Часть 18

===== Глава XVIII. ===== Кто в живых остался? * * * * * День триста сорок второй У Северуса болела голова. Сегодняшними утрами у него никогда не было настоящей головной боли, и он не совсем понимал, что с этим делать. Он немного поигрался с мыслью о выпивке в качестве способа избавления, но Мерлин упаси, чтобы Гермиона столкнулась с ним в таком состоянии. Только Бог и Сатана знают, что она удумает в таком раскладе, и будь он проклят, если он к этому готов. Он совершенно не представлял чем заняться, и это было намного хуже, чем все, что он мог себе представить. Бренди так и осталось в бутылке, а Северус прокрался в свой класс, зная, что он здесь прячется, но ему было все равно. Она могла быть за завтраком или даже зайти в его кабинет, но она не осмелится прервать одно из его занятий. Во всяком случае, он бы поставил на это. По крайней мере, если бы она это сделала, он был вполне в своём праве, если бы проклял ее раз сорок до самого воскресенья. «Это послужит для её же блага», — подумал он, и на его лице появилось выражение угрюмого упрямства. Взяв мел он начал писать на доске задание четвертого курса. Внезапно он заметил у себя некую извращенную надежду, что она войдет. Тогда он либо проклянет ее, либо поцелует, причём проклясть звучало особенно восхитительно. Вот почему он не мог остаться с ней наедине. Именно поэтому. Стиснув зубы и выбросив из головы все мысли о Гермионе, на сколько это вообще было возможно, Северус дописал последнюю строку зелья для учёбы. Стук мела по доске отдавался стуком в висках, но это помогло ему очистить свой мозг от нее. Ему нужно было сосредоточиться на учениках. Они скоро придут. К тому же это был урок Грэма Причарда. Северус не продумал, что именно он собирается попробовать сегодня. Ничего из того, что он предпринимал, не сработало, как и с кое-кем еще, о ком он старательно не думал. И он также уделял много внимания своим предыдущим попыткам. Но каким бы изыскам он ни подвергал себя или жалкого, одержимого Притчарда, пузырек все равно разбивался до конца урока. Опять же, как и в случае с ней, ему, вероятно, следует просто сдаться. Признать поражение. Но в глубине его сознания звучал какой-то глупый гриффиндорский голос, который подозрительно напоминал Альбуса Дамблдора, говорящего, что сдаваться - это как-то неправильно. Что всё не могло закончиться вот так. Что он мог что-то сделать. Итак, Северус ломал голову, пытаясь придумать что-то, чего он раньше не пробовал. Машинально он отправился к полкам с зельями, готовя набор для Причарда, почти без раздумий воспроизведя точное содержимое стола мальчика по памяти. Пока он был занят ингредиентами, ученики начали заполнять класс, рассаживаясь довольно тихо и расставляя котлы на рабочих столах. К этому моменту года они действительно были очень хорошо обучены, и им не требовалось особого дисциплинарного вмешательства. Однако в жизни всегда были свои маленькие исключения. Возьмем, к примеру, Малфоя и Поттера. Оба на седьмом году жизни, каждый более чем способен усидеть на месте и оставить другого одного на час, но оба в равной степени в силу своего устройства не способны на это. И четверокурсник Слизерина Томас Эшкрофт, который теперь небрежно вошел в класс, осторожно сбил котел Причарда на пол и сел на сиденье рядом с миниатюрным одноклассником. — Доброе утро, Грэээм, — задорно произнёс Эшкрофт, пока Причард шарил по полу. Северус чуть не выронил пузырек, который держал в руках — по иронии судьбы полный желчи броненосца. Конечно, Эшкрофт учился в этом классе. Зелья были необходимы всем студентам четвертого курса. И как слизеринец, он наверняка учился именно в этом классе. Но каким-то невероятным образом Северус никогда раньше не замечал его здесь. Чувствуя себя еще более отпетым неудачником как учитель и декан, он закончил собирать все необходимое, что планировал для Причарда, оставив всё на одном из столов возле чулана с зельями, и вернулся к классной доске, готовый взвыть от ломоты в висках. — Зелье для сегодняшнего приготовления по-детски простое, — без предисловий сказал классу Северус. — Я с сожалением ожидаю, что более половины из вас с ним