Глава 12. Папа

***

Семь месяцев… Кацуки, позволь им… позаботиться о твоем лице… Тебе ведь больно… Семь месяцев назад Очако выражала беспокойство за него, истекая кровью на месте нападения. Кацуки по сей день видел боль в её глазах, слышал слабость в голосе и всё еще чувствовал, как теплая кровь заливала ему руку. Он помнил, как был опустошен, проснувшись и узнав, что она и ребенок страдают. Всё это было так свежо в его памяти и мучило чувством вины на регулярной основе. Единственное время, когда он не думал, как сильно подвел их обоих, — это когда его вырубало после тяжелого дня заряженного успокоительными. Ещё пять месяцев, и их девочке исполнится год. Будь он проклят, если Очако пропустит это событие, поэтому каждые выходные он делал всё возможное, чтобы проникнуть в глубины её сознания. Бакуго отстегнул компетентному специалисту за осмотр, и тот повторил то же, что и остальные. Выложил кучу денег трем разным врачам, которые прилетели и сказали ему то же самое. Когда её пришлось перевезти в новое место, он выбрал лучшее учреждение в городе — компактную больницу с этажом для пациентов в коме и хосписе. После экскурсии Кацуки был убежден, что здешние медики позаботятся о ней, потому что этим людям щедро отваливали, чтобы им было не плевать. Хуево, что выходила кругленькая сумма, но его Очако стоила каждую иену. Если она проснется в таком опрятном месте, то ласково заулыбается и назовет его милым, идеальным, романтичным. Она бы впечатлилась, возможно, настолько, что дала бы ему второй шанс. Если он не получит его, то просто сдохнет. И вот опять Кацуки направлялся в палату Урараки с новым способом пробудить её к жизни, а именно с тяжелым рюкзаком, предварительно прошедшим через службу безопасности. На нем была мягкая черная футболка и свободные джинсы. Очако часто упоминала, что ей нравится черный в его исполнении, поэтому он налегал в этот цвет при каждом визите. Очнется — то вспомнит все комплименты по поводу его гардероба. Войдя в комнату, он окинул помещение взглядом. В углу стояли стол и стулья, ванная с душем, шкаф, рядом с кроватью — тумба с рамой. Сердце сжалось в тиски, увидев, Очако лежащей в кровати, укрытой одеялами до груди. Её слегка приподняли. Лицо было бесмятежным и осунувшимся, румяные щеки почти исчезли. Он подтащил стул к кровати, пристроил напротив руки с капельницей, уселся, поставив рюкзак на пол. — Как ты тут, круглолицая? — попытался улыбнуться, раскрывая молнию пошире. — Принес тебе кое-что, — протянул фотографию Сачико в розовой пижаме, что валялась на игровом коврике и зарилась на камеру большими карими глазами. Одна её ручонка тянулась вверх, другой рукав пустовал до локтя. Головка пока была покрыта каштановым пушком со светлыми прядями на висках. — Глянь на свою прекрасную малышку, — он поднес снимок ближе к её лицу. — Она вела себя мило, и я зафиксировал кадр, — нахмурился, поскольку даже легкого движения не последовало, и пульс на мониторе не изменился. — Поставлю сюда, и если ты проснешься сегодня ночью, у тебя будет самая свежая, — он заменил старую фотографию Сачико, сделанную всего две недели назад, когда она лежала на животике и произнес достаточно громко и четко, чтобы она услышала: — Вот, — Кацуки показал ей фотографию в рамке. — Посмотри, как она выросла. Зуб даю, я обложу тебя снимками, как только ты откроешь свои долбанные глаза, — он сделал паузу. — Она постепенно осваивает ползание. Уже хорошо раскачивается и встает на колени. Я не знаю, как она справляется без руки, но ума и упорства ей не занимать. Это такое безумие — наблюдать, как она учится новому. Наверное, глядя на неё, я лишь вижу слабую писклю после операции. Тогда она выглядела хреново, но сейчас вовсю пыжится ползать. Я не думал, что ей будет под силу то, что доступно обычному ребенку. Нет реакции. — Но она сильная… и пухлощекая, — Бакуго перевел взгляд с фотографии на Очако, потом снова на фотографию, потом снова на спящую. Оставил рамку на столе и потянулся к её лицу. — А ты смотрю уж совсем растеряла свои щеки. Я откормлю тебя до отвала, когда очнешься. Увеличим калораж по максимуму, и у тебя будет хуева туча энергии, чтобы помочь мне заботиться о нашей Сачико. Ничего. — Я сделаю всё, чтобы вернуть твоё круглое лицо. Не реви. — Всё, что угодно, — добавил он. Не реви. Нет. На глазах невольно скопилась влага. — Если уж решила устроить марафон сна, то не старайся, чтобы произвести на меня впечатление. Вздохнув, он полез в рюкзак и достал небольшой контейнер. — Я попробую тебя растормошить с помощью твоей любимой прикормки. Ты меня не слушаешь, тогда может быть, запах заставит твой мозг перезагрузиться, — открыл крышку, выпустил аромат курицы и плова, поднес блюдо к её носу, обмахивая веером. — Вперед, ты же обожала это. Не шелохнулась. — Похуй, — Кацуки прикрыл контейнер, поставил его на стол и достал ещё один, на этот раз удон с креветками в соусе терияки. — Как насчет этого? — повертев лапшой перед лицом, подождал. Ничего. Еды было предостаточно: апельсиновая курица по-китайски, сладкий картофель, фруктовый салат, говядина по-монгольски, стир-фрай, онигири, суши с угрем и соусом, запеченная паста, омурис. И мускул не дрогнул. Его дыхание участилось. — Допустим. Я не сдаюсь, подожди, — на столе собрались стопки контейнеров. Он достал ещё три тары и открыл первую — с домашним моти. — Это твоё любимое. Ничего. Следующим был чизкейк. Ничего. Последним был пурин в карамели. Очако как торчок наслаждалась этим десертом, всякий раз её изумляла изысканная подача и запах. Кацуки изо всех сил старался обмахивать веером, направляя аромат в ноздри. Слезы навернулись на глаза, когда он обмакнул палец в сладкую массу, другой рукой надавил на её щеку, чуть приоткрывая рот. Он провел пудингом по её языку, закрыл губы и обхватил лицо: — Ты чувствуешь вкус, Очако? Ну