9. Господарь Валахии

Перемены, пусть самые кардинальные, —

лучшая приправа к жизни. Без них никак.

Живое не может оставаться неизменным.

© Эльчин Сафарли «Когда я вернусь, будь дома»

1529 год, июнь; Османская империя, путь к Мекке

      Караван Хатидже отправился в путь, лишь на час опережая рассвет. Город спал, лишь изредка звучал крик ранней птицы или далекий лай собаки. Впереди ехал небольшой отряд конных стражников, за ними, в самом центре процессии — карета султанши, окруженная ее самыми доверенными янычарами. Позади ее кареты двигалась вереница верблюдов, нагруженных тяжелыми мешками и сундуками, в которых хранились запасы воды и еды, палатки для ночлега, теплые одеяла и сокровища для пожертвований.       Хатидже надела простое дорожное платье и капюшон, скрывая лицо. Запах ладана, который благоухал в карете, смешивался с утренней прохладой. Когда они выехали на холм, она открыла окно, глянув на Стамбул, где под первыми лучами солнца уже сверкали купола и минареты.       — Не стоит скучать, госпожа, — сказала Гюльфем, будто прочитав ее мысли. — Наш путь ведет нас ближе к Аллаху.       — Да, — Хатидже закрыла окно. — Ты права.       Она замолчала, и в карете повисла тишина, нарушаемая только скрипом колес и ритмичным стуком копыт.       Гюльфем была права, но Хатидже все равно скучала, и не по Стамбулу, не по Топкапы, не по своему дворцу, не по брату, не по матери — она с ужасом понимала, что ее мысли больше всего занимает Дан. Она должна была думать о покаянии, а вместо этого перед глазами то и дело вставало красивое лицо валаха, в ушах звучали его слова, и даже на руках будто горели его поцелуи.       Почему она думала о нем, а не о том, как Ибрагим корчился в агонии у ее ног, приняв яд, поднесенный ею? Это была воля султана, но его волей было дать сестре такое разрешение. Ибрагима казнила она, Хатидже, Сулейман лишь позволил… а Нигяр, разве не она убила калфу своей жестокой ложью? И все равно мысли Хатидже занимали не они.       Никто не смотрел на нее так, как Дан. Даже Ибрагим, когда еще любил ее, когда у Хатидже не было ни единого сомнения в его верности и ни единой причины сомневаться. Ибрагим восхищался ею, но… так восхищаются красивым цветком, или породистым скакуном, или мечом из дорогого булата. В глазах же Дана сияло восхищение, похожее на… словно перед ним была буря, молния, пожар… или просто женщина.       Для Ибрагима она была в первую очередь султаншей, сестрой султана, дочерью Династии, а для Дана, прибывшего из дальних краев, она была… она была для него в первую очередь — Хатидже. Он даже не скрывал этого, хотя не говорил прямо, но то, что он ни разу не стеснялся целовать ее руку, говорило само за себя. Ни один визирь и ни один паша не посмел бы поцеловать даже край ее платья.       — Вы о чем-то тревожитесь, госпожа? — спросила Гюльфем, заметив, что Хатидже невольно закусила губу, задумавшись.       — Да, я… — султанша опустила глаза. — Я думаю… об Ибрагиме, — соврала она. — Как я могу просить прощения у Аллаха, если я сама хотела его крови?       — Аллах милосерден, — подруга улыбнулась ей. — Он видит наше раскаяние.       — Есть еще одно, что меня волнует, — решилась Хатидже. — Волнует так сильно, что я не могу сосредоточиться на молитвах… Я не могу забыть… его.       — Его? — удивленно переспросила Гюльфем. — Ибрагима?       Султанша чуть не рассмеялась.       — Нет, — она качнула головой. — Ибрагим больше не занимает моих мыслей, да смилостивится над ним Аллах. Я думаю о Дане.       — О художнике? — глаза Гюльфем чуть расширились.       — Это грех, — Хатидже сжала в пальцах ткань плаща. — Но как мне не думать?       Гюльфем сочувственно коснулась ее руки.       — Это испытание, госпожа. Аллах проверяет чистоту ваших намерений.       — Что, если мои намерения нечисты? — вырвалось у султанши против ее воли.       — Вы на пути к Аллаху, — мягко возразила Гюльфем. — Разве это не самое чистое намерение?       Гюльфем была права, и все-таки… Хатидже закрыла глаза, пытаясь думать не о Дане, а о Мекке. Она ни разу не была там, но видела изображения этого места на пергаментах и много слышала о нем месте от ученых и муэдзинов, которые возвращались в столицу после паломничества, принося с собой священные дары. Они говорили с таким благоговением, что Хатидже представляла себе Мекку полной света: улицы, запруженные толпами паломников в белых одеждах, где все равны, нет султанов и рабов, пашей и слуг… Там милосердие Аллаха проливается на каждого, кто искренне раскается… там можно очистить душу и обрести покой…       Хатидже должна была думать о Мекке, но задремала, убаюканная мерным покачиванием кареты.

