Часть 20

Тяжёлое дыхание срывается с моих сухих губ. Все тело болит, ломит. Голова гудит. Темнота. Вокруг лишь одна темнота. Не знаю, сколько прошло времени с того момента. Не знаю, где я нахожусь. Не знаю, как долго я здесь нахожусь. Боль. Вонь. Слабость. Темнота. Сырость. Это всё, что я знаю. Тело не подчинялось мне. Оно было заковано цепями. Кандалы, сковывающие движения. На мне лишь нижнее белье. Единственное, о чем я могу думать, это Кёниг. Раненый. Крики людей. Выстрелы. МакТавиш. Это он. Тот самый покупатель. Поставщик наркотиков, и тот, кто занимается работорговлей. Это он, и он настиг меня. С глаз срываются слезы. Я плачу, долго плачу. Не знаю сколько. Когда ты находишься в темноте, время для тебя застывает и не имеет значения. Я много сплю, не желая просыпаться. Потому что все начнётся по новой. Ничего не менялось. Опорожняюсь под себя. Стыжусь этого. Я связана. Ничего не могу сделать. Желудок болит от голода, вынуждая рвать желчью. Мышцы болят, я скулю. Мой разум помутился. И все по новой. Кошмар на яву. Ни еды, ни воды, ни света. Ничего. Меня будит противный скрип ржавых петлей. Человек, ко мне зашёл человек. Мне осветили фонарём лицо, я слепну от света, глаза слезятся, и я закрываю глаза, спасаясь от режущей боли, отводя голову в сторону. На меня обрушивается шквал прикосновений, липких, изучающих, оценивающих. Противно. Но я безвольно позволяю. Хватают мой подбородок. Затем ободряющий шлепок по лицу. Моя голова виснет, волосы липнут к коже. Кандалы исчезают, и меня толкают на твёрдую, сырую поверхность пола. Я не могу пошевелиться. Тяжело. Мне под лицо толкают миску с едой. Нет. Не еду. Остатки пищи. Объедки. Сквозь вату в ушах слышу лязг. Меня заперли; кто бы ни был этот человек, он ушел. Спустя время я кое-как поднимаюсь на четвереньки. Трясущимися руками щупаю пальцами миску. Сую в рот обьедки, давясь слезами. Гордости нет. Лишь желание. И затем вновь тишина и темнота. Мне дали самый минимум для поддержания жизни. Ослабили и сняли цепи. Меня ломают. Появились хоть какие-то силы, и я отползаю в угол. Сплю, сохраняя эти силы. Не знаю, сколько времени прошло. Но все повторялось множество раз. Я изучила свою тюрьму прикосновениями. Она небольшая, примерно как гараж. Трогала решётку, толстые прутья плотно прилегают к друг другу, я могу лишь вытащить руку до локтя. Рыхлые стены, сырой пол. Моим источником воды стала течь из трубы. Она тухлая, гадкая. Но я не в том положении, чтобы выбирать. Как только у меня появилась возможность думать, на меня напал рой мыслей. Кёниг. Где он? Выжил ли? Что с остальными? Лили, она тоже с МакТавишем? А Прайс? Предатели? Саймон, Хоранги...где они? Здесь ужасно холодно. У меня всё болит, но я пытаюсь согреться, притянув колени к груди, и, кажется, из-за этого погрузилась в дрем. Вздрогнула от того, что решётку отворили. На меня светят фонариком, но взгляда да я не поднимаю. — Вставай. Я молчу. Горло распирает от сухости, мне двигаться сложно, не говоря о том, чтобы встать. Меня поднимают насильно, потянув за волосы. Сцепив зубы, я терплю боль. Спотыкаясь, иду следом. Хочу защититься, хочу сопротивляться, но не могу. Банально не хватает сил. Мы идем, пока не включается свет. Я слепну, глазам больно. Я привыкла к темноте, и привыкать обратно к свету очень трудно. Меня грубо отшвыривают, я больно падаю. Только хочу привстать, как меня обдает водой. Благо, она теплая. Меня обливают из шланга, моют как скотину. Я отворачиваюсь от струи воды, но меня вновь хватают за волосы, отдергивая голову вверх. Вымывают, я ощущаю, как меня раздевают. Мне не по себе. Распахиваю глаза, и сквозь боль и слезы вижу, что это женщины в масках. Это смешно, до жути смешно. Женщины. Никакой солидарности, никакой взаимопомощи. Они знают, что со мной будет, но продолжают заниматься подобным. Скольких они подготавливали таким образом? Я не знаю. Мне отвратительно об этом думать. За время заключения в темноте у меня развилось обоняние. И я чувствую запах духов. Пряных. Только не могу разобрать их. Спустя некоторое время меня обтерли, высушили. Боги, дело дошло даже до унизительной, болезненной восковой эпиляции. Одели и накрасили меня как дорогую проститутку, а затем завязали глаза и руки. Меня вновь схватили, понимаю, что это мужская хватка, ладони грубые. Меня ведут куда-то. Очень долго. Мне плохо, вновь тошнит. Силы на исходе. Туфли безумно неудобные и высокие. Меня держат за локти, и, наверное, благодаря этому я ещё не упала. Мы останавливаемся, и здесь пахнет намного лучше. Свежесть, чистота, аромат еды. Запах дорогой мебельной кожи. Меня вновь толкают, но теперь я падаю на что-то мягкое. Мимолётно щупаю, понимаю, что это диван. С меня срывают повязку, а я пытаюсь сфокусировать взгляд. Мы в помещений, похожем на склад. Повсюду пустые столики, накрытые тканью. Никого нет, кроме людей в масках и... МакТавиша, медленно растягивающим алкоголь из своего стакана. Он лениво сидит на диване, взирая на