16. Андреев день

Моя бабушка говорила,

что, если человек сказал «я никогда этого не сделаю»,

шайтан бросает все свои дела и не успокаивается до тех пор,

пока не заставит человека нарушить свое обещание.

© Эльчин Сафарли «Расскажи мне о море»

1529 год, ноябрь; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Пока Иляна уводила Хатидже подальше от покоев господаря, султанша молчала, но как только они оказались в ее комнате — тут же требовательно спросила:       — Что с ним?       Иляна успокаивающе улыбнулась.       — Господину нездоровится…       — Это я уже слышала! — перебила ее Хатидже. — Я спросила: что с ним? У него падучая? Он одержим злым духом?       — Не то и не другое, — Иляна качнула головой. — Это… это… — она закусила губку, и султанша поняла — ответ Иляна придумывает на ходу. — …господарь с детства страдает особенной болезнью, и иногда она обостряется. Вам не о чем волноваться. Ему поможет Шкелгим.       И правда, с чего ей волноваться? Она не лекарь, она не смогла бы помочь, даже если бы хотела. У Влада много слуг и все они, наверняка, обучены справляться с его недомоганиями, если эта болезнь с детства… но как они могут быть обучены? Хатидже будто окатило холодной водой от осознания: Влад родился почти сто лет назад… если он, по его словам, вернулся к жизни, то все, кого он знал, уже умерли, в том числе слуги. Или?..       Она внимательно взглянула на Иляну. В свете свечи черты лица было не так легко разглядеть, как солнечным днем, но и в солнечные дни служанка не вызывала у Хатидже никаких подозрений. Девушка как девушка. Совсем обычная. Не такая, как калфы в гареме, более гордая — Хатидже не видела, чтобы она преклоняла колени или кланялась чрезмерно низко, и с господарем разговаривала без того почтения, что звучало в голосах тех, кто говорил с Сулейманом… но здесь все женщины были такими. Внешне Иляна тоже была обыкновенной. Хорошенькой, но обыкновенной.       Она не могла знать Влада в его юности, но при этом она что-то знала. Или же знала все — то, что султанше было недоступно.       — Ложитесь спать, госпожа, — сказала Иляна. — Давайте я помогу вам переодеться. Хотите, принесу теплого молока?       Хатидже покачала головой — ей не хотелось молока, и не хотелось ложиться, ей хотелось получить ответы, но вряд ли она могла их добиться.       — Все правда хорошо, — служанка взяла ее за руки и чуть сжала пальцы в своих. — Иногда с господарем такое случается, но это проходит. Ему уже должно было стать лучше, я позвала Шкелгима до того, как подошла к вам.       — Он просил меня уйти, — не успокоилась султанша. — Почему?       — Какой мужчина захочет, чтобы женщина видела его слабость? — улыбка Иляны стала лукавой. — Но вам вправду не стоит заходить к нему, когда он… когда ему нехорошо, — серьезно добавила она. — Никогда не стоит. В таком состоянии он… он может быть опасен, сам того не желая.       — Это связано с тем, что он вернулся? — одними губами спросила Хатидже. — С тем, что… я не знаю, кто он, он не объяснил мне, но он сказал, что мертв… и он правда давно умер… но все-таки он не ифрит и не одержим шайтаном… или сейчас одержим?       — Нет, нет, он не одержим. Он… — Иляна снова закусила губу. — Он сам вам расскажет. Я не имею права. Простите.       Больше Хатидже расспрашивать не стала — не могла требовать, чтобы служанка выдала тайну своего господина. Она знала, что если бы кто-то так пытался узнать ее собственные секреты у Гюльфем — Гюльфем бы это мучило, но она ни за что не рассказала бы то, о чем султанша приказала молчать.       — Ладно, — сдалась Хатидже. — Принеси молока. Я лягу.       На следующее утро Влад был в главном зале во время завтрака, и не выглядел, как человек, которого недавно мучил тяжелый приступ болезни. Он не был бледным, сидел за столом ровно, как всегда, ел с аппетитом и его руки не дрожали. Хатидже хотела спросить, что с ним происходило, но не решилась — отчасти не хотела напоминать, отчасти боялась услышать то, что он скажет, и решила, что если все хорошо — то все хорошо.