не справятся. Все, надеюсь, увидели на доске инструкцию, но кто мне скажет, какую роль играет маранта в этой смеси? Тишина, конечно. Мелких идиотов, видимо, не интересовала такая тривиальная вещь, как домашнее задание. Взгляд Причарда устремился вниз, когда Эшкрофт швырнул в него мокрый кусок пергамента. Северус стиснул зубы, и его головная боль мгновенно стала почти невыносимой. — Поощрение в виде баллов факультету явно недостаточна, чтобы побудить вас подготовиться в соответствии с заданием. Полагаю, никто не знает, почему так важно собирать сморщенный инжир в новолуние. Глядя сверху вниз на весь класс, он скрестил руки на груди, а тишина тем временем продолжалась. Это было смешно. Неужели они не знают, что зельевары-недоучка — это, по сути, ходячий мертвец? Краем глаза он увидел, как Эшкрофт скорчил рожу Причарду, и у него возникла идея. С громким, вздохом разочарования он прошел между столами обратно к помещению для ингридиентов. — Поднимите руку, когда вам понадобится кожа бумсланга, — сказал он, привнося отвращение в свой тон. — Принимайтесь за работу! — пока Северус тероризировал студентов словесно, он тайком направил свою палочку на стол Эшкрофта и использовал в качестве маскировки грохот котлов и учебников для тихого бормотания заклинания. Наблюдая за Эшкрофтом, он намеренно постукивал несколькими рядом сотящими бутылочками, надеясь, что мальчик не заметит, как за ним наблюдают. После нескольких долгих мгновений, в течение которых Эшкрофт намеренно брызнул чернилами из своего пера в лицо ближайшей девчонки из Равенкло и вытащил что-то из сумки, принадлежавшей слизеринке, сидевшей по другую сторону от него, мальчик, наконец, открыл свой набор зелий, готовясь якобы к заданию. Северус стиснул зубы, но не двигался, в его голове зародились первые сомнения. Был ли Эшкрофт на самом деле тем самым маленьким ублюдком, как он подозревал? Однако на самом деле он увидел, как сморщилось лицо Эшкрофта, когда он посмотрел на свой комплект — чары, наложенные ранее Северусом, разбили каждую банку и измельчили каждый пакетик в наборе. Северус поймал себя на том, что мысленно подгоняет этого кретина, в то время как глаза ребенка сузились и метались взад и вперед между жалкими остатками его запасов зелий и верстаком Причарда. “Давай, давай”… Северус злобно подумал о мальчике. А затем взгляд Эшкрофта метнулся к самому Северусу, и, пораженный, он устроил грандиозное представление, зарываясь глубже в чулан, стараясь выглядеть настолько не обращающим внимания, насколько это возможно. Внезапный громкий скребущий звук в сочетании с тихим восклицанием Причарда подсказал ему, что Эшкрофт клюнул на наживку. Отсчитав не менее тридцати секунд, он обернулся и осмотрел результаты своей работы. Как и предполагалось, Эшкрофт взял все ингредиенты Причарда и теперь с удовлетворенным выражением лица размещал их по своему рабочему пространству. Сам Причард выглядел так, словно кто-то только что заколдовал его собственной палочкой. — Профессор? — резко позвал он, гнев, страх и растерянность смешались на его лице. «Мерлин, пожалуйста, не надо, детка», — подумал Северус, делая шаг вперед. — Есть проблема, мистер Причард? — Мои припасы, сэр, — начал он, очевидно, на данный момент гнев взял верх. — Они.. — Что? – подсказал Северус, стараясь не смотреть прямо на Эшкрофта, который не стесняясь наблюдал за разговором с совершенно невинным выражением лица. Плечи Причарда опустились, нервный ребенок смягчился и позволил страху одержать окончательную победу. — Я забыл свои зелья, профессор Снейп, — пробормотал он. — Я не могу выполнить задание. — Он услышал одобрительное кряхтение Эшкрофта и поборол внезапное, непреодолимое желание припечатать заклинанием мелкого гада. — Неважно, Причард, — спокойно ответил Северус. — Возьмите то, что вам нужно, на полках сзади. Возможно, на одном из столов остались некоторые ингредиенты, которые использовались на прошлом уроке. Часть страха исчезла из взгляда Причарда, когда он, понял, что Северус, кажется, не собирается вычитать баллы или ругаться. — Спасибо, сэр, — сказал он, избегая взгляда Эшкрофта, и поспешил по проходу к шкафам