же, не игнорь меня. Я всю ночь убил на готовку, — он с надеждой улыбнулся. — Ты не можешь просто не реагировать. Давай, проснешься — дам объесться вдоволь. Ничего. Шепча дрожащим голосом, Кацуки соприкоснул их лбами. — Пожалуйста, щекастая. Это последнее, что я придумал. Я перепробовал практически всё. Врачи хором заявляют, что твоя мозговая активность в норме, так в чем же, блять, проблема? Мне оставить тебя в покое? Тебе нужно, чтобы кто-то другой пришел и потрындел с тобой? Ты ждешь, когда к тебе припрется сраный Деку? В бессилии он притянул её верхнюю часть тела к себе в объятия. — Прошу, пусть меня одного будет достаточно. Прости меня. Прости. Блять, прости, пожалуйста, — Кацуки взял её за плечи и слегка потряс. — Пожалуйста, я ума не приложу, что ещё применить, но знаю, что ты сильнее этого, — обмякшая тушка повисла в руках, голова качнулась вправо. — Ты ведь крутая, Очако. Ты можешь всё. Ты можешь преодолеть эту ебучую кому. Знаю, что можешь. Сука. Не реви. Бакуго отпустил Очако и протер лицо. Пиздострадалец хренов. Он не мог сломаться перед ней. Кацуки сделал несколько успокаивающих вдохов и встал, дабы немного пройтись по комнате. Не реви. Очако лежала в тишине, лишь его сбившееся дыхание заполняло комнату. Черт. Соберись нахуй. Наконец, остановив поток слез, он подошел к краю кровати, откинул одеяла и положил её ногу себе на колени. Приступил проминать и массировать икру и стопу. — Помнишь, ты хотела посмотреть тот самый фильм? Его сейчас как раз крутят. Когда ты решишь выбраться из этой дыры, мы устроим киносеанс на диване, как раньше, — поглаживая ногу, сверлил взглядом исхудавшую икру. — Мать твою, тебе бы встать на ноги, поработать над мышцами. Или тебя тянет угодить в инвалидное кресло? — брови печально изогнулись, и он вновь сосредоточился на массаже. — Если придется, я буду возить тебя по всему городу. Кацуки помассировал вторую ногу и ступню, обратно накрыл Урараку одеялом и перешел к растиранию рук от плеча до кончиков пальцев. Параллельно он заметил отросшие ногти. По обыкновению Мина и Цую приходили и делали ей маникюр, окрашивая их в разные цвета. В этот раз они были насыщенно-фиолетовыми, но уже настолько отросли, что выглядывала лунула. — Какого… За тобой никто не ухаживал? Вот шмары, — снизу тоже были длинноваты. Достав из рюкзака кусачки, он подстриг ей ногти на ногах, затем вернулся к рукам и немного подпилил их. Единственная причина, по которой Кацуки умел делать эту девчачью ересь, заключалась в том, что Очако предпочитала делать маникюр себе сама. Он закончил приводить ногти в порядок, и ему снова стало паршиво за то, что он не додумался прихватить с собой ацетон или новый лак для неё. — Напишу этим лузерам, пусть тащать сюда задницы и заканчивают, — Бакуго наклонился над кроватью и погладил Очако по щеке, оставляя медленные, осторожные поцелуи по всему лицу и приговаривая. — Я люблю тебя. До опизденения люблю, горячая сучка, — и между признаниями в любви его голос опять сорвался. — День рождения Сачико уже не за горами. Осталось меньше полугода, дни пролетают быстро. Поэтому мы должны ускорить процесс пробуждения. Ты должна присутствовать там. Планируй праздник как угодно, приглашай кого хочешь, купи любой подарок, любой торт, где вздумается, там и устраивай сборище. Я обо всём позабочусь. Ничего. — Малыш, пожалуйста, — поцеловал её губы. — Очако… — он захрипел, соскальзывая на стул. — У меня есть ещё кое-что, — нырнул в карман и вытащил маленькую коробочку с кольцом. — Давно его купил, — это была шинка в белом золоте с одним бриллиантом в центре и двумя розовыми поменьше по обе стороны. Кацуки взял её за руку. — Я хочу, чтобы ты вышла за меня. В любом случае это бы случилось, верно? Мы будем вместе, просто дай мне ещё один шанс уберечь тебя. Я знаю, что нихуя его не заслуживаю, но ты попробуй. Он надел кольцо на палец, но оно слишком легко влезло. Сердце скукожилось, когда Бакуго понял, насколько сильно она убавила в весе. — Смотри, идиотка. Теперь кольцо даже не подходит… Зря только измерял твой сраный палец, пока ты спала, — он поднес к губам её костяшки и безымянный палец. — Почему я не отдал тебе его сразу? Что мешало, блять? — склеры заблестели. — Это из-за того, что ты говорила людям, что нам не обязательно быть женатыми, чтобы любить друг друга? Думала, я терпеть не могу всю эту поебень с браком? Да, эта та ещё поебень, но я хотел её с тобой! Не реви. Ему пришлось на мгновение сдержать свои эмоции и протереть глаза. Очако лежала без перемен. Кацуки ещё несколько раз приложился губами к руке. — Очако, ты должна стараться на всю мощь. Я делаю всё, что мне по плечу, но толку нет. Хуй его знает, слышишь ли ты меня… но я здесь. Я привез тебя в это место. Оплатил самое лучшее обслуживание для тебя. Всё, что я могу — это обеспечить лучший уход… и трепаться с тобой. Больше ничем не могу помочь, — глубоко вдохнул, прислонив лоб к её ладони. — Я даже молился Богу, до этого я ни разу не занимался подобной брехней. Никогда не чувствовал необходимости. Я просто… знаю, что обязан использовать каждую возможность. Если у Господа получится разбудить тебя, то я буду молиться ему каждый ебанный день своей жизни. Ему потребовалась передышка. Не реви, прекращай уже. Опустив её руку, Бакуго слабо ухмыльнулся. — Неужели ты не будешь больше надо мной стебаться? Не будешь называть меня дубиной и смеяться? — снял кольцо, потому что оно могло упасть и потеряться. Не реви. — Не будешь сидеть и держать меня, пока я теряю последние сраные остатки рассудка? — печально спросил он, целуя лоб. — Ты всегда искала лишний повод помацать меня. Поначалу это было пиздец как нелепо, — провел пальцами по её волосам, втайне желая, чтобы у них появился тот самый прекрасный шелковистый блеск. — Помнишь, как ты впервые обняла меня трезвым? Конечно, ты делала это