***

1529 год, июнь; Османская империя, путь к Мекке

      С наступлением сумерек караван остановился. Слуги разбили лагерь в тихой долине, где журчал небольшой ручей. Вскоре в воздухе запахло дымом от костра, ароматом чечевичного супа с пряностями, булгура и жареной баранины. На небе проступали первые звезды.       Выйдя из кареты, Хатидже направилась к ручью, чтобы умыться… и вдруг из тени деревьев навстречу ей вышел Дан.       Прежде, чем султанша закричала, его глаза встретились с ее, и крик затих на губах, так и не прозвучав — она только смотрела на него с ужасом. Дракула бережно коснулся ладонями ее щек, успокаивая, и подхватил потерявшее сознание тело. За его спиной распахнулись черные крылья, как у нетопыря, и бывший господарь Валахии взмыл в небо, унося дочь Династии османов так далеко, как никто в империи не смог бы себе представить.       Ее слуги этого не заметили, продолжая суетиться — хлопотали у костров, смешивали в котлах специи, оттачивали клинки и расстилали на земле ковры для ночлега.

***

1529 год, июнь; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Крепость Поенарь короной возвышалась над Арджешским ущельем и рекой, пробивающейся сквозь скалы. Ни один факел не горел в окнах, лишь лунный свет серебрил камень.       Дракула легко приземлился на крепостном дворе, бережно держа Хатидже, и понес ее в единственную освещенную часть крепости. В камине мягко потрескивал огонь. Шкелгим, который успел все подготовить, склонил голову, безмолвно приветствуя господина и его драгоценную ношу.       Опустив Хатидже на кровать, Влад накрыл ее медвежьей шкурой, залюбовавшись прелестным лицом. Спящая, она казалась совсем девочкой, очаровательно-нежной — не верилось, что она умела холодно приговаривать к смерти и с улыбкой смотреть на чужую агонию.       — Утром приготовь сытный завтрак, — приказал Дракула Шкелгиму, заправив за ушко Хатидже непослушный локон.       Возможно, утром она не пожелает есть, но все равно еда должна была быть готовой. Гнев Хатидже Влад ожидал с предвкушением, заранее уверенный, что это будет великолепное зрелище — она могла расплакаться и начать умолять вернуть ее, но он был уверен, что ни слез, ни мольбы от нее не дождется. Ненависти ее тоже не хотел, и на самом деле не слишком хотел удерживать силой, но… что, если ей понравится здесь? Ее больше ничего не удерживало в Османской империи, и Дракула чувствовал, что он привлекает султаншу. Она смогла бы начать новую жизнь… даже вечную жизнь.       Поцеловав ее в лоб, он еще раз поправил шкуру и вышел из комнаты.

