6. Честь Династии

Если покажешь себя слабой —

проиграть битву ничего не стоит.

Жизнь не любит слабых.

Тяжело такое говорить. Но это так.

© Эльчин Сафарли «Сладкая соль Босфора»

1529 год, май; Османская империя, Стамбул, дворец Хатидже

      В комнате Нигяр еще висел приторный запах ладана и трав, который должен был очистить помещение после родов. Калфа лежала на низком деревянном ложе, покрытом потрепанным одеялом, и спала, но когда Хатидже вошла — тут же открыла глаза.       — Султанша, — тут же слетело с ее губ, — где мое дитя?       Было нужно ответить именно так, но все равно Хатидже вдруг стало больно: Нигяр не была виновата в том, что Ибрагим решил предать свою жену. Нигяр была виновата лишь в том, что произвела на свет живое свидетельство измены, позор Династии и личный позор сестры Повелителя. То, что султанша собиралась сказать ей, было очень жестоко, но…       Но иначе нельзя. Хатидже закусила губу.       — Мне очень жаль, Нигяр, — сказала она, — но на все воля Аллаха. Твоя дочь родилась мертвой.       Глаза калфы широко распахнулись. Она неверяще посмотрела на султаншу, словно не понимая, что та сказала, покачала головой, как в отрицании. Хатидже ненавидела себя за то, что ей было жаль Нигяр в этот момент, и за то, что она продолжала лгать ей.       — Она не издала ни звука, когда появилась на свет, — продолжила Хатидже. — Такое случается. Видимо, это дитя было слишком слабым.       Калфа издала надрывный стон и отчаянно зарыдала, сжимая в кулаках одеяло.       — Аллах… Аллах… за что?!       «За то, что это дитя было от измены», — хотела сказать султанша, но Нигяр так плакала, что это показалось слишком жестоким.       — Не плачь, — вместо этого сказала она. — Поистине, мы принадлежим Аллаху, и к Нему мы вернемся. У тебя еще будет семья, ты забудешь это горе и поймешь, что так было лучше.       — Лучше? — вскричала Нигяр. — Лучше? Моя дочь… моя дочь…       — Твоя дочь, которая была рождена от мужа твоей госпожи, — все-таки не сдержавшись, процедила Хатидже. — Ты оплакиваешь свой грех, за который Аллах и забрал это дитя.       Вдруг Нигяр замолчала и подняла на султаншу невидящий взгляд.       — Ее забрал не Аллах, — прошептала она. — Мою дочь забрал не Аллах, а ты, — и, медленно опустив голову, закрыла глаза. Хатидже внутренне содрогнулась: слова калфы звучали слишком жутко. Будто ее устами говорило нечто высшее, то, что знало правду.       — На время нифас ты останешься здесь, — сдержавшись, проговорила султанша. — Служанки будут приносить тебе еду, воду и новые одеяла. Больше никто тебя не побеспокоит. Пусть Аллах дарует тебе терпение.       Развернувшись, она вышла из комнаты, пытаясь унять дрожь — чувство было такое, словно Хатидже только что приговорила Нигяр к смерти, и, хотя она была готова, когда узнала об измене Ибрагима, теперь… теперь Хатидже не могла отрицать, что ей жаль калфу. И взгляд такой, как у Нигяр, она видела — это был ее собственный взгляд. Она тоже теряла детей… обычно, когда Хатидже вспоминала это, в ее ушах тут же звучал плач Мехмеда, но на этот раз она ничего не услышала.       С Нигяр все будет хорошо, сказала себе султанша. Она справится с болью, а потом у нее будут другие дети. От законного мужа; этим мужем должен был стать Насух-эфенди. Он — верный слуга Династии, он художник, а не политик, и он не будет задавать лишних вопросов. Брак с ним не вызовет скандала. Насух — близкий друг Ибрагима, и не мог не знать, что Ибрагим изменял Хатидже с Нигяр, а так как он верен Ибрагиму, то сохранит все в тайне, в чем Хатидже не сомневалась. Кроме того, Насух — добрый человек, он будет заботливым мужем и Нигяр должна быть благодарна за такой исход.       Она быстро пересекла коридор, подходя к ага, который ждал приказа госпожи, склонив голову и не осмеливаясь поднять на нее взгляд.       — Сходи к Насуху-эфенди, — сказала Хатидже. — Передай ему, что я желаю видеть его в своем дворце этим вечером. Если он спросит, почему, скажи, что он узнает, когда придет.       Евнух поклонился и бесшумно удалился.       — Вы быстро решаете проблемы, султанша, — прозвучал бархатный мужской голос за ее плечом. Хатидже невольно вздрогнула.       — Дан! — она резко обернулась. — Вы меня напугали! Можно ли так подкрадываться?       — Простите, госпожа, — ни капли раскаяния в этих словах не прозвучало. — Я лишь хотел узнать о судьбе вашей калфы. Я не могу оставаться равнодушным к той, что родилась на землях Валахии, как и я.       — Валахии? — Хатидже вскинула бровь. Вспомнила: когда она приводила Дана к Нигяр, которая якобы чувствовала себя плохо, Гюльфем говорила что-то про Дунай. — Она не из Валахии. Она из Сулины.       — О, вот как…       Сулина когда-то была частью Валахии, но недолго и давно: эти земли переходили из рук в руки, были то валашскими, то молдавскими, то генуэзскими, то добруджанскими, пока не стали владением Османской империи. Дракула сочувствовал женщине, которая родилась и выросла среди турок. Почему-то он почувствовал себя обманутым.       — Она в порядке, — бесцветно продолжила Хатидже. — Вам не о чем волноваться.       — А вы в порядке? — спросил Влад. Султанша с интересом взглянула на него.       — Конечно.       Она врала, и он знал — сама понимала это. Ее мучило то, что ей приходилось делать, хотя она и хотела этого и сама приняла такое решение — все равно Хатидже еще не стала настолько ожесточенной. Она закаляла свою душу, но на это требовалось время.       — Знаете, султанша, — помолчав, сказал Дракула. — Иногда правителям приходится делать нечто, что противоречит их принципам, и совершать жестокие вещи, даже если они этого не хотят. Они должны. Неважно, господари, султаны или цари, люди, наделенные властью, непременно пачкают руки в крови, и иногда это кровь невинных.       — Я знаю, — Хатидже сжала руки на ткани юбки. — Стойте, вы подслушивали? — она вскинула голову. Дан мог подслушать ее разговор с Нигяр, но мог ли знать, что дочь калфы на самом деле жива? Он был очень странным — этот валашский художник, и он пугал бы ее, если бы так сильно не завораживал.       — Просто случайно услышал. Не волнуйтесь, султанша, никто не узнает об этом.       Почему-то Хатидже ему поверила.       — Правители вправду проливают много крови, — как ни в чем не бывало, продолжил Дан. — Господарь Валахии насадил на колья множество воинов Мехмеда II. Это была великая победа, — его лицо стало мечтательным. — У господаря Валахии было в десять раз меньше воинов, чем у султана, и он знал, что с такой большой армией ему не справиться, поэтому его воины поджидали врагов в лесах, выжигали землю, чтобы те не нашли ни еды, ни воды, и нападали по ночам. Та ночь была теплой, летней, ветер пах дикими травами, а звезды были такими яркими, что можно было разглядеть каждое лезвие меча. Султан расположил свой лагерь близ Тырговиште. Ночью господарь Валахии со своими воинами атаковал его. Они прокрались мимо сторожевых постов и ударили в самый центр, и тысячи жизней оборвались за считанные мгновения. Когда солнце начало подниматься над лесом, господарь приказал своим воинам уйти, и они растворились в рассветных лучах.       Он говорил так, словно сам был там. Хатидже слушала его, забыв даже о том, что речь шла о ее прадеде.       — Но потом, — вспомнила она, вернувшись в реальность, когда затихли последние слова рассказа, — войска Мехмеда II настигли отступающих валахов.       — Да, — помрачнел Дан. — Настигли. Они взяли в плен семь тысяч человек, и все семь тысяч были обезглавлены. И все же тогда, ночью под Тырговиште, господарь Валахии одержал победу.       Он видел эту ночь перед глазами прямо сейчас: мерцание звезд, ароматы цветов, лязг оружия, крики умирающих, пылающие огни. Он все еще помнил, как торжествовал: их было меньше, намного меньше, но они победили… и все равно он проиграл. Валахию раздирали на части междоусобицы, а прежний господарь вел любезные беседы с правнучкой Мехмеда II во владениях Османской империи.       — Вам нельзя говорить об этом со мной, — вспомнила Хатидже. — Эти темы не для моих ушей. Война — дело мужчин, и о ней говорят визири и паши в Диване, а не женщины.       — Простите, — Дан слегка поклонился. — Однако разве вас не увлек мой рассказ? Если так, то я доволен, ибо мое предназначение, как творца — услаждать глаз и слух.       — Хорошо, — султанша кивнула. — Но творец должен знать, что не каждый слух желает быть услажденным. А сейчас я должна вас покинуть.