столько раз, когда я был пьян в стельку, но однажды ты пришла с этой широкой дурацкой улыбочкой и дешевым дрянным красным вином, потребовала приготовить ужин, поскольку ты подцепила охуеннейший фильм, который мы должны были посмотреть. О чем ты, блять, думала? Кацуки пошарился в рюкзаке и достал розово-черную расческу из дома. Он всегда брал её с собой, надеясь, что щетинки поспособствуют улучшению кровообращения, тем самым приблизив к пробуждению. Парень принялся расчесывать каштановые локоны. — Мы смотрели кино, жрали омурис и пили твоё паршивое вино для неудачников, — продолжал он. — Брякнул телефон. Это был мой отец, и я ответил, ты поставила фильм на паузу, — от воспоминаний чуть не скрутил живот. — Но на том конце трубки оказался не он, а моя мать. Она естественно что-то проорала. Я тоже накричал в ответ, и всё превратилось в поганую кашу дури. В ту же минуту, когда я услышал, как она назвала меня паршивцем, я швырнул телефон, да так, что разбил экран и мне понадобился новый. По-прежнему ничего. Блять. — Я задыхался и встал, чтобы остыть, но я словно оцепенел от окружающего мира, пока ты не влетела в меня с объятиями. Потом ты потащила меня к дивану и притянула к себе. Даже несмотря на мой тяжелый вес, ты начала гладить меня и успокаивать мягким голосом. Ты сказала, что я заслуживаю лучшего и обратно запустила фильм. Я не помню, как я оказался с башкой на твоих коленях. Твои ногти массировали мне голову, и это было потрясающе. Я просто знаю, что втюрился во всё, что касалось тебя. В твой приятный голос, в твои мягкие бедра. Я старался вдыхать поглубже, чтобы вобрать в себя запах клубнично-ванильной хреновины, которую ты опрыскивала свои шмотки. Тот момент был идеальным… Ты понимаешь, как мучительно было не приказать тебе бросить ебучего Деку и быть со мной? Ничего. — Хотя какой толк мусолить прошлое? — отдышался Кацуки, откладывая щетку и запуская пальцы в её пряди. — Они становятся длиннее… Хочешь подстричься? — Урараке всегда больше шло каре. — Нет… Я уже тебя слышу, — он заговорил высоким тоном, подражая ей. — Придурок, почему ты не дал им отрасти? В палате он пробыл довольно долго, часы посещения почти заканчивались. Его ждала бездна дневных дел — патруль, бумажная волокита, встречи, поручения, а также забота о Сачико по ночам, и он почти не спал. Кацуки с удовольствием остался бы с Очако на весь день. — Я люблю тебя, — промолвил, целуя её губы. — Я так тебя люблю, — поцеловал ещё раз. — Мне пора к Сачико. Вернусь, как только, так сразу. Выйти из её комнаты было очень трудно, но долг звал неумолимо. Бакуго сел в машину и оказался на туристической тропе. Если бы не сияющие звезды и луна, дорога вовсе утонула бы во тьме. На парковке стоял небольшой мусорный бак. Он вышел из транспорта с рюкзаком и двинулся к нему. Откинул крышку, открыл сумку. Рука выхватила каждый контейнер с едой и со страшной силой швырнула об дно. — Почему я допускал, что эта параша сработает?! — стекло лопнуло, разлетаясь на сотню кусочков. — В ПИЗДУ! — бросил последний контейнер и начал пинать урну. — Ебанат! Недоделанный клоун! Чем я, блять, руководствовался?! Слёзы катились с лица с каждым ударом. — Ничего не действует! Сука, что я должен делать?! — в отчаянии вскричал, когда в баке образовалась вмятина. На пределе Бакуго подступил к толстому дереву и стал выплескивать мешанину эмоций на стволе. — Я ничего не могу сделать правильно! Я никогда не смогу ей помочь! — Кацуки плакал, захлебываясь горем. — Почему я порчу всё, к чему прикасаюсь?! Почему всё рушится? Почему я такой поганый человек?! Я не понимаю! — он схватился за голову, костяшки пальцев кровоточили. — Почему я родился чудовищем?.. Какого хуя я ей вообще понравился? Я просто хотел её счастья, хотел защитить… Она так радовалась ребенку, а теперь даже не может её увидеть… из-за меня. Впав в прострацию, Кацуки вернулся в машину. Ему пришло сообщение от матери Очако. Она спрашивала, всё ли в порядке с её дочерью. Он ответил, что изменений нет и что скоро будет дома. Старшая Урарака встретила Бакуго у дверей с сумочкой через плечо, готовая к выходу. Ух ты, как вина способна пронзать сердце. Когда он начал извиняться за задержку, она лишь повертела подбородком: — Мне нравится, что ты ходишь беседовать с Очако. Я знаю, что она слушает тебя и старается изо всех сил. В этом её черта — выкладываться на полную. Кацуки ничего не смог ответить на это, потому что устал надеяться. — Я сказала Сачико, что ты навещаешь её мамулю, — добавила она. Ему хотелось поморщиться, но не из-за того, что она докладывала об этом ребенку, нет. Он сожалел обо лжи. Очако много раз упоминала во время беременности, что желает, чтобы её называли мамулей, и он действительно так и обращался к ней при Сачико. Но когда её мать заговорила об этом, он не стал выкладывать о том, что уже знал сей факт. Она выглядела так, словно действительно делала что-то значимое, поэтому Кацуки… просто притворился несведущим. На душе ей было хоть немного легче, но получилось, что он выставил себя мудаком, который не слушал свою девушку. — Мне действительно пора идти. Если понадобится, я приду завтра. — Не грузитесь, — отнекался он, снимая сапоги. Носок вскочил ему на спину, как и подобает надоедливой твари. — Тогда дай мне знать. Вдруг завтра ты захочешь вздремнуть или тебе придется куда-нибудь отлучиться. Кстати я поела еды, которую ты мне оставил, но её было слишком много. Остатки в холодильнике. — Возьмите с собой, — встал, снимая кота с плеча. — Ни в коем случае. Тебе тоже нужно чем-то подкрепиться, к тому же не надо заморачиваться, взял да разогрел. Обязательно зови меня, если надумаешь! — подытожила она у порога. — Сачико в своей кроватке, монитор на кухне. Она была хорошей девочкой. Пока, Кацуки. Он слегка помахал рукой, запер дверь, тяжело вздохнул и обратился к