7. Повелители и рабы
23 августа 2025, 03:50Действия человека, а не слова
говорят о его личности и отношении к тебе.
Чтобы узреть истину, достаточно наблюдать.
© Эльчин Сафарли «Когда я вернусь, будь дома»
1529 год, июнь; Османская империя, Стамбул, дворец Хатидже
В начале лета дворец Хатидже был похож на ожившую сказку. Солнце играло на белоснежном мраморе, отполированные стены отражали лазурное небо, в саду пышно цвели розы, пионы, тюльпаны, жасмин и гиацинты. Солнце становилось жарче к полудню, но во внутренних дворах было свежо, так как высокие стены и колоннады создавали тень, а мрамор и камень хорошо сохраняли ночную прохладу. Голуби нежились на теплом камне, по земле медленно двигались длинные тени от колонн и арок. Хатидже-султан медленно прогуливалась по дорожке среди пышных роз и жасмина, ее легкое платье сияло в солнечных лучах, и она казалась воплощением покоя. Ибрагим-паша наблюдал за ней с балкона своей половины дворца, скрываясь в тени арки. Все это время он пытался вернуть ее расположение. Он присылал ей кольца с крупными изумрудами, которые она так любила, ожерелья с бриллиантами, тиары, украшенные рубинами и жемчугом, браслеты из чистого золота, созданные лучшими ювелирами, рулоны венецианского бархата и тончайшего персидского шелка, изящные фарфоровые вазы из Китая, шкатулки, отделанные слоновой костью и перламутром… и все это Хатидже отправляла в сокровищницу или даже раздавала слугам: ее горничные носили на себе то, что было предназначено для нее. Ибрагим просил султаншу о встрече, но в ответ получал лишь ледяное молчание. Отдалялся он не только от нее, но и от Сулеймана — на военных советах их мнения расходились так часто, что Ибрагим начал всерьез опасаться за свое положение. Он понимал, что без поддержки Хатидже может окончательно потерять доверие повелителя, а она как будто даже не замечала его существования, и ее спокойствие было для него хуже любого гнева, потому что это значило — жена к нему равнодушна. Ибрагим чувствовал, что теряет все. Как он мог даже помыслить о том, чтобы утешиться в объятиях калфы? Он не любил Нигяр, он лишь хотел почувствовать себя снова мужчиной, униженный тем, что Хатидже напомнила ему о его положении, и после искал у нее того же — в отличие от султанши, которая даже в постели оставалась выше него, Нигяр отдавалась ему без остатка и подчинялась всецело. Он был с Нигяр господином, а с Хатидже — рабом. Но как он мог позволить себе забыть, на ком женился? За свою гордыню он был наказан, за гордыню и слепоту, ибо не видел в своей жене той, кого можно было опасаться, и ошибся. Она была нежной и хрупкой, но этот цветок выковали из стали. Вдруг Ибрагим увидел, как к Хатидже подходит мужчина — валашский художник Дан, который сначала прибыл в Топкапы, но затем, по личному разрешению повелителя, перебрался в ее дворец, чтобы рисовать ее портрет. Он шел по саду с такой уверенностью, словно был здесь не гостем, а хозяином. Хатидже обернулась и кивнула ему в приветствии, и, хотя она не улыбалась, в этом было какое-то едва уловимое тепло. Что, если?.. Ибрагим похолодел. Нет, она не могла. Она просто благосклонна к художнику, а он ревнует, потому что Хатидже извела его молчанием. Она не могла быть настолько наивной, чтобы посметь искать любви другого мужчины, будучи замужней. Ее вседозволенность имела пределы. Дорого бы он дал, чтобы услышать, о чем они говорят… но вдруг Дан склонился и, взяв руку Хатидже, коснулся губами ее пальцев. Ибрагим застыл, не веря своим глазам. С одной стороны, это был всего лишь европейский обычай, дань вежливости, но Дан провел достаточно времени в Османской империи, чтобы понять, что здесь это недопустимо, что прикасаться к султанше непростительно даже для самого знатного паши, и из всех мужчин на это имеет право только ее муж и ее брат… а хуже всего было то, что хотя Ибрагим был величайшим визирем, и его власть не знала границ, он ничего не мог сделать. Он не мог спуститься вниз и убить чужака на глазах у всех. Он даже просто подойти к ним не мог — это было бы похоже на ревнивую сцену, а он должен был сохранять контроль над своими эмоциями. Как может управлять империей тот, кто не может управлять собственной женой? До последнего Ибрагим надеялся, что Хатидже одернет валаха, укажет ему на его место, но султанша этого не сделала.***