***

      Хатидже проснулась, уверенная, что это был только странный сон — и Дан у ручья, и… полет? Сначала — ощущение невесомости, она падала вверх, в холодную бездну ночного неба, лицо обдавал сильный ветер, и она прижалась лицом к холодной ткани его кафтана… под ними проплывало огромное темное море… огни Стамбула быстро уменьшались, превращаясь в далекую россыпь золотых искр… а потом море сменилось горами, чьи вершины были покрыты туманом… это мог быть только сон. Красивый, яркий, волнующий, до жути настоящий, но сон. На самом деле она была в карете и ехала в Мекку… но не ощущала никакой тряски. К тому же, в карете не было одеял, а ее накрывало что-то теплое и меховое… и в карете она не могла бы лежать.       Открыв глаза, Хатидже окончательно убедилась, что она не в карете, а в какой-то комнате. В камине весело трещал огонь, в углу стоял большой, дубовый стол и пара стульев, а у дальней стены — большой сундук из темного дерева, окованный железом. Сквозь небольшое окно проникал тусклый свет. На столе в глиняной вазе стоял букет полевых цветов, а на краю стола лежала льняная салфетка, вышитая красными нитями.       Султанша провела рукой по одеялу — это было не одеяло, к каким она привыкла, а мех. Коснулась своего лица, платья, и наконец осознала — это все-таки не сон.       Тогда что?       — Аллах, — вырвалось у Хатидже. — Во имя Аллаха, где я?       Дверь открылась, и вошел Дан — или не он?.. Вместо темно-бордовых одежд, которые он носил в Стамбуле, на нем был длинный, темный кафтан из плотного сукна, подбитый каракулем, и это меняло весь его облик. Он выглядел так величественно, как султан… если не величественней.       — Ты в Валахии, султанша, — сказал он. — В Поенари. Это моя крепость.       — Твоя? — Хатидже широко распахнула глаза. — Твоя крепость? В Валахии?..       — Да, — просто ответил Влад. — Я князь этой земли.       — Князь?..       Она слышала о них — так называли правителей, которые владели землями в лесах далеко за пределами империи. Но как он мог быть князем?..       — Почему я здесь? — спросила султанша, справившись с первым шоком.       — Потому что я похитил тебя, — Дан склонил голову набок, осматривая ее. Хатидже неверяще покачала головой — ее похитили? Она в Валахии? Он — князь? Это было так нелепо, что казалось новым странным сном.       — Зачем? — прошептала султанша. Дан присел в изножье ее кровати.       — Если я скажу, что полюбил тебя, ты поверишь?       Хатидже покачала головой, отодвигаясь от него к стене и высоко поднимая медвежью шкуру.       — Не беспокойся, — понял Дан ее страх. — Я не трону тебя. Никогда, если ты сама не захочешь. Клянусь честью моей крови.       — Верни меня домой! — наконец взорвалась султанша. Отбросив шкуру, она вскочила на ноги. — Немедленно верни меня в Стамбул! Я… я же ехала в Мекку… я была в хадже… как ты посмел забрать меня сюда? Если мой брат узнает об этом, он уничтожит тебя! Никто не имеет права покушаться на кровь султана!       — Верно, — согласился Дан, вслед за ней поднимаясь с кровати. — Никто. Ты доказала это, когда поднесла визирю своего брата чашу с ядом.       — Как ты… — ахнула Хатидже, в ужасе уставившись на него снизу вверх. — Как ты можешь это знать?.. Кто ты такой?       — Ты правда хочешь, чтобы я ответил? — в его глазах мелькнула непонятная печаль. Хатидже упрямо нахмурилась.       — Я приказываю тебе ответить, — отчеканила она.       — Что ж, — он чуть склонил голову. — Перед тобой, султанша, господарь Валахии, Влад из рода Дракулешти.       — Что?.. — ее ноги подкосились и Хатидже упала обратно на медвежью шкуру. Это было слишком невероятно для правды… но он рассказывал ей о господаре Валахии так, будто говорил о чем-то личном… и об атаке под Тырговиште… так не рассказывают обычные истории…       — Ты же мертв, — тихо сказала султанша, обхватив себя за плечи. — Ты давно мертв…       — Это правда, — еще тише ответил Влад. — Я мертв.       — Ты ифрит? Ты одержим шайтаном? — ее затрясло. — Ты… гуль?       — Нет, — твердо отрезал он. — Нет. Я — Дракон, вернувшийся на свою землю.       Подойдя к камину, Влад взял с полки глиняный кувшин, налил воды в кубок и медленно сделал глоток, не отрывая от нее взгляда.       — Видишь, — сказал он, вытирая губы, — я могу пить. Ты помнишь, что моя рука была теплой? Мои губы?       Хатидже снова пробрала дрожь — она помнила это лучше, чем ей бы хотелось. Дан был теплым, Дан был живым, он не мог быть гулем… но все-таки…       — Аузубилляхи минаш-шайтанир-раджим, — проговорила она; эти слова должны были защитить ее от козней шайтана, но Дан — Влад — не рассыпался в прах и не стал дымом, а смотрел на нее так же спокойно.       — Ифрит бы не вынес этого, верно? — спросил он.       Не вынес бы. Как и одержимый. Хатидже не знала, что думать — поверить ему она не могла, но кем еще он мог быть? Не шайтан, не гуль, не ифрит, не человек… он перенес ее в Валахию… он всегда все знал, живя в ее дворце… он появлялся там, где не должен был быть…       — Если ты действительно Дракон, — она изо всех сил постаралась говорить сдержанно, — ты похитил меня, чтобы отомстить Сулейману за то, что наш прадед оскорбил тебя?       — Если бы я хотел отомстить Сулейману, если бы я по-настоящему хотел, — Влад сузил глаза, — я сделал бы это в первый же день, только прибыв в Топкапы.       — Тогда зачем я тебе?       — Я же сказал. Я полюбил тебя.       Хатидже громко рассмеялась — это было грубо, но она не сдержалась, настолько это казалось… диким. Влад, господарь Валахии, Дракон… она в Поэнари… он полюбил ее…       — Хочешь есть? — дождавшись, пока она перестанет смеяться, спросил Дракула. Хатидже поперхнулась — она думала, что он разозлится или расстроится, и либо покажет это, либо скроет, но он просто… предложил ей… еду?       — Мои слуги подадут яичницу, — как ни в чем ни бывало, продолжил Влад. — И овечий сыр, ты же любишь его, правда? А еще — лепешки с медом и малиновое варенье.       — Варенье?       — Тебе понравится, — пообещал Дракула. — Я понимаю, что ты боишься и сердишься, но и для страха, и для злости нужны силы, а ты голодна.       Хатидже подумала, что отказываться было бы глупо — она вправду была голодна, и если она уже здесь — что ей еще оставалось, кроме как принять правила игры?       — Хорошо, — сказала она. — Я попробую.