питомцу: — Я уверен, что она не дурила, но насчет тебя… Носок мурлыкнул, когда ему почесали за ушком. Кацуки бросил его на пол. — Лучше покормить тебя, иначе одичаешь в край, — насыпал сухой корм в миску, налил свежей воды и присел погладить прожорливого зверька. Так тихо… Посмотрев на экран монитора, он увидел, что ребенок мирно спит. Слегка улыбнулся, поставил на место видеоняню. Затем открыл холодильник и извлек плотно упакованные контейнера с едой, дабы выбросить в мусорное ведро. Его готовка не помогла Очако, хотя она всегда питала слабость к его кулинарным способностям. Кот мяукнул, прервав мучительный круговорот дурных мыслей. Придя в себя, он несколько раз моргнул, вымыл тары и набрал воды для себя. Несколько минут они с Носком стояли на кухне и пили. Так тихо, так безмолвно. До Очако и после ухода Эйджиро квартиру постоянно занимала унылая статика. Лишь он и Носок в тиши. Телевизор Кацуки почти не врубал. Самыми громкими звуками были мяуканье, шум воды из крана, смыв унитаза, уборка или его эпизодические взрывные недовольства. Нынче всё было также, исключая его вспышки агрессии и прибавляя плач Сачико. К слову, ему было интересно узнать, как долго проспала дочь. Кацуки забыл спросить: по состоянию здоровья она не имела точного расписания, но независимо от времени, когда Сачико отрубалась, она спала довольно долго, что было ему на руку. Бакуго воспользовался случаем, чтобы навести порядок в своей комнате (мать Очако ничего не трогала в спальне, кроме кровати, когда спала). На полу валялся мусор, бумаги и прочий срач. Он собрал белье, запустил стирку, уловив краем глаза несоответствия в укладе. Единственное, что осталось нетронутым — это вещи Очако. Розовая лампа, которую он ненавидел, беспроводное зарядное устройство для телефона, белый коврик на её стороне спальни, носки, которые она уронила на пол, что едва виднелись из-под кровати. Он опустился на колени перед пурпурными носками, аккуратно уложил их так, как они упали в первый раз. Ему приходилось делать это каждую ночь, потому что её мать или засранец могли случайно сдвинуть их с места. Кот подпрыгнул к нему и принялся бить лапой по носку. — Завязывай! Зашипев, животное вцепилось когтями в ткань. Кацуки рыпнулся схватить кота, но тот перепрыгнул на кровать. — Брось его! — вскипел он. Тварь вновь зашипела на хозяйна и ринулась в ванную. — Я прикончу тебя нахуй, падла, — пригрозил Кацуки в дверном проеме. — Не смей с ним играться! Я тебе миллион раз вдалбивал, чтобы они там лежали! Носок грыз носок, мотая хвостом из стороны в сторону. — Стой, дегенерат! — Бакуго бросился за хвостом, однако кошара прыгнул ему на голову и перескочил на раковину. Он снова накинулся на животное — чертенок ловко увернулся. Это было не весело и не прикольно. Носки нужно вернуть туда, где Очако их оставила. Вдруг завтра она проснется и обнаружит, что они пропали? Она кинула их на пол прямо перед тем, как собраться на эту блядскую вечеринку. Во время погони Носок опрокинул тюбики с кремом для лица, лосьоны и подставку для кистей для макияжа. Флакон с духами упал с тумбы, и Кацуки остановился, чтобы поймать парфюм. Запыхавшись, он на мгновение зажмурился, прежде чем возвратил упавшие пожитки на свои места, что было несложно, учитывая, что в пыли имелись голые пятна, куда всё поместилось. Кацуки поспешил в гостиную в розысках наглой шкуры. Прислушиваясь, несколько раз щелкнул пальцами. Когда кот вынырнул из-под дивана и разметился на кресле, хозяин заметил, что носка и след простыл. Заглянул под диван — нету. Прошерстил весь зал, игровую зону, кресло. — Еблан, куда ты его дел?! — возмутился он перед животиной, которая в ответ непринужденно облизала лапы. Кацуки воротился проверить уборную, спальню. Потребовалось около получаса поисков и в конце-концов он нашел искомое рядом с кошачьей миской. Трясущимися руками он вернул его на законное место. Адреналин начал иссякать. Стало плохо. Душ не помог. Обнюхивание её одежды не облегчило кручину, поскольку они стали пахнуть меньше Очако и больше шкафом. В подушке не улавливался запах её шампуня. Старые, изношенные туфли, которые она отказывалась менять, больше не выглядели такими изношенными. Волосы в расческе, изводившие его раньше… теперь уже утешали. Осторожно протирая каждую её вещь влажной тряпкой, он стёр пыль и убедился, что всё стоит на своих локациях, как на фотографиях. Когда она не проснулась до того, как осела пыль, Бакуго сделал снимки квартиры, чтобы всё оставалось по-прежнему. Последним, перед чем Кацуки остановился в спальне, было зеркало в полный рост, выпрошенное Ураракой всеми правдами и неправдами. Уродливое, дешёвое, но не блеклое. Очако заслуживала резное зеркало из кедра или, может, что-то более современное. Она хотела его, говорила оно шикарное. Ха, шикарное… Он заплатил за это убожество сколько? 2700 иен? Его милая, глупая, бедная Очако… Это качество он любил в ней превыше всего: её так легко можно было впечатлить материальными благами, но с тем же сложно поразить в остальном. Она сдерживала похвалу, когда знала, что человек способен на большее. Он прямо-таки видел её пред собой, сжимающей кулачки с решительным выражением. Давай! Ты можешь лучше! Вложи больше силы в свои удары, бум-бум! Он вытер поверхность зеркала и снова уставился на отражение. По спине пробежал холодок от воспоминания, как она смотрела на себя в красивом платье перед тем, как они ушли в тем вечером. Почему на неё не накатили тошнота или головокружение? Лучше бы она просто сдалась, посчитав, что её платье было безобразным. Стоило ли сказать невпопад, что она похожа на сумоиста? Психанула бы она тогда и застряла бы дома? Кацуки изначально не хотел идти, ведь всеми фибрами души ненавидел вечеринки. Теперь он жалел, что не заартачился и не сказал ей «нет». Почему он просто… не сказал ей «нет»?