***

      Над дворцом опускался теплый вечер. В саду, наполненном ароматом цветущих лимонов и влажной земли, царила тишина, нарушаемая лишь плеском воды в мраморном фонтане. Лучи заходящего солнца играли на куполах.       Павильон, где Хатидже ожидала Насуха, освещали десятки свечей в изящных подсвечниках. На гладком мраморном полу лежали мягкие персидские ковры, стены украшала бирюзовая и синяя плитка с замысловатым золотым орнаментом, в центре комнаты стоял низкий резной стол, окруженный подушками из дорогого шелка.       Стоящий у входа ага почти бесшумно постучал в дверь.       — Насух-эфенди прибыл, госпожа, — прошелестел он, не поднимая головы.       Хатидже молча сделала едва заметный жест рукой. Ага тут же открыл дверь, и Насух вошел в павильон. Не поднимая взгляда, он сделал три шага вглубь комнаты, остановился, сложил руки на груди и склонил голову в глубоком поклоне.       — Прошу, присаживайтесь, — Хатидже указала на подушку, лежащую на ковре напротив ее дивана, и Насух осторожно опустился на край.       Ага поставил на стол поднос. На нем стояла маленькая фарфоровая тарелка, на которой лежали два разрезанные пополам темно-лиловых инжира, рядом с ними — небольшая гроздь зеленого винограда, в отдельной резной чашечке, похожей на цветок — кубики рахат-лукума, присыпанные сахарной пудрой и дроблеными фисташками, кусочек халвы на золотистом блюде и две чаши, наполненные гранатовым щербетом. Султанша взяла одну из чаш, а вторую предложила гостю, и, когда он сделал глоток, наконец перешла к делу:       — Я хочу, чтобы вы женились на Нигяр-калфе.       В его глазах отразилось замешательство.       — Моя госпожа… Я ослышался?       — Вы не ослышались. Я хочу, чтобы вы женились на Нигяр-калфе, — повторила Хатидже. — Когда брак будет заключен, она переедет в ваш дом и больше не будет появляться во дворце. Как вы, уверена, знаете, Нигяр совершила… ошибку, но ее имя не должно быть навсегда очернено. Я доверяю вам, потому что мой муж доверяет вам. Если вы окажете мне эту услугу, то тем самым защитите честь Династии.       Помолчав, Насух ответил:       — Если такова ваша воля, моя госпожа, она будет исполнена, но как…       — Как это должно выглядеть? — перебила его Хатидже. — Очень просто. Вы влюбились в Нигяр-калфу. Она очаровала вас. Вы попросили у меня ее себе в жены, и я дала разрешение на брак. Нигяр-калфа умеет очаровывать, не так ли?       — Да, — мрачно ответил Насух. — Она умеет… очаровывать. Я женюсь на ней и увезу из дворца, как вы и приказали.       Он снова склонил голову в поклоне, но прежде чем успел выпрямиться, дверь павильона распахнулась. На пороге стояла Гюльфем, бледная и испуганная — она не обратила никакого внимания на Насуха, глядя только на Хатидже.       — Что случилось, Гюльфем? — султанша постаралась, чтобы ее голос звучал строго, но на самом деле испугалась — она редко видела хатун в таком ужасе.       Гюльфем опустилась на колени, закрыв лицо руками.       — Госпожа… Нигяр… Она… она мертва.       Насух тихо вскрикнул. Хатидже вздрогнула, но усилием воли сдержалась, чтобы тоже не вскрикнуть и не зажать рот ладонью.       — Насух-эфенди, — твердо сказала она, — наша беседа окончена. Вы можете идти. И ни слова о том, что вы видели или слышали здесь.       Еще раз низко поклонившись, Насух развернулся и покинул павильон, не проронив ни слова. Хатидже перевела взгляд на Гюльфем.       — Встань, — приказала она. — Говори.       