со стеклянными дверцами. После Северус пытался игнорировать мальчика. Он ходил по проходам, советуя нескольким студентам, ругая остальных, и поглядывая на Причарда или Эшкрофта только для того, чтобы убедиться, что ни один из них не собирается поджигать класс. Поэтому неудивительно, что ему потребовалось больше полутора часов, чтобы понять это. Притчард время от времени бросал на Эшкрофта недобрый взгляд, но Северус не считал это чем-то необычным — если бы он был на месте Эшкрофта, подобные поползновения закончились бы неприятным заклинанием за долго до того, как достигли такой стадии недоброжелательности. А Эшкрофт тем временем периодически ухмылялся Причарду, что совершенно не было ни в малейшей степени неожиданным. Если бы Северуса спосили под Веритасерумом, возможно, он бы признался, что разочаровался в Эшкрофте. Пассивно-агрессивный способ преодоления Притчардом поведения Эшкрофта имели хотя бы осязаемый слизеринский дух. Конечно, мальчик был еще юн, и потребуется время, чтобы развить соответствующие социальные навыки, необходимые для настоящего манипулирования. Но издевательства Эшкрофта сейчас выглядели настолько по-гриффиндорски, что Северус не мог не отметить это. Как мальчик оказался под его началом? Судя по всему, он гораздо лучше подходил Минерве. Его очевидный метод разрешения разногласий с Драко Малфоем не заключался в том, чтобы (как Северус ожидал от любого из своих слизеринцев) попытаться либо завербовать Малфоя, либо победить его с помощью каких-то тайных действий. Вместо этого он держался вне поля зрения Малфоя. Прекрасная иллюстрация гриффиндорского решения слизеринской проблемы. Северус не был уверен, что ему больше противно: само издевательство Эшкрофта или то, как он это делал. Вероятно, одна шестая или половина из дюжины к лучшему или к худшему, только теперь, когда он знал о существовании издевательств как таковых, это была уже проблема Северуса. Не то чтобы он был готов признаться в этом кому-либо. Это продемонстрировало бы, что он не знал об этом раньше. Во время своего седьмого прохода мимо котла Причарда он услышал, как мальчик прошипел себе под нос: «Прекрати», но ничего не сказал, не желая, чтобы кто-либо из обоих осознал, что он хоть немного за ними наблюдает. Однако его интерес возрос, и он совершил свою восьмую “прогулку” гораздо раньше, чем если бы Причард не заговорил. Проходя мимо снова, он услышал тихое хихиканье Эшкрофта, от которого у него по спине пробежал холодок, и звук разбитого стекла, который напомнил ему о бьющемся Маховике Времени и почти что побудил броситься из класса чтобы убедиться, что Гермиона в безопасности. Северус заставил себя посмотреть на часы, которые, конечно же, не показывали 2:34, и продолжил идти. Но в одиннадцатый раз он действительно увидел. Эшкрофт взял одну из банок Причарда, по-видимому, наугад, лениво бросил ее на пол, ухмыляясь, когда она разбилась и раздробил каблуком ботинка один из самых крупных осколков в керамическую пыль. Челюсть Причарда сжалась, но он ничего не сказал, а Северус заставил себя пройти мимо, как будто ничего не видел. «Это эксперимент», — напоминал он себе всякий раз, когда чувствовал желание вмешаться, проклясть Эшкрофта или, по крайней мере, отправить его к Альбусу. Ты хочешь узнать, что произойдет, не так ли? Если действиями он не мог удержать Причарда от разбивания его собственного флакона, он хотел посмотреть, сможет ли это сделать кто-то другой. Ему не удалось пройти двенадцатый раз. Возможно, Эшкрофт уронил еще одну склянку. Возможно, он сказал что-то Причарду, который явно кипел, хоть и молча. Возможно, он просто моргнул, что стало для Причарда последней каплей. Какова бы то ни было, в результате Причард бросился на Эшкрофта, сбив их обоих на пол, и теперь яростно бил его своим котлом, обливая недоделанным зельем всех вокруг. — Заткни меня, блядский недовыкормыш, — завопил Эшкрофт, когда котелок попал ему в скулу. Это, казалось, еще больше раззадорило Причарда — с хриплым криком он отшвырнул котёл, запустил обе руки в волосы Эшкрофта и ударил его головой об пол. Моргнув от удивления, Северус практически перепрыгнул через несколько