***

На улице стоял прекрасный день. День, который Очако бы очень понравился. Осень, прохладный ветерок, запах осенних специй в воздухе… Один из её излюбленных трюков для детей — взлетать и кружиться, создавая вихрь из листьев (весной в ход пускались вишнёвые цветы). Ему хотелось показать такую же красоту Сачико, но он бы попросту сжёг листву. — Ты выглядишь… более-менее, — прокоментировал Эйджиро справа. Кацуки вздрогнул. Нервы в последнее время были ни к черту. Определенно из-за недостатка отдыха и накатившегося стресса. — Пошел ты, — бросил он раздраженный, что лучший друг вообще что-то вякнул. Он знал, что выглядит как куча навоза. — О, принцесса! Я так скучал по тебе! — воскликнул Киришима, вылупившись на младенца в переноске-кенгуру, прикрепленной к груди Кацуки, и проигнорировав закатанные глаза. — Ты соскучилась по дяде Эйджиро?! А? По дяде Бунтарю? Да, вижу соскучилась! Да, ты… — Хорош сюсюкаться с ней, — фыркнул Кацуки. — Но она же ребенок, — усмехнулся Эйджиро. Бакуго огляделся по парку. — Где твой сопляк? Киришима тоже осмотрелся. — Не знаю, он выскочил из машины, как только мы припарковались, — тут он ухмыльнулся, указывая наверх. — О, вот он! На том дереве. — Какого болта ты позволяешь ему лазить? Он же свернет себе шею, — проворчал Кацуки, когда Эйджиро поспешил к сыну. Дерево было невысоким, но Кацуки знал, что один неосторожный удар по шее или голове может оборвать жизнь. Сачико ни за что никуда не полезет. Да и вообще, этот муравейник не годился для младенца. Везде и всюду бегало стадо детей, все кидались песком, раскачивались с кондачка, били друг друга палками, лазили, кувыркались, толкались, падали. Хуйня! Сачико здесь не место. Прямо к Кацуки мчался во всю прыть мелкий почти трехлетний мальчик с Киришимой на хвосте. Ребенок был гиперактивным, шумным и чертовски надоедливым. Черные растрепанные волосы, загорелая кожа, черные склеры с красными зрачками. С головы торчали два рогатых бугорка. Акульи зубы занимали половину лица, когда он был воодушевлен, как сейчас. На мальчике всегда было не менее двух повязок, как правило, героической тематики. Он был безрассудным, грубым и с шилом в жопе. Незачем Сачико с таким якшаться. — Бакумалыш! — пацан обнял его за ногу. — Что за кликухи?! — рявкнул Кацуки, пытаясь отцепиться от прилипалы. — Бакубдыщь! — попробовал малой другое имя. — Отвянь от меня, — тряхнул ногой настойчивей. Сачико счастливо улыбнулась и заворковала. — Бакубуууу, — закатился смехом парниша. Эйджиро засмеялся. — Я же просил тебе называть его дядя Кацуки. Ё-маё, Санчо, поменьше слушай свою маму в таких вещах. — Бласти! — ухмыльнулся мальчик острыми зубами. Сердце Кацуки забилось неспокойно, представляя себе способы, которыми крестник мог бы случайно погубить его малышку. — Эй, почему бы тебе не пойти покататься с горки? — предложил Киришима. Санчо кивнул. — Смотрите на меня! СМОТРИТЕ НА МЕНЯ!!! — он вскинул кулаки и побежал прочь, выкрикивая боевой клич, словно собираясь на войну. Кацуки немного расслабил плечи. — Как ты уживаешься с таким генератором шума? — О чем ты? Он орет точно так же, как ты, — честно ответил друг. Блондин наблюдал, как мальчик забегал на горку, затем спрыгивал с вершины с громким возгласом. — И где тут сходства? Эйджиро покосился на Бакуго с иронией. — Как скажешь… В любом случае, я хотел спросить о приеме. Кацуки скрипнул зубами, зная, что рано или поздно этот вопрос всплывет. Ублюдок уезжает на неделю навестить семью Мины, потом возвращается как ни в чем не бывало. — Нормально всё прошло. Получил рецепты. — Изменения в дозировке? — Нет, — прорычал Бакуго. — Проехали, я же просто забочусь о тебе, чувак, — он улыбнулся малышке. — Эй, милашка! Ты хорошо себя вела с папочкой? — Не называй меня так. Сачико вытянула ладошки к дядюшке, и тот незамедлительно потянулся к её лицу. Достав антисептик, Кацуки отпрянул от него как от прокаженного. — Бро, серьёзно? — понурил плечи Эйджиро. — Хрен его знает сколько микробов ползает по тебе и Санчо! — Не могу поверить, что у наших детей похожие имена. Это так мило, — восторгался Киришима, протирая руки спиртом. Кацуки пытался его игнорировать, вспоминая, как Очако мучилась из-за сходства, когда он указал на них. Ей давно нравилось это имя, и она не намеревалась копировать Мину. — Ну вот и всё, я свободен от микробов! — изрек Киришима. — Давай малышку! — Осторожно, — предупредил Кацуки, вынимая её из переноски. — Хорошо! — кивнул Эйджиро, протягивая лапища. Отец не торопился передавать ребенка. — Не держи её слишком крепко. — Не буду! — он приманивающим жестом попросил себе крестницу. — И, — немигающим взглядом впивался Кацуки, — не двигайся с ней резко. Её может укачать. Киришима сохранял улыбку. — Не беспокойся, бро! Взор Бакуго по очереди прыгал между радостным личиком своей дочери и восторженным лучшим другом. — Аккуратно, — напомнил, вверяя своё сокровище Красному Бунтарю. — Без проблем! — на всё соглашался друг. Однако внезапно он остановился и оттянул её назад. Брови сдвинулись вниз. Кацуки слышал гомон детей в парке, скрип качель на заднем плане, восклицания родителей поблизости… Сачико беспрерывно улыбалась, не представляя, какая опасность её подстерегала. Она рассчитывала, что отец убережет её. Повсюду кишило микробами. Осень, будь она неладна. Они все могут быть заражены гриппом или простудой. Вдруг того гляди, у одного из этих детей таится опасная инфекция? У Сачико ведь слабое сердце. Это была плохая идея. Это, блядь, плохая идея! Рубашка Эйджиро тоже, наверняка, грязная. Ему следовало взять запасную. Знал же, что тот захочет подержать её. Нет, всё затухни. Окстись. Сачико что-то быстро защебетала. Совсем беззащитная, крохотная… Хрупкая. Ей нужно вернуться обратно в их квартиру, где она сможет быть в безопасности и ждать Очако. — Всё в порядке, — мягко отказался Киришима, коснувшись спины друга. — Клади её обратно в переноску. Я не буду её держать, если тебе некомфортно. — Мы домой, — Кацуки устроил её обратно и нахмурился. — Мы же недавно приехали, — Киришима схватил его за локоть. — Это из-за парка? — Да, из-за него! — раскалился Бакуго. — Здесь, куда ни плюнь, угроза! Ты в своём уме или как?! Эйджиро окинул взглядом безобидную игровую площадку, где дети общались и весело проводили время. Его сын бегал кругами с палкой. — Сорян, бро. Может, двинем куда-нибудь ещё? Кацуки понимал, что перегибал палку. Врачи Сачико советовали почаще выводить её на свежий воздух, чтобы её иммунная система впитывала что-то помимо атмосферы защищенной квартиры. Тем более, сейчас была одна из лучших времен года для этого. Погода стояла хорошая. В итоге они прогулялись по окрестностям. Санчо вовсю прыгал и скакал. Эйджиро периодически приходилось останавливать проказника от попыток грызть стволы деревьев или раскалывать камни акульими зубами. Он пробовал взбираться на любую попадающуюся возвышенность, кидался за белками и птицами. В общем, Санчо был неплохим пацаном, просто чересчур активным. Когда они обнаружили продавца