***

1529 год, 30 ноября; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Постепенно приближалась зима, и Карпаты застыли под белым покрывалом снега, а последние рыжие листья давно опали. Небо над Поенарью висело низкой серой пеленой. Сухой, колкий и холодный ветер свистел в ущельях.       — Сегодня Андреев день, — объявила Иляна, когда пришла к Хатидже утром — она всегда приходила после того, как султанша совершала фаджр, чтобы не мешать ей во время молитвы. До того, чтобы сообщить госпоже о приближении рассвета, она трижды стучала в дверь.       — Это праздник? — Хатидже вскинула бровь, увидев в руках Иляны длинную косу из чеснока. — А это зачем?       — Это не совсем праздник. Это начало зимы, время разгула злых духов и стригоев, а чеснок помогает защититься от них, поэтому его нужно развесить на всех окнах и дверях.       — Стригоев? — удивилась султанша. — Кто они?       На губах Иляны промелькнула непонятная улыбка.       — Если вкратце, это мертвецы, которые не смогли обрести покой. Они возвращаются по ночам, чтобы вредить живым и пить их кровь. При этом их нельзя отличить от обычных людей.       — Пить кровь? — Хатидже вздрогнула, но ее мысли тут же зацепились за другое — мертвецы, которых нельзя отличить от живых… Влад говорил, что он вернулся… но его не отпугнула дуа против шайтана, и если стригои боялись чеснока — вряд ли чеснок стали бы развешивать в его замке… или стали бы? Что, если он не хотел навредить ей?       Но почему тогда не навредил раньше? Чем сегодняшний день такой особенный, что отличается от прочих? Она знала, что порождения шайтана опаснее по ночам и в пустыне, но не в какую-то определенную дату — они всегда были опасны для тех, чья вера была не крепка.       — На самом деле это скорее такой же красивый обычай, как и венок из подмаренника в день Сынзиене, — успокаивающе сказала Иляна, подходя к окну и укладывая чеснок на подоконник. — Людям нравится придумывать страшные истории, но при этом они хотят защитить себя от зла. День святого Андрея не плохой. Святой Андрей — покровитель нашей земли.       — Тогда это хороший обычай, — улыбнулась Хатидже. — Все мы ищем защиту от зла. В деревне сегодня будут гулянья?       — Будут, как же не будут, — Иляна заулыбалась в ответ. — Только не такие, как в Сынзиене. Андреев день празднуют семьями, и не под открытым небом. Более того, после заката нельзя выходить из дома… и вам лучше не выходить из ваших покоев, когда сядет солнце.       — Почему? — насторожилась султанша. — Ты же сказала, это просто дань традиции, — кивнула она на чеснок.       — Да, но в замке тоже соблюдают традиции, и после заката никто из слуг не выйдет из людской, кроме стражников, а они не покинут поста. Возможно, будут гореть не все факелы, и вы можете заблудиться. Я помогу вам переодеться ко сну заранее, — пообещала Иляна. — Зато, — ее лицо просветлело, — сегодня подадут балабушки с чесноком, самые разные вареники и ковашэ, а наши парубки будут кусать калиту. Это такой большой круглый хлеб с медом и орехами. Один парень держит его на длинной палке, а другие прыгают и пытаются откусить кусочек. Мы с Анастасией и Мариуцей испекли две калиты, так что и они наиграются, и мы поедим.       Звучало это вправду весело, хотя Хатидже не покидало ощущение, что этот день не только праздничный — но она убедила себя, как и раньше, что ничего особенного не происходит. Просто игра, и все.