столов, отделявших его от драки. — Достаточно! — услышал он свой крик, склонившись над парой. Те продолжали бороться, не обращая внимания на его присутствие, пока он продолжал кричать на них: Эшкрофт держал руки на одном из запястий Причарда и теперь злобно выкручивал его, используя свой больший размер, чтобы скинуть с себя и оседлать Причарда, потянув того за запястье между лопаток. Крик Причарда был пронзительным и наполненным болью. Остановитесь прямо сейчас, — проревел Северус, наконец нырнув вперед и схватив обоих пацанов за шкирку, физически отрывая их друг от друга. — Эшкрофт, Причард, немедленно! Пытаясь добраться до Эшкрофта, Причард месил руками воздух. Северус хорошенько его встряхнул, но безрезультатно. Фактически, одна из рук Причарда врезалась в комплект, стоявший на рабочем столе Эшкрофта, и содержимое разлетелось по всему классу. Пульсация в голове Северуса усилилась, ей вторила тупая боль в руках, пока он продолжал держать борющуюся пару на расстоянии шага друг от друга. Когда он увидел лужу желчи броненосца на земле, он не знал, кому из них он собирается причинить вред, но он знал, что впервые за долгое время он был рад, что не увидит завтрашнего дня. Потому что это означало, что Альбус не вспомнит, как уволил его за умышленное ранение одного или парочки студентов. * * * * * День триста сорок четвёртый — Итак, — ехидно сказал Северус, лишь наполовину в шутку, — Ваш особый вид помешательства приобрёл некоторые обновления. При должном внимвании, я бы оценил вашу склонность к разнообразию. Гермиона даже не удосужилась взглянуть на него. — Мне казалось что мы избегаем с Вами общаться, — сказала она слегка приглушенно. — И вообще, что вы имеете в виду? — Мы находимся в общем коридоре, — сказал он в ответ на ее первое заявление. — Я просто сказал, что не буду общаться с вами наедине. — Я больше никого здесь не вижу. — Она звучала оборонительно. Он сдержал злобный вариант ответ: — Так как вы смотрели в пол последние полчаса, — ответил он вместо этого, — Понятно, что вы понятия не имеете, сколько людей прошло мимо, ведь вы были заняты ползанием на четвереньках. Если будете продолжать в том же духе, вас изолируют в лазарете. — Если бы я только представляла, что это отпугнет вас, я бы предприняла более активные усилия, — сказала она, но в слова не было вложено никакого скрытого яда. «Сколько же мне нужно вас уговаривать, чтобы вы рассказали мне, что же, черт возьми, вы тут делаете? — спросил он, игнорируя ее комментарий. Тогда она наконец посмотрела на него, и он заметил, что она выглядела еще более уставшей, чем обычно. — Только вот не надо мне тут говорить, что вам интересно. — Исключительно научный интерес. — сказал он, пытаясь отвернуться, она потерла один глаз сжатым кулаком и возобновила осмотр пола замка. — Я веду исследование вашего падения в безумие и совершенно уверен, что это решающий шаг. — Кубок сока Рона сегодня утром не был полон, — резко сказала она, протягивая палец, чтобы поскрести определенное место на полу. Он моргнул, попытался собрать кусочки воедино и обнаружил по меньшей мере полдюжины недостающих. — Вы уверены, что финальная сцена этой увлекательной истории заканчивается тем, что вы ползаете по полу, как недоразвитое дитя? — Очевидно, — сказала она, продолжая тем же раздражающим тоном, который наводил на мысль, что Северус был не значимее, чем кусок дерьма на подошве ее туфли и ему до боли вдруг захотелось повысить свой статус в её глазах, — в кубке были… дырки. — Ясно, — брякнул он, его голос скрипел от сдерживаемого раздражения. — Но я не могла их видеть, — сказала она. — Во всяком случае, не сначала. Мне пришлось рассматривать кубок почти пятнадцать минут, прежде чем я смогла найти хоть одну. При чём здесь пол, Гермиона? — спросил он, примерно в пяти секундах от того, чтобы просто уйти, к черту любопытство. Он не мог видеть выражения ее лица, но ее голос был полон раздражения. — Я знала, что вы правы, — почти прошептала она. — О том, что мы не видим всех слепых зон. Но я реально не знаю, понимаешь?» Северус молчал — что бы он ни сказал, это прозвучит для нее оскорбительно, а он хотел, чтобы она продолжила. — Я просто хотела… Он встал на место, пока она колебалась. — Ищете пустые места? — прямо спросил он. — На полу замка. Ее голова дернулась в знак согласия. — Это казалось хорошим местом для начала, как и любое другое. Почти против своей воли Северус опустился на колени и положил руку на камни — они были отвратительно теплыми на ощупь, и он не позволил себе сейчас думать о последствиях этого. — И вы нашли что-нибудь? — Их трудно найти, — сказала она почти разговорным тоном. — Я не хочу их видеть, поэтому… — Подняв голову, она снова посмотрела на него, — Проще — здесь! Прежде чем он успел среагировать, одна из ее рук обхватила его запястье и потянула вперед. Чувствуя себя полным дураком, он позволил Гермионе положить его ладонь на землю. — Там. Там есть одна. — Я не… — медленно сказал он. — Подожд… — его пальцы наткнулись на место в камне, которого по всем правилам там не должно было быть, и что-то в животе скрутило. Северус моргнул и внезапно увидел это — кончик его пальца касался края слепящего пятна из ничего. С дрожью он оторвал взгляд от пола и обнаружил, что смотрит в глаза Гермионе. — Я показала это Гарри, — сказала она таким тих0-тихо, еле слышным шепотом: — Я положила его руку на одно из пятен. Но он не мог увидеть. Он даже не мог его почувствовать. И снова Северус промолчал. Ее нос слегка поморщился, и ее рука рванулась вперед, чтобы снова обхватить его запястье. — Это действительно то, чего ты хочешь? — тихо спросила она. — Это правда лучше? Он попытался вырваться, но ее хватка была настойчивой, а его попытка была в лучшем случае вялой. — Северус, — прошептала она, закусив нижнюю губу. Внезапно к нему вернулась решимость, и он вырвался. — Нет, — твердо сказал он, вставая и уходя от нее так быстро, как только мог. * * * * * День триста пятьдесят первый Северус по-настоящему стал ненавидеть людей только после смерти отца. Он не был до конца уверен, почему — Альбус мог высказать какую-нибудь психоаналитическую чепуху о том, что Северус сохранил всю свою ненависть к отцу, но он был совершенно уверен, что и своего отца не ненавидел. Не то чтобы ему действительно нравился этот человек. Трудно было предпочесть компанию индивида, которому регулярно нравилось избивать кого-то до полусмерти, не говоря уже о всей этой пресловутой генетике. Однако неприязнь была далека от настоящей ненависти. До тех пор он никого по-настоящему не ненавидел — пока однажды он не пришел домой и не обнаружил развалившегося на кресле с бутылкой виски в одной руке отца, который уже не дышал. В той же копилке оказалось и то, что через два месяца после того, как он закопал отца в землю, он обнаружил себя стоящим возле Гремучей Ивы с длинной палкой в руке и тыкающим в её основание, пока она не замерла. Тогда он ненавидел Джеймса Поттера, который подскочил и сбил его с ног с легкостью, каковая, честно говоря, до сих пор терзала его. Он ненавидел их всех. Поттер, Блэк, Люпин. А позже Дамблдор, Малфой и, конечно же, в первых рядах — Волдеморт. Было довольно легко найти людей, которых можно ненавидеть. Конечно, легче ненавидеть людей, чем любить их. Он довольно быстро возненавидел Лили Эванс. Он ненавидел ее до того, как она по глупости поддалась идиотскому обаянию Джеймса Поттера. Конечно, он продолжал ее ненавидеть. Он ненавидел ее даже тогда, когда она приветствовала его в Ордене Феникса с улыбкой на лице и ребенком на бедре. Когда она поцеловала его в щеку (заставив идиота Блэка чуть не проглотить язык, что почти стоило того, чтобы терпеть), она поблагодарила его, а он просто возненавидел ее. Он более не размышлял о ней много — в конце концов, она умерла, и ему не было нужды утруждать свое существование мыслями о женщине, которую он ненавидел двадцать лет назад. Она и ее муж не слишком много думали в его воображении, даже несмотря на то, что их сына не раз пихали ему в лицо; он уже давно научился ненавидеть Гарри Поттера самого по себе, оставив в покое память о родителях мальчика. И он не знал, что заставило его думать о ней именно сегодня. Каким бы ни был спусковой крючок, какая бы ни была мимолетная фантазия, теперь он обнаружил, что сидит за столом, смотрит на кусок бечевки и думает о Лили Эванс. Когда они все были детьми, она носила с собой в кармане бечёвку связанную в кольцо, и всякий раз, когда ей было скучно, она вытаскивала ее и пальцами рисовала с её помощью любопытные узоры, отмечая себя как маглорожденная. Волшебницки-дети в свободное время обычно играли с палочками. Но не Эванс; она скручивала и крутила пальцы, получала сложные нитяные петли, переплетающихся в ее ладонях, и радостно смеялась, когда кто-то пытался вмешаться в ее замысел. Одно движение ее пальцев, и ее творение исчезло бы, оставив того, кто вмешивался, тупо глядя на пустое пространство вокруг его руки, которое только что было заполнено натянутыми струнами. Северус никогда не пытался расспросить Эванс о ее веревочке, и он научился ненавидеть своеобразное развлечение так сильно, что даже перестал смотреть, как она создает свои узоры, за много лет до ее смерти. Возможно, такая петля была у нее в кармане в тот день, когда Волдеморт убил ее. Он не знал, и всего тридцать секунд назад он бы с радостью сообщил любому, кто бы его ни спросил, что ему совершенно все равно. Его пальцы связали два конца веревки в узел — он экспериментально потянул его, чтобы удостовериться в его основательности. Он неуклюже обмотал веревку вокруг своих пальцев, пытаясь вспомнить хотя бы некоторые движения рук Эванс много лет назад. Он не переставал задавать себе вопросы; а ещё он знал, что, как только его рассудок придет в себя, он поймет, насколько это грандиозно нелепое занятие. Осторожно он пальцем левой руки вытащил петлю веревки из правой и задумчиво рассмотрел ее. Он начал понимать, почему Эванс делала это — это занимало ум и отвлекало от всех форм осмысленных размышлений. Пасьянс был слишком праздным занятием; он мог играть не думая, только не это было его целью. Два часа. Уже два часа дня, и он изо всех сил старался не обращать на это внимания. Он перетянул еще одну петлю из правой руки на левую. Его жизнь была бы намного проще, если бы он мог ненавидеть Гермиону. Даже если бы он мог понять, почему он не ненавидит ее. В конце концов, он должен. Подруга Гарри Поттера, прилежная, храбрая — все качества, которые в обычных обстоятельствах он нашел бы достаточными причинами ненавидеть. Тот простой факт, что она была в состоянии терпеть компанию семьи Уизли, которая была самой большой группой идиото-идеалистических придурков, которую ему когда-либо приходилось терпеть, должен был стать достаточным, чтобы гарантировать по меньшей мере его однозначную неприязнь. Слева направо, а затем снова налево. Что-то с ним было ужасно не так, если он так сильно беспокоится о ней. К сожалению, Поппи Помфри не проявит ни малейшего сочувствия, если он обратится к ней. Она, вероятно, даже отправит его к Альбусу, который будет кудахтать над ним («о, бедный Северус, у которого наконец-то появилось сердце» или что-то столь же снисходительное) и в конечном итоге ничего не сделает. На самом деле его смущала не столько эмоция. Это была цель. И он никак не мог объяснить это Альбусу, не сказав Альбусу, кто его цель, а Северус никоим образом не был заинтересован в слушании лекции подобного рода. Его не нужно было отговаривать от связи со студенткой. Или, может быть, он это сделал, и в этом была проблема. Он надел веревку на большой палец. Но он позаботился об этом, не так ли? Часы показывали четверть второго, и Северус серьезно подумывал о том, чтобы прерваться с этим. Более того, если бы Альбус знал, то и Минерва со временем узнала бы, а Северус определенно не желал выслушивать ещё и нотации. Он понял, что веревка, очевидно, не помогла так как ему бы хотелось. Два-семнадцать. Дверь кабинета с громким хлопком открылась, и Северус заставил себя сохранять полную неподвижность. — Я просто хотела сказать тебе, — сказала Гермиона с красными щеками и волосами, более растрепанными, чем обычно, — что ты ведешь себя с этим совершенно глупо. Дверь захлопнулась, и он услышал, как ее шаги стихли. Моргнув, Северус попытался высвободиться из бечёвки, обвившей его пальцы, только для того, чтобы понять, что ему удалось связать всё в один большой и нелепый узел.