мороженого, Киришима посадил сына на скамейку и велел ему не дергаться, пока он будет покупать ему рожок. Мальчик сидел рядом с Кацуки и Сачико, в счастливом ожидании наблюдая за своим отцом. — Я был в ванне с пузырями. Мне мама сделала. Какого… Дети такие… тупые. — Ага, круто, — вяло отозвался он. — Эй, малыш, — Санчо улыбнулся Сачико. Она отвечала ему с тем же энтузиазмом. Кацуки уставился на непредсказуемого шпенгалета, готовый осадить его, если тот приблизится на непозволительное расстояние. — Быстрее ходи, — сказал мальчик с ухмылкой. — Тогда мы поиграем! Много поиграем! Хорошо? Сможет ли его дочь когда-нибудь обладать хотя бы половиной энергии Санчо? Получится ли у неё играть с ним? Будет ли поспевать? Почему-то он хотел надеяться на лучшее. — Сачихи! — пацан хихикнул, когда Сачико что-то пропищала. — Сачико, — поправил Кацуки. — Чичи! Санчо испытывал свою удачу. — Опустим. Нельзя ожидать, что ты правильно выговоришь имя, пока ты едва умеешь строить предложения. — Я люблю тебя, Чичи! — а вот это Санчо произнес складно. — Люблю. Он смотрел на неё сияющими глазами. Кацуки подметил, что он не бросился к ней, как маньяк, был уважительным и знал, что не стоит висеть над её головой. — Молодец, Санчо. — Подари мне её, — протянул ладоши мальчик. — Сбрендил?! Это мой ребенок! — рыкнул Кацуки. Отпрыск Эйджиро был хорошим пацаном. Он просто не мог ему пока доверять.

***

За два месяца до дня рождения Сачико Кацуки оказался на месте происшествия у шоссе. В ней участвовало, возможно, восемь или девять машин, ничего примечательно-ужасающего. Это была обыденная работа, с которой приходилось сталкиваться героям. Идиоты за рулем. Тупые, идиоты за рулем. Эвакуировать людей в безопасное место было достаточно просто. Он справлялся с этой задачей даже с закрытыми глазами. Поэтому, когда Динамит засек знакомую машину, объятую пламенем и зажатую между грузовиками, его кровь застыла в жилах. Точно такая же марка и модель, только синяя? Трудно было опознать. После того, как работа была закончена и пожар потушен, он осмотрел машину, опрашивая очевидцев о том, что с ней случилось. Все посчитали, что он сошел с ума. Кацуки начал нервничать, они терялись в догадках и не придавали этому особого значения. Это была его машина. Не буквально его, но какая разница! С таким же успехом можно ездить в гробе на колесах. Блять, блять, блять! После такого мысль о том, чтобы попасть в аварию в своей тачке, приводила в чистый ужас. На следующее утро Бакуго обменял свою красивую, блестящую машину на более безопасный внедорожник.

***

День снова обещал быть тихим. В общем и целом, Сачико была хорошим ребенком. Она плакала, когда ей что-то было нужно, но редко устраивала крикливые концерты. Кацуки был благодарен за это, особенно в свои выходные. Он мог немного расслабиться, обнять её и просто отключить мозг. Странно, но всякий раз, когда он держал её, его страдания и переживания утихали. Может, он подавлял их из-за обязанности быть надежным опекуном для неё? Или она воистину заставляла его чувствовать себя лучше? Бакуго никогда бы не подумал, что ребенок способен поднимать настроение. Были только они вдвоем и Носок, который отсыпался днем и не доставлял лишних хлопот. Кацуки ловил себя на том, что разговаривал с дочерью, хвалил за успехи в самостоятельной ходьбе. Завораживал её размеренный рост: доселе она едва удерживала голову, потом как-то плавно перешла к ползанию, сидению. Было приятно наблюдать за тем, как она играла с игрушками, грызла, била ими по полу. Если она подходила к тому, к чему не должна прикасаться, это не раздражало, а скорее… забавляло. — Паааааа! — закричала Сачико около шести вечера. Это был новый звук, единственный звук, который она нынче издавала. Просто паааа, па, паааа, па, па, па. Он не мог разгадать, что это значило. Она произносила его, когда расстраивалась, когда находилась на руках, когда играла. Кацуки держал её на бедре, маленькая ручка сжимала его футболку. — Уже проголодалась? — Пааа, — проворковала девочка. — Пааа-кушать, — игриво пропел он. — Что ты хочешь поесть? — у неё по-тихоньку вылезали зубы, ей был почти год. Она могла есть твердую пищу и пить цельное молоко. Врач дал ему несколько рекомендаций по питанию для укрепления её здоровья. Не раз она отказывалась от зелени, и всё же у него не хватало духу заставлять Сачико есть против воли. — Пааа па па па па! — лепетала она, подпрыгивая. Отец улыбнулся. — Па-па-па-парадуюсь, когда ты заговоришь, — её пухлые щёки приподнялись из-за широкой улыбки. Мягкие каштановые волосы неплохо отросли, светлые пряди на висках стали более заметны. Её большие красные глаза гипнотизировали его, заставляя подчиняться каждому капризу. Черт бы побрал этого очаровательного диктатора. Бакуго приготовил яичницу — её любимое блюдо в последнее время. Она терпеть не могла сидеть за столом, впрочем он не заставлял её. На самом деле, ей многое прощалось, но Кацуки был счастлив лишь тому, что Сачико оставалась живой. Он наслаждалсы её милой улыбкой, когда она получала что хотела. Пока малютка ела яйца руками за кофейным столиком, он решил малость отлучиться. — Скоро буду, — ему не нравилось надолго оставлять её одну, поэтому он быстро посещал ванную. Кацуки тщательно вымыл руки, вышел в свою спальню, где собрал часть вещей на стирку. Он крикнул, заскочив также в детскую. — Я почти закончил, Сачико. Уже иду, — выбросив всё в корзину, с зевком вернулся в зал. — Нам нужно заняться… Сачико лежала на полу. Кацуки поспешил к ней, опустившись на колени, убедиться, что она не повредила шею. Перевернул обмякшее тело на спину и затаил дыхание. Она синела. Тут же подтянул её колени к груди, похлопывая по щеке. — Сачико. Ну же, детка. Её кожа стала бледно-фиолетовой. Она не реагировала, едва дышала. — Сука, — прошипел, обуваясь второпях. Он накинул на себя переноску, которой редко пользовался, потому что Сачико почти её переросла. Посадил, завернул в одеяло и бросился к ближайшему окну. Он оттолкнулся от оконного стекла, отлетел на некоторое расстояние, затем, используя взрывы, на полном ходу подорвался к детской больнице. — Всё будет хорошо, Сачико! — крикнул Кацуки сквозь взрывы. Она была холодной, оставалось только надеяться, что его тепла пока хватит. Он перебежал по крышам, дабы глянуть на дочь одним глазком: неподвижна. Бакуго добрался до запасного входа. Дрожащими руками он вытащил ребенка из переноски, сбросил одеяло и, прижимая к себе, взялся умолять как обезумевший: — Помогите, помогите, помогите, помогите, помогите мне… Подоспевший медбрат забрал Сачико у Кацуки, две другие медсестры примчались с каталкой, куда её уложили. Он последовал за ними за занавеску, где ей подключили кислород и начали задавать вопросы. Кризис длился всего несколько минут, после чего она вновь приобрела живой цвет. Ему разрешили забрать её утром, но он не хотел рисковать. Каждый раз, когда она синела или теряла сознание, ему было дико страшно везти её домой. Эта маленькая девочка пугала его больше всего на свете.

***

Очако не проснулась в день рождения Сачико. Он был уверен, что чудо случится. В воздухе витала прохлада, предвещавшая зиму. Казалось кровь сворачивалась, когда Кацуки смотрел на иней, оседающий на окнах. Проснуться в тот день было и без того тяжело, и осознание предстоящего праздника только усугубляло его подавленное состояние. Всё должно было пройти иначе. Он ясно видел мир, в котором злодеи не нападали той ночью. Прошедший год был бы размыт довольством. Очако осыпала бы их ребенка вниманием, и это могло бы стать причиной ссор, потому что он бы чувствовал себя обделенным. Они были бы слишком уставшими, чтобы наслаждаться друг другом. Расходы на Сачико немного съели бы его сбережения, но ему бы хватило на первый взнос за здание для агентства и на ипотеку дома. Очако чихвостила бы его за то, что он не помогал по дому в течение недели. Кацуки был бы занят и измотан, чтобы заботиться о быте, но они и это бы уладили. Он бы водил свою семью гулять в выходные. Они наблюдали бы, как Сачико улыбается каждой мелочи, которую мог предложить мир. Очако звонила бы ему на работу, прыгая от радости первым ползкам. Они сидели бы вместе по ночам, переживая над состоянием сердца дочери. У врача Сачико не лила бы слезы с матерью. После смены он возвращался бы к девочке на руках Очако: обе приветствовали бы его либо улыбкой, либо укором. И сегодня Урарака украсила бы их новый дом звездами и лунами, дивными серпантинами, заказала бы пышный торт, закупилась бы подарками. Они, возможно, поспорили бы о количестве, но им обоим было бы весело наблюдать за волнением имениницы. Его разум мог продолжать так бесконечно. Много ночей Кацуки провел, фантазируя о том, что могло бы быть. В конце концов, он всегда приходил к одному и тому же выводу — это он должен был пострадать, а не они. И из-за глупой надежды, которая теперь едва горела мерцающим огоньком на ветру, Кацуки запланировал особенное утро дня рождения. Её вечеринка намечалась во второй половине дня, так что первую половину они собирались провести только вдвоем. Сачико увлеклась панкейками в этом месяце, связи с этим Бакуго приготовил ей радужную выпечку. Сидя в своем высоком стульчике, маленькая девочка с восторгом уставилась на стопку пушистых блинчиков с сиропом, взбитыми сливками и посыпкой. — ПАААААА! — завизжала она. — Ты тужишься сказать паааа-нкейк? — спросил он, любуясь, как она копалась в завтраке. Его даже не заботило, что это было не питательно. — Сегодня твой день рождения, Сачико, — рассказывал, заведомо зная, что она не слушает. — У нас уже мало времени, принцесса-дрыхну-до-талого. Сразу после этого окунаем тебя в ванной, одеваемся и на выход. Она швырнула розовый панкейк на пол и захихикала. — ПАПААПАПААААА! Кацуки усмехнулся над беззаботным поведением. Большие рубиновые глаза поймали его улыбку, и она вновь взвизгнула. — ПАААА! — Ты не в курсе, что значит день рождения. Это что-то вроде годовщины… Нет, слишком мудренное слово… Скажем так, это день, когда ты получаешь особое отношение за то, что существуешь, — он внимательно следил за каждой чертой, которую дочь разделяла с Очако. — Вот почему… я сделал тебе радужные панкейки, — наклонился, поднимая ещё один блин, который она перекинула через поднос, — чтобы ты их ела, а не бросала на пол. Сачико смотрела на отца, сияя чистым счастьем. Его сердце растаяло, и он склонился, целуя макушку: — Я очень рад, что ты существуешь, Сачико. Тут ни с того, ни с чего липкая ручонка шлепнула его по лицу и по кругу размазала тягучий сироп. С тяжелым вздохом Бакуго встал на ноги. Когда он сможет хоть один день прожить в чистоте? Почему она взяла на себя обязательство оставлять что-то мокрое, липкое или грязное на всем, к чему прикасалась? После купания Кацуки одел на неё радужное платье с юбкой-пачкой, натянул на ножки розовые колготки с падающими звездами, обул в серебряные туфельки «Мэри Джейн» с блестящими бантиками и нахлобучил на голову мягкую серую беретку. — Вот так вот, приторно-слащавый, сказачно-понтовый прикид есть, — безрадостно объявил он, закутывая в её розовое пальто. — Мамуля твоя точно обалдеет, — поднял ребенка на руки и выдвинулся в путь. Носок подбежал к двери и мяукнул уходящим. — Будь благодарен. У тебя есть еда, вода, теплый дом. Сиди и кайфуй. Кот зашипел. Хихикая, Сачико помахала ему на прощанье. Вскоре они припарковались у больницы, где их ждала Очако. Он полагался на свою сдержанность, хотя и знал, что попытка тщетна. Вытряхнув таблетку на ладонь, Бакуго принял её всухую, глубоко несколько раз вздохнул. — Ну что, готова провести время с мамулей? Тем временем Сачико занимала себя музыкальной игрушкой. Спасибо, Мина, за эту раздражающую поеботу. Кое-как убедив девочку оставить трясучку в салоне, Кацуки вышел из машины с сумкой для подгузников наперевес. Холод на улице уже ощущался во всей своей силе. Он надеялся, что ей достаточно тепло, однако Сачико, по всей видимости, чувствовала себя комфортно. Её любопытство было направлено на окружающую обстановку. — Мы можем немного побыть здесь, затем чуть позднее отправимся на твою вечеринку, — он закатил глаза. — Приготовься. Хвостик, Мина и Жаба её организаторы. Как пить дать они учинили королевский бал. У тебя, небось, случится отвал башки, да? Внезапно Сачико заерзала в его объятиях. — НЕ! Бакуго остановился. — Эй, эй, что случилось— — НЕ, НЕ, НЕ, НЕ! — прокричала она со слезами на глазах, пытаясь перелезть через его плечо. Крошечное тело бешено извивалось, пока Кацуки старался удержать её. Он огляделся настороженно. Нет причин для беспокойства. Опасности он не чувствовал. — Сачико, куда, — начал Кацуки, как можно мягче обнимая, — что тебя так расстроило? — ПАААА ПАПАПАП ПАА ПА! — Успокойся, всё в порядке, — погладил по спине, шагая дальше. Она начала бить его по лицу. — Не, не, не, не, не, не, не! — Что не? — Сачико рыдала навзрыд. И тут его взгляд последовал за её: она смотрела на больницу. У входа сновали люди в хирургических костюмах, врачи в белом мотались туда-сюда. — НЕ! — Вот оно что… — сердце кубарем упало вниз, но он натянул для неё улыбку. — Ты узнаешь больницу? Тебе нечего боятся, малышка. Это больница мамули. Мы здесь не из-за тебя. Никаких врачей для Сачико. Договорились? Тогда вперед, — Бакуго продолжил путь, но она снова чуть не десантировалась. Он крепко держал её. — Сачико, уймись. — Папа, НЕ! — её реакция была сродни инстинкту крольчонка, которого медленно поедала лиса. Отчаянно вырываясь, она царапала его плечо, пинала, била коленками торс. — Мы здесь не из-за тебя, Сачико, — повторил он, пытаясь достучаться до неё поверх воплей. Нет… Крики исходили прямо из глубин её легких. Даже мысль о походе в больницу пугала её до жути. Нет, прошу, нет… — Сачико, мы пришли к мамуле. Мы были здесь в прошлом месяце, помнишь? Сачико, — попробовал объяснить Кацуки и повернул её лицом к себе. — Посмотри на меня. Посмотри. Пожалуйста… Круглые глаза утопали в слезах, они буквально заклинали его повернуть назад. Девочка икала, хныкала, тянулась к отцу в мольбе. — Папа! Не реви… Взгляд устремился мимо дочери к дверям больницы, через которые он, наверное, проходил уже сотни раз. Очако была внутри. — Не… Папа, — у неё больше не осталось сил бороться, теперь она уповала на то, что он не заставит её войти в это страшное место. Вот так Сачико вела себя в последнее время на приемах. В обычном порядке ей не приходилось сдавать кровь и сталкиваться с уколами, но она испытывала страх перед медицинским оборудованием. Манжеты для измерения давления, мониторы, ЭКГ, эхокардиограммы — всё это вызывало у неё панику. Из-за этой проблемы приемы затягивались на весь день. Кацуки прижал её к себе, крепко обнял и поцеловал в голову. — Мы должны… Не реви. Не смей, уебок, реветь. Его блядские чувства тут ни при чем. Не имело значения, хотел ли он, чтобы Урарака увидела ребенка в её первые именины. Он знал, что Очако сказала бы ему не расстраивать её, что она подождет. Но это несправедливо… Она ведь может проснуться, если… — Папа, — всхлипнула бедняжка. Держись… Если Сачико просто посмеется, проворкует что-нибудь или повторит этот звук «пааа» миллион раз. Возможно, Очако могла бы услышать её и очнуться. Кацуки поднял правую ногу, чтобы снова пойти вперед, но он не сдвинулся с места. Бум-бум-бум-бум. Спотыкаясь об удары, маленькое сердце трепыхало, будто оно едва поспевало за ритмом. Извини… Очако… Ласково похлопывая малютку по спине, Бакуго развернулся от больницы. — Я с тобой, Сачико. Нам необязательно идти сегодня. Она шмыгала в плечо, и ему хотелось ударить что-нибудь, что угодно. Он был так зол, просто… зол. Не на Сачико, не её вина, что она испугалась. И не на Очако тоже. Почему его постоянно охватывали приступы эгоизма? Почему он думал, что в этот раз сумеет разбудить Очако? Неужели Кацуки собирался в самом деле притащить пинающегося и кричащего чадо в палату только потому, что у него возникла ебейшая идея, что они могут вместе отметить её день рождения? Мудоеб. Разумеется, Сачико так отреагировала. Каждый раз у врача она закатывала нешуточную истерику. Сейчас-то она знала, как выглядит больница. Как он мог заставить её пойти вопреки страху? Никак. Не реви. Что ему оставалось делать? Продолжать приносить фотографии? Это совсем не то. Кацуки сел на заднее сиденье, обнимая дочь и ожидая её успокоения. — Прости, — пробормотал он, поглаживая голову. — Изгадил же я тебе днюху. Сачико что-то невнятно промычала. — Я знаю, ты не понимаешь, но мамуля там. Я собирался отвезти тебя к ней. Но… полагаю, даже если бы ты добралась до её комнаты, ты бы перепугалась мониторов и всякой прочей фигни, — чмокнул в макушку. — Прости, малышка. Через пару минут девочка подняла на Бакуго влажные глаза. Она выглядела измотанной и смятой. Маленькая ручонка вытянулась вперед и схватила плечо. — Папа… Тупо уставившись, Кацуки поморгал. — Папа… — она смотрела на него. — Отец… — неуверенно указал на себя. — Папа? Девочка помолчала, перед тем как коснулась его шершавых пальцев. — Папа. Он… папа? Она всё это время издавала эти звуки, чтобы привлечь его внимание? Фу, что за глупое и детское обращение. Кацуки мягко улыбнулся, слезы обжигали уголки глаз. — Мне нравится. Молодец, Сачико. Она уткнулась лицом ему в грудь, чтобы ещё чуть-чуть утешиться. Они сидели в машине и молча обнимались. Кацуки старался не лить сопли. Твою мать, как же трудно сдерживать эмоции в узде рядом с ней. Их было так много, и все наваливались сразу, в один момент. — Мчи меня к луне… — запел он хриплым, но нежным голосом.