меня. — Здравствуй, Т/И. Вижу заточение пошло тебе на пользу. Спокойна и стройна. Я молчу. Меня распирает от слабости в теле и неистовой ярости. Мне хочется подлететь к нему, впиться ногтями в его глаза, разорвать. Я начала шевелить запястьями, ткань неприятно впилась в кожу. — Полагаю, тебе тяжело, однако надеюсь теперь мы сможем все обсудить и прийти к соглашению. Угощайся. Он кивнул на столик, где было много разнообразных блюд. Желудок предательски заурчал, но я не двигаюсь. — О, этот взгляд разъярённой, гордой женщины. Восхитительно. – Джонни приподнял бокал, ухмыляясь. Залпом выпил содержимое и поставил стакан. Я молчу, ничего не хочу говорить. Чувствую лишь отвращение. Червь. — Начнем сначала, чтобы подвести к логичному завершению . Видишь ли милая. Ты изначально была моей. Твоя сестра продала тебя мне для аукциона. Ты стоила как первоклассный частный самолёт, и думаю оправдаешь свою цену. Я самолично поехал, чтобы посмотреть на товар. И не зря. Не обижайся на меня. Я хотел подойти к тебе ближе самым обычным способом. Устроился в ту тухлую контору. Конечно, без угроз Михелю не обошлось. Ухаживал за тобой, я пытался поладить, и признай, у меня получилось. И сам того не заметил, как ты мне понравилась. Я передумал насчёт аукциона, я решил, что оставлю тебя себе, но... Его голос мгновенно исказился гневом. — Знакомый нам с тобой ублюдок забрал тебя. О мать твою, как же я тебя ненавидел, когда ты бежала к машине Призрака. Хотел сломать твою тонкую шею. Так я и делал. Я трахал и убивал похожих на тебя девушек, сгонял стресс, злость и раздражение на тебя, а потом просто выкидывал трупы на территорию ублюдка. Он не любит, когда нарушают его правилам, а я не люблю, когда у меня отбирают игрушки. Он нагадил мне, а я ему. Думаешь, я мразь, Т/И? О, и ты будешь несомненно права. Но видишь ли, во всем виноват Кёниг. Отобрал тебя. Мою по праву. А ты повелась на него, как вшивая сучка с течкой. Логичное завершение, не так ли? Ты была куплена как самая дорогая шлюха для аукциона, а по итогу будешь раздвигать ноги перед всеми кто тебя захочет, чтобы ты, милая моя, отработала двести, сука, миллионов долларов. Он посмеялся, закинув ногу на ногу. Я слышу его откровения и мне неприятно то, как он обо всем говорит, противно от того, что он сделал. Омерзительно. — Теперь, Т/И, не надейся на мой интерес. Ты помечена этим ублюдком, а я не доедаю за другими. Он поддался вперед, свёл ладони, уперев кончики пальцев друг в друга. Задумавшись, замолчал на несколько минут. — Печальный конец для такой, как ты. Мне жаль, милая. Ты выдержала четыре месяца в ужасный, диких условиях и выжила, значит сможешь выдержать то, что тебя будут трахать несколько раз в день, после восстановления. Я приподняла подбородок, глядя в его серые глаза. Раньше, по моему мнению, в них искрилась радость, сейчас же я вижу озабоченность. Ненормальность. Я никак не реагирую на его слова. Но... Четыре месяца. Я пробыла во тьме четыре чертовых месяца! Сейчас весна? Не может быть...Я даже день рождения провела в той камере... — Объективно разобрать вопрос, оправдывает ли твоя цель выбранные тобой средства, по понятным причинам мне будет сложно. – Я хрипло подаю голос. Прочищаю горло. Говорить нормально не могу. Вообще не соображаю зачем я заговорила. Что я хочу до него донести? Оправдывать я ни за что его не буду, никогда. Лучше сдохну в той клетке. Он наливает в стакан виски и протягивает мне. — Выпей, будет легче. Кошусь на стакан, вызывая у МакТавишаусмешку. — Думаешь отравлено? От твоей смерти прока нет. Ты должна мне. Пей. Связанными руками беру стакан и выпиваю залпом. Чувствую жжение в горле. В ослабевшем теле появляется тепло. Нервничаю. Фантазия нарисовала самые печальные исходы одного лишь глотка отравленного напитка. Точнее, если бы алкоголь был отравлен. — Что... Что с Кёнигом? — Сдох. С того самого дня как я забрал тебя. Дыхание спирает. Меня что-то душит. Я дрожу. — Ты лжешь. — О - о - о, нет, я был на его похоронах.. Он что-то говорит. Я не слышу. Я моментально дезориентируюсь в пространстве. Душу рвет, там что-то невыносимо заболело, колко, обжигающе и так сильно, что хотелось выдрать внутренности. Я чувствую нечто большее, что чувствовала пока была в клетке. Я запрокидываю голову вверх, чувствуя нарастающее сильное головокружение, отрешённый взгляд в никуда. Я издаю новый для себя звук. Я смеюсь. Истерично смеюсь и кричу. Так отчаянно. Так горько. Морщусь от боли. Мне больно, так почему же я так смеюсь? Джон озадаченно смотрит на меня. Он молчит. Похоже, он не был готов к подобному. На каждый вдох и выдох медленно вздымалась грудная клетка, так прерывисто и рвано. Чувствую, как слезы текут по моим щекам. Я впиваюсь пальцами в стол, переворачиваю его. Сила, которую я копила несколько месяцев, вырывается наружу. Ошмётки еды летят во все стороны, так же как и столовые приборы. Я падаю на колени. Плевать мне на унижение. Что делать ангелу, потерявшему своего бога?