***

      На столах в главном зале дымились груды вареников, щедро политых маслом, и румяные балабушки, которые оказались круглыми булочками. Кроме них, на блюдах были большие куски жареной баранины, а в глубоких мисках — тушеная капуста с луком и морковью. Между тарелками лежали толстые краюхи ржаного хлеба, а на деревянных досках — большие куски овечьего сыра. Кувшины были наполнены прохладной водой и вином, но главным напитком на столе был ковашэ, сделанный из пшеничной и просяной муки. Он был густым, а на вкус — кисловатым, но с оттенком сладости меда, и теплым хлебным послевкусием.       Взяв одну балабушку, щедро намазанную чесноком, Влад отправил ее в рот и не поморщился, наоборот — довольно зажмурился, чем окончательно убедил Хатидже, что кем бы он ни был, он не тот, от кого сегодня принято защищаться.       Как только поздний завтрак или ранний обед был закончен, слуги начали быстро убирать со столов, освобождая место для гулянья. Паном Калитовским, как называли мужчину, кому полагалось держать калиту, выбрали Михая, и он, намазав лицо сажей, встал в центре зала, держа палку, к которой на веревке была подвешена калита. Иоан, Васил, Думитру, Валентин и Драгош выстроились в ряд, и каждый по очереди прыгал, стараясь укусить хлеб, а Михай отдергивал палку. Когда подошла очередь Драгоша, конюх подпрыгнул выше других, и со второй попытки сумел откусить кусочек. Гордо утерев губы, он глянул в сторону Иляны, которая тут же отвела глаза.       — Тебе уже лучше? — тихо спросила Хатидже у Влада, хотя скрываться ей было не от кого — Иляна сидела за столом слуг и была поглощена игрой, пусть и делала вид, что ей не интересно, а Шкелгим почему-то отсутствовал.       — Лучше, — Влад отпил глоток ковашэ. — Мне приятно, что ты обо мне заботишься.       — Что это было? — слова про заботу она предпочла не услышать.       — Иляна тебе сказала.       — Сказала, что не имеет права говорить и ты расскажешь сам, — усмехнулась Хатидже.       Влад потер переносицу.       — Я расскажу… но не сегодня. Сегодня не то время. Иляна говорила тебе не выходить из покоев после заката?       — Да… послушай, это просто игры, или это… — султанша замялась, подбирая слова. Она все еще не верила в особые дни разгула нечисти, но все вокруг вели себя так, будто творится что-то очень важное. Будто это не просто традиция. Идя завтракать, Хатидже заметила лежащий на полу кусочек хлеба и хотела поднять его, так как хлеб был священным даром Аллаха и им нельзя было разбрасываться, но Иляна остановила ее и сказала, что этот хлеб — оберег. Повсюду зажгли лампады, даже там, где обычно обходились светом факелов. До начала трапезы Анастасия поднесла к губам один из чесночных зубчиков и, прикрыв глаза, осенила им себя, как крестным знамением, что было принято у людей Книги. Все это не было похоже на обычные развлечения, как в Сынзиене.       — Это просто старые суеверия, — сказал Влад. — Зимы Валахии бывают очень суровыми, и люди издавна привыкли к традициям, которые, как им кажется, помогут пережить холода. Но тебе лучше не покидать свои покои, потому что они… могут увлечься. Перебрать с вином, например. Мои слуги исключительно учтивы и преданны, но, опьянев, могут забыть о вежливости.       Хатидже подумала, что дело не только в этом, но вслух не сказала. Зато заметила, как Мария, помогая Анастасии убирать со стола, переворачивает все пустые кувшины и чаши вверх дном, чего раньше никто из слуг не делал.

***

      Когда последний луч заходящего солнца скрылся за горными вершинами, Поэнари словно замер. Тишину нарушало только завывание ветра. Хатидже закончила магриб, и тревоги ушли — что толку верить в глупости? Ее защищал Аллах, где бы она ни была. Чтобы успокоиться еще больше, она открыла Коран — свет лампады позволял читать, и думала, