на шею, прочитав текст, подтверждающий, что дома всё штатно. — Завали ебало! Дай мне минуту, — рявкнул он, набирая ответ одной рукой. Убрав смартфон обратно в карман, Динамит заорал во всё горло. — Итак тебе по кайфу грабить магазины, мразь?! — Ты сумасшедший! — закричал злодей, пытаясь вырвать руку. Вскоре прибыла Жжение и вмешалась в дело. Тяжко было не только на работе, паралельно пресса, будь она неладна, неумолимо приглашала его на интервью. Все порывались задать ему одни и те же вопросы. Они хотели знать все подробности о его семье, в основном о состоянии Очако, почему выбрали имя Сачико, заботится ли он о ребенке. Бакуго отмалчивался и не давал комментариев. Его специалисту по связям с общественностью пришлось несколько недель отказывать людям. Его пытались осадить даже на улице. Кацуки впахивал ради всего святого, он не мог чесать языком с папарацци. Это раздражало, но что он мог им ответить? Что он законченный неудачник? Это они ожидали услышать? Единственной спасительной отдушиной для него стал дом. Сачико всегда соглашалась находиться в его объятиях, в его компании. Казалось, он ей нравился. Ему не нужно было объясняться или избегать её. Она не придералась и не презирала его, а была мягкой, милой и любящей, совсем как Очако.