Никто не узнал о случившемся с Нигяр, и Хатидже была уверена, что не узнает. Тело калфы надежно покоилось в саду, верность Асыма-ага не подвергалась сомнениям и он молчал бы даже под пытками, а судьба простой служанки никого не интересовала. Дочери Нигяр Хатидже дала имя Хасрет. После похорон калфы Асым, спрятав девочку в корзине, покинул дворец, чтобы отвезти ее к Айше, молочной сестре Хатидже, дочери ее кормилицы Мейлек-хатун; когда кормилица умерла, Айше выдали замуж за санджак-бея Амасьи, и в этом браке она получила богатство и статус, живя вдали от столицы в достатке и безопасности. В верности Айше и ее мужа у султанши также не было сомнений. Теперь никто не мог подтвердить измену Ибрагима, но измена осталась. Хатидже не передумала, все еще желая развода, и медлила лишь потому, что это могло подорвать стабильность всей империи, и Сулейман мог не одобрить ее желание, а Ибрагим не стал бы спокойно смотреть на свой публичный позор и стал бы мстить ей. Ей не был нужен разрушительный конфликт в Диване и внутри Династии. К тому же… ей нравилось наблюдать, как Ибрагим страдает и пытается вернуть ее расположение. На этот раз Дан не подкрался к ней, а просто подошел, и, хотя первой мыслью Хатидже было уйти, она осталась. В прошлый раз он оскорбил ее, и она могла приказать даже выгнать его из дворца, но решила, что не хочет — он тоже вряд ли хотел зла. Он просто не знал их обычаев. Он привык к другому, и, говоря, что у нее могут быть дети не от Ибрагима, в первую очередь хотел ее утешить. Хатидже понимала, что ищет себе и ему оправдания, что Дан интересен ей, и поэтому она простила ему уже не одну дерзость. — Султанша, — он учтиво склонил голову. — Сегодня прекрасный день, не так ли? — Прекрасный, — чуть кивнула в ответ Хатидже. — И как чудесно расцвели розы, — Дан указал на высокий куст, что стоял у мраморной колонны. Здесь были алые, почти черные бутоны, пурпурные, что словно вобрали в себя цвет заходящего солнца, и ослепительно-белые, и все источали пьяняще-сладкий аромат. Между нежными лепестками блестели шипы. — Да, розы и правда красивы, — снова согласилась султанша. — Я хотел попросить у вас прощения, — сказал Дан, помолчав. — В прошлый раз я был излишне резок. Но я должен объяснить: там, где я вырос, поцелуй руки дамы — это не проявление неуважения, а наоборот, высший знак почтения. Я все еще не привык, что здесь иные порядки. Точнее, я забываю об этих порядках, когда вижу вас. Это снова было на грани, но Хатидже не могла отрицать — ей приятно. — Я прощаю вас, — сказала она. — Но вы не там, где выросли. Мысленно Влад хмыкнул; знала бы она, что часть его юношества прошла именно здесь. — Могу я спросить кое-что? — он понизил голос. — То, что вам требовалось уладить… вы уладили? Хатидже шире распахнула глаза — валах снова лез не в свое дело, и почему вдруг решил, что она будет перед ним отчитываться? — Думаю, что уладили, — ответил Дан сам себе. — Вы сделали то, что должны были. Как все правители. — Откуда вы знаете? — не выдержала султанша. — Вы можете не волноваться насчет этого, — он снова взял ее за руку, и Хатидже не стала вырываться. Дан поднес ее пальцы к своим губам. — Простите, госпожа, это лишь выражение восхищения, которое я не могу сдержать. — Постарайтесь сдерживаться, — сказала Хатидже, но звучали слова не холодно — наоборот, со скрытой дрожью. Когда художник выпустил ее ладонь из своей, она испытала легкое сожаление. — Я постараюсь, — сказал он, заведя руки за спину.***
1529 год, июнь; Османская империя, Стамбул, Топкапы
Ибрагима всегда восхищало то, как пышно и величественно выглядит Диван-и Хумаюн. Стены украшала золотая резьба, в центре зала под куполом, висели светильники из кованой бронзы и латуни, в которых сияло множество маленьких масляных ламп. Вдоль стен стояли низкие, широкие диваны, обитые бархатом и парчой. Султан сидел за тайной решеткой, наблюдая за советом — он видел и слышал все, но сам оставался невидимым. Ибрагим восседал на центральном месте, напротив этого окошка. Когда все заняли свои места, тяжелые деревянные двери закрылись и в зале воцарилась тишина. Первым прервал молчание Ибрагим. — Братья, — начал он, — Мы собрались сегодня, чтобы обсудить важное дело, и да придаст Аллах нам мудрости. Правитель Трансильвании, Янош I Запольяи, обратился к нашему повелителю, великому Сулейману, и принес ему клятву верности, прося о помощи, ибо также он — избранный король Венгрии, но Габсбурги оспаривают его право на трон, не признают его власть и угрожают войной. Теперь вернуть ему трон для нас значит защитить нашу честь и наши границы, но наша армия нуждается в отдыхе, а казна — в пополнении. Я не думаю, что стоит бросать сотню тысяч воинов в бой по первому зову. Мы можем пойти на риск и начать долгую и кровопролитную войну, но я считаю, что лучше сначала укрепить нашу власть на уже завоеванных землях, а не спешить в новый поход. Тишина воцарилась снова. Некоторые визири опустили глаза, а другие обменялись осторожными взглядами. Наконец заговорил Мехмед-паша: — Великий визирь прав в том, что мы не должны действовать опрометчиво, но и долгая отсрочка может быть опасна. Габсбурги не станут ждать, и пока мы будем медлить, укрепятся в Венгрии. Наш повелитель поклялся защитить Яноша. Весь мир наблюдает за нами. Честь — это не то, что можно положить в казну, честь — это то, что нужно защищать в бою. Ему ответил главный казначей, Искендер-челеби: — Мой почтенный Мехмед-паша, я согласен, что честь нужно защищать. Наша армия едина и сильна. Поход на Венгрию — это огромные расходы, но посильные для нашей казны, и мы можем отправить сотню тысяч воинов. Ибрагим медленно поднял руку, чтобы взять слово, и все взгляды обратились к нему. — Искендер-челеби говорит верно, — сказал он. — Но к чему спешить? Янош Запольяи — всего лишь король, избранный своими людьми, а не завоеватель. Следует ли ставить все на кон ради клятвы, данной человеку, который не в силах удержать трон своими силами? Если мы поспешим, мы можем проиграть, а если мы проиграем, то опозорим не только себя, но и имя нашего повелителя. Слова Ибрагима повисли в воздухе — все молчали и ждали, кто осмелится ответить, ибо теперь на чаше весов стояла сама честь султана. Наконец, поднялся Мустафа-паша. — Мудрейший визирь прав, — заговорил он, — Цена поражения высока. Однако наш великий султан дал свое слово, а его слово — крепче крепостных стен. Обещание нашего повелителя, данное им перед лицом Аллаха, священно. Он поклялся защитить Яноша Запольяи. Отступить — значит показать врагам, что слово султана не имеет веса. Ибрагим медленно повернулся к Мустафе-паше. — Ваша вера в слово нашего повелителя достойна похвалы, — проговорил он. — Верно, слово султана — закон, но я — тот, кто толкует этот закон, ибо Аллах наделил меня мудростью. Я не думаю, что стоит бросить сотню тысяч воинов в бой по первому зову. Я считаю, что нужно действовать, когда время и обстоятельства на нашей стороне. Истинная честь — не в исполнении поспешных клятв, а в заботе о благополучии империи, а ее благополучие лежит на моих плечах, и я — единственный, кто несет эту ношу. Тишина в зале стала мертвой. Ибрагим зашел слишком далеко. Голос султана прозвучал тихо и ровно: — Ты ошибаешься, Ибрагим-паша. Я — единственный, кто толкует закон, и только я несу ношу благополучия империи. Твоя гордыня ослепляет тебя. Ты забыл, что ты всего лишь раб, купленный на рынке? Я дал тебе твою власть. Мое слово, как сказали Мехмед-паша и Мустафа-паша — это закон. Мои клятвы никогда не были и не будут пустым звуком. Я дал Яношу Запольяи клятву. Поход на Венгрию состоится. Я так решил. Диван закрыт.***
1529 год, июнь; Османская империя, Стамбул, дворец Хатидже
Слова султана рефреном звучали у Ибрагима в ушах — никогда еще его так не унижали, и на этот раз окончательно убедился, что для Сулеймана он, даже став великим визирем и мужем его сестры, все еще не равный, а его раб. Снова Династия указала ему на его место. Выйдя из Дивана, Ибрагим быстрым шагом направился к своему дворцу, и пошел прямо к покоям Хатидже — она все еще была его женой. Он мог бы… он не знал, что мог, но имел право поговорить с ней. Хотя бы поговорить. Хатидже сидела у окна, и подняла голову, когда Ибрагим вошел, замерев у порога. — Что-то случилось? — спросила она. — Только что… в Диване… — Ибрагим потер переносицу. — Я говорил с султаном, и пытался спасти его от ошибки, но… — От какой ошибки? — насторожилась Хатидже, медленно поднявшись на ноги. — Я пытался отговорить его от войны, — проговорил он. — Я объяснил, что это безумие, но он не послушал меня. — Если повелитель решил, так тому и быть, — султанша спокойно пожала плечами. — Его слово — закон. «Мое слово — закон», — прозвучал в ушах Ибрагима голос Сулеймана. Даже говорили они с Хатидже с одинаковой интонацией. — Ты такая же, как он! — прорычал Ибрагим. — Вы не можете понять никого, кроме самих себя, и не можете видеть ничего, кроме своих желаний! А я пытаюсь спасти империю! — Ты? — тонко усмехнулась Хатидже. — Ты не можешь спасти империю. Ты не султан. Я всего лишь женщина и не знаю, о чем вы говорите в Диване, но чувствую, что мой брат недоволен тобой, и не думаю, что без повода. Если он напомнил тебе при всех, кто ты, значит, тебе стоило это вспомнить. Сжав кулаки, Ибрагим сделал шаг к ней — сейчас он не видел ее, не видел Хатидже, которую когда-то любил, сейчас перед ним была не женщина, а воплощенная Династия, которая только что снова напомнила ему, кто он на самом деле, и он сорвался — вся ярость, которую он не мог выплеснуть на султана, вся его горечь и обида, весь гнев, который он копил годами, вырвались наружу. Замахнувшись, он ударил ее по лицу. Звук пощечины звонко разнесся по комнате. Хатидже отшатнулась, вскинув руку к щеке и шокированно глядя на Ибрагима — и он застыл, как каменная статуя, ошеломленный тем, что это сделал. Он ее ударил. Он ударил сестру султана. На ее нежной коже проступило красное пятно, которое с каждой секундой становилось темнее, превращаясь в сине-фиолетовый синяк. — Ты… — неверяще прошептала Хатидже. — Ты посмел… — Хатидже… Я… я не… — Ибрагим протянул руку, будто в попытке стереть этот след, но не коснулся ее. Султанша отступила назад. — Я говорила тебе однажды, чтобы ты не произносил мое имя. Однажды ты уже перешел черту, когда уничтожил нашу любовь, предав меня с калфой. Теперь ты… — она покачала головой. — Кем ты возомнил себя, Ибрагим? Ты зовешься великим визирем, но ведешь себя, как раб. — Как ты… — Как я смею? — Хатидже гордо вскинула голову. — С кем ты говоришь? Я — дочь султана, сестра султана, и моя кровь священна волей Аллаха. — и тихо, холодно, отрывисто добавила, — Пошел вон. Каждый его шаг звучал эхом в тишине комнаты, и тяжелые двери закрылись за его спиной с глухим стуком. Если до сих пор у Хатидже были сомнения, то теперь их не осталось. Ибрагим окончательно убил все ее чувства к нему, и это значило — он убил самого себя. — Гюльфем-хатун, — позвала султанша, и ее подруга показалась в дверях через мгновение. Увидев лицо госпожи, она замерла, но Хатидже не стала дожидаться вопросов. — Прикажи, чтобы немедленно приготовили мою закрытую карету, — распорядилась она. — Я отправляюсь в Топкапы. Гюльфем поклонилась, не смея поднять взгляд. — Как прикажете.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!