8. Пей, Ибрагим

Запомни, как бы тебе не было больно,

ты всегда должна ступать так,

словно идешь босиком по шелку.

© Эльчин Сафарли «Мне тебя обещали»

1529 год, июнь; Османская империя, Стамбул, Топкапы

      Крытая карета, запряженная парой лошадей, медленно пробиралась по оживленным улицам Стамбула. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи пробивались сквозь узкие улочки, окрашивая дома в медовые оттенки. Шум и суета нарастали: с рынков доносились крики торговцев, предлагающих свежие фрукты и душистые пряности, с площадей — громкий говор и смех. Воздух пах сладкой выпечкой и морским соленым ветром с Босфора.       Тяжелые ворота дворца Топкапы медленно открылись, и карета Хатидже остановилась у Врат Приветствия, входа во Второй двор. Сначала из нее вышел ее главный евнух Хасан-ага и подошел к одному из стражей гарема, который стоял у входа, будто просто осматривая двор. Хатидже ждала, скрытая за плотными шторами: она не сомневалась, что брат в гареме, так как после Дивана обычно уходил туда, но стоило удостовериться, не пошел ли он навестить Хюррем.       Очень скоро Хасан-ага тихо постучал по дверце кареты:       — Повелитель в своих покоях, султанша, — прошептал он, — Он один.       Выйдя из кареты, Хатидже не подняла головы и не обратила внимания на почтительный поклон стражей. Она заранее скрыла лицо темной вуалью, чтобы спрятать след своего позора — только брат имел право видеть это, брат и мать, и более никто.       Пройдя через Второй двор, где находились кухня и бараки янычар, Хатидже со своей свитой наконец достигла ворот гарема, где их встретил смотритель покоев, который кивнул своим слугам, чтобы те объявили о ее прибытии султану.       Сулейман, скрестив ноги, сидел на обитом парчой диване и держал в руке книгу, но когда Хатидже вошла, отложил чтение и поднялся навстречу сестре, улыбаясь так, как всегда, когда видел ее, но его улыбка тут же исчезла, стоило ему увидеть вуаль.       — Сестра, во имя Аллаха, что случилось?       Медленно подняв руку, Хатидже сняла вуаль, и Сулейман вздрогнул, увидев сине-фиолетовый синяк.       — Кто это сделал?       — Мой муж и твой визирь, — ответила султанша.       Брат коснулся ее щеки кончиками пальцев, будто пытаясь удостовериться, что след от удара настоящий.       — Он осмелился поднять руку на кровь Династии… Немыслимо, сколь же много в этом человеке дерзости…       — Поистине много, ибо это не единственное оскорбление, которое он мне нанес, — сказала Хатидже. — Он изменял мне с Нигяр-калфой, и изменял давно, но я узнала это девять месяцев назад.       — Что? — побледнел султан. — Ты хочешь сказать?..       — Она забеременела от него. Он об этом не знает. Никто не знает, кроме моих самых верных слуг. Совсем недавно Нигяр родила дочь. Эта девочка вырастет в семье моей молочной сестры, и ни одна душа не узнает, кто ее настоящий отец.       — А калфа?       — А калфа, — усмехнулась Хатидже, — унесла эту тайну с собой в могилу. Не я убила ее. Она сама убила себя, не выдержав позора.       Глаза Сулеймана потемнели от ярости. Отвернувшись от сестры, он коротко бросил:       — Уходи.       — Брат?..       — Уходи, — повторил он, и Хатидже молча вышла из его покоев. За дверью раздался грохот разбившегося фарфора.

***

      Гнев Сулеймана не длился долго — вскоре султаншу снова позвали к нему. Брат стоял у окна, сжимая пальцы на подоконнике.       — Я принял решение, — сказал он. — Это далось мне нелегко, но Ибрагим-паша посмел затронуть самое ценное, и завтра он поплатится за свою дерзость. Поплатится жизнью.       Хатидже склонила голову.       — Благодарю тебя, повелитель. Но как именно он умрет?       — Он умрет так, как захочешь ты, — в глазах Сулеймана отразилась привычная нежность. — Он оскорбил тебя, и я разрешаю тебе выбирать, как наказать его. Что ты выберешь?       — Яд, — подумав, ответила султанша. — Это будет яд. Позволь мне самой преподнести ему чашу.       Султан медленно, с достоинством кивнул.       — Да будет так, сестра. Завтра он умрет от твоей руки.

***

1529 год, июнь; Османская империя, Стамбул, дворец Хатидже

      На Стамбул опустился вечер. Дневная жара спадала, сменяясь прохладой, свежий ветер доносил ароматы жасмина из дворцовых садов, а вдали, за стенами, медленно затихал шум города.       Дракула в виде нетопыря летал у окон кабинета Ибрагима, предчувствуя кровь. Он видел, как муж султанши ударил ее, незримым наблюдателем устроившись снаружи, и в тот момент чуть не сорвался — если бы не сумел сдержаться, то, приняв человеческий облик, зарубил бы этого мерзавца на месте. Возможно, он не сдержался бы, если бы Хатидже заплакала, но она не то что не проронила ни единой слезы — она говорила с Ибрагимом так холодно и достойно, что Влад в который раз восхитился. Эта женщина поражала, и сегодня, он был уверен, тоже сможет его удивить.       Вряд ли Ибрагиму бы позволили жить дольше одного дня после того, что он сделал.       Впрочем, Ибрагим будто не беспокоился о своей жизни: он сидел за столом, склонившись над картами Европы, держал перо и, кажется, был полностью поглощен мыслями. Дракула, успевший узнать о том, кем являются все приближенные к Сулейману, подумал, что высокомерие этого человека настолько велико, что тот просто не может поверить, что его накажут.       Тем приятнее будет посмотреть, как он изумится, когда поймет, что ошибался.       Дверь в кабинет Ибрагима отворилась без стука. Полностью занятый изучением карт, он не заметил этого, продолжая водить пальцем по границам. В дверном проеме появилась Хатидже, одетая в темное и держащая в руках поднос, на котором стояла одна-единственная чаша. За ее спиной в тени коридора выстроились несколько ага.       Наконец Ибрагим медленно поднял голову, его глаза сузились и он медленно выпрямился.       — Хатидже? Что это значит? Зачем ты здесь с ними?       — Я говорила тебе, что ты больше не имеешь права произносить мое имя, — сказала она, входя. Ага позади нее перекрыли путь к двери.       — Я здесь по воле султана, — продолжила Хатидже, поставив поднос с чашей на стол перед Ибрагимом. — Думаю, не стоит повторять, в чем твоя вина перед повелителем и передо мной?       Ибрагим сделал шаг назад.       — Я умру? — неверяще спросил он.       — Такова воля повелителя, — подтвердила Хатидже.       Губы Ибрагима задрожали.       — И… и как я умру?       Взяв чашу, султанша протянула ее мужу.       — Ты выпьешь это. Это императорский яд. Его не найти в Стамбуле. Его приготовили специально для тебя. Считай, что это самый ценный дар, какой ты мог получить перед смертью.       Невероятно, подумал Дракула, это невероятно. Эта женщина была сейчас — всегда — истинной правительницей. Он немного забеспокоился, не выбьет ли Ибрагим яд из ее рук и не бросится ли к ага, чтобы умереть от их ятаганов, выбрав смерть воина, но Ибрагим не тронулся с места и дрожащей рукой принял чашу.       — Я не думал, что ты станешь такой, — негромко сказал он.       — Я всегда была такой, — Хатидже вскинула подбородок. — Но ты этого не видел. Пей, Ибрагим.       Залпом он выпил яд. Чаша с глухим стуком упала на ковер, пошатнулся, хватаясь за горло, и рухнул на колени. Хатидже не отводила взгляда. Дракула мог поклясться, что на ее губах витала нежная улыбка.       Нет, подумал он, эта женщина не станет его наложницей и рабыней. Эта женщина станет его женой. Его королевой. Его господарыней, и не меньше.

***

1529 год, июнь; Османская империя, Стамбул, Топкапы

      На следующее утро, когда первые лучи солнца коснулись стен дворца, Хатидже снова отправилась в Топкапы. Сулейман ждал ее, стоя у окна и скрестив руки на груди. Под его глазами залегли темные круги; он казнил человека, которого любил как брата, и часть его самого умерла вместе с Ибрагимом.       — Повелитель, — тихо сказала Хатидже, остановившись в нескольких шагах от него. — Ваш приказ исполнен.       Сулейман медленно кивнул.       — Да будет так, сестра. Его похоронили?       — Да. В безымянной могиле на окраине Стамбула. Тело омыли и завернули в саван.       Более Ибрагиму не полагалось ничего — чтобы избежать поклонения на его могиле и возможных восстаний, его хоронили не как великого визиря, а тайно, без каких-либо почестей. Еще один человек, который умер по вине Хатидже без джаназа, но если Нигяр ей было немного жаль, то Ибрагима — нет.       — Прости, — помолчав, сказал Сулейман. — Прости, что тебе пришлось это пережить.       — Мне не за что прощать тебя, брат, — Хатидже шагнула к нему, и он взял ее за руку. — Напротив, я благодарна тебе за то, что ты позволил мне закончить все самой.       Подняв ее вуаль, султан осмотрел синяк.       — Когда это пройдет?       — Скоро, — Хатидже нежно улыбнулась. — Я втираю в кожу сок алоэ и масла, настоянные на ромашке.       — А когда пройдет боль твоей души? — совсем тихо спросил Сулейман, погладив ее по щеке большим пальцем.       — Она уже прошла.       Склонившись, султан поцеловал сестру в лоб.       — Я рад. Тебе вправду не стоит страдать о человеке, который не был тебя достоин. Я найду для тебя другого, с которым ты будешь счастлива.       Она медленно покачала головой.       — Уверена, что так и будет, но прежде чем думать о будущем, я должна очиститься от прошлого. Пожалуйста, разреши мне отправиться в хадж. Пусть я хотела этого сама, но моя душа все равно не сможет найти покоя, пока я не попрошу прощения у Аллаха за совершенный грех.       — Конечно, — Сулейман взял ее руки в свои. — Отправляйся. Пусть твой путь будет чист, и пусть Аллах примет твое покаяние.

***

1529 год, июнь; Османская империя, Стамбул, дворец Хатидже

      Дворец Хатидже благоухал миррой и ладаном. Слуги собирали ее вещи в сундуки: простую, но добротную одежду для долгого пути, мешочки с золотом для пожертвований и даров, кувшины с водой и дорожные припасы.       Она вышла пройтись по саду, и сразу увидела Дана — он стоял у фонтана, глядя на брызги воды. Ей не стоило подходить к нему, но и уехать просто так, без прощания, казалось невежливым.       — Дан, — позвала Хатидже, и он обернулся, склонив голову в коротком поклоне.       — Вы собираетесь в путь, султанша?       — В хадж, — сказала она. — В Мекку.       Дракула не знал, что ответить — он не понимал веры в Аллаха, и не понимал смысла ехать в Мекку или куда-то еще, выпрашивая помощи или прощения у высшей силы, которую никто даже не знал в лицо; христиане тоже не видели Бога-Отца, зато лицо Бога-Сына смотрело на них с икон и распятий. Впрочем, он, став порождением тьмы и лично выбрав это, не мог просить ни помощи, ни прощения у небес.       — Это из-за вашего мужа? — тихо спросил Дан. Хатидже вздрогнула.       — Он больше не мой муж, — сказала она прежде, чем подумала, с кем и о ком говорит. Дан усмехнулся.       — Я же говорил вам, султанша, что браки расторгаются даже в Османской империи. Вы выбрали лучший способ развода.       Он снова знал все — гораздо больше, чем ему полагалось знать, но почему-то Хатидже это не удивило и даже не испугало; она боялась раньше, когда была женой, теперь же смерть мужа — казнь мужа — освободила ее. Ей уже не было, что скрывать — все ее тайны покоились в земле, и им было положено там покоиться, ибо такова была воля султана.       — За этот развод заплатили кровью, — сказала она.       — Наверное, — ответил Дан, — это самая подходящая цена.