Гюльфем не встала — не могла, ее колотила дрожь.       — Я… я пошла к ней, моя госпожа… принести ей еды… и я увидела… она сделала петлю из веревки… для штор…       Ее голос оборвался, и она зарыдала, уткнувшись лицом в пол. Хатидже закусила губу, чувствуя на языке привкус крови: «все правители проливают кровь» — прозвучал в ушах голос Дана. Нигяр сломалась, и сломала ее именно султанша, и смерть калфы была на ее совести… нет, оборвала Хатидже сама себя. Это не на ее совести. Нигяр сама приняла такое решение.       Но ее ребенок был жив, а именно Хатидже соврала ей, что тот мертв…       Султанша встряхнула головой. Виновата она была или нет, сейчас важнее было другое.       — Асым-ага! — позвала она. Евнух вошел и замер у порога, не осмеливаясь смотреть на Гюльфем, которая все еще сидела на полу.       — Тело Нигяр должно исчезнуть до рассвета, — распорядилась Хатидже. — Ты похоронишь ее в самых дальних уголках сада, так, чтобы ее тело никогда не было найдено. Если хоть кто-то узнает, что произошло, ты умрешь.       Когда ага вышел, султанша опустилась на пол рядом с Гюльфем и встряхнула ее за плечи. Подруга уставилась на Хатидже так, будто впервые увидела.       — Приди в себя! — приказала Хатидже. — Немедленно возьми себя в руки, встань, возьми бумагу и пиши!       Гюльфем поднялась, вряд ли осознавая, что делает, взяла бумагу и перо; ее руки тряслись, но это было хорошо — если почерк будет достаточно неразборчивым. Кому, в конце концов, нужно пытаться понять, кто писал письмо, калфа или нет?       — Моя госпожа, — начала диктовать Хатидже, на ходу придумывая слова, — Я пишу, чтобы сообщить вам, что мое здоровье… внезапно ухудшилось. Я заболела… — она задумчиво наморщила лоб, выбирая из всех возможных болезней наиболее подходящую, — …лихорадкой и не хочу возвращаться во дворец, пока не поправлюсь, чтобы не подвергать опасности других. Если на то будет воля Аллаха, я скоро смогу вернуться. Ваша преданная служанка, Нигяр.       Гюльфем поставила точку и перо выпало из ее пальцев.       — Бедняжка, — всхлипнула она. — У нее даже не будет джаназа…       — Ты можешь молиться за ее душу в своих покоях. Аллах услышит тебя и там, — сказала Хатидже, перечитывая письмо. Как она и ожидала, рука хатун дрожала достаточно для того, чтобы сделать почерк не самым разборчивым, но недостаточно, чтобы сделать его нечитаемым. Нигяр могла бы писать это, трясясь в лихорадке.       Опустившись обратно на диван, Хатидже залпом допила шербет. На самом деле произошедшее было самым лучшим выходом из ситуации, что она не могла не признать: Нигяр исчезла, ее ребенок смешается с детьми прочих слуг, тайна измены Ибрагима сохранится, Династия не будет подвергнута позору. Ничего не было. И все же она хотела развода, значит, о измене должны были узнать… но не все, а только валиде-султан и… и, может, сам Сулейман. Пока Хатидже не была уверена, насколько далеко намерена зайти, но и оставаться в браке с Ибрагимом не хотела. Если бы он был кем-то выше по статусу, пришлось бы терпеть, но Ибрагим, даже будучи великим визирем, оставался рабом.       Постепенно рыдания Гюльфем затихли. Хатидже протянула ей кусочек инжира.       — Ешь, — сказала она. — Тебе нужны силы.       Сама она съела один кубик рахат-лукума. Сладость растеклась на языке, но удовольствия не принесла, и сил тоже… но и сожалеть султанша не собиралась. Нигяр была всего лишь служанкой. Рабыней. Грешницей.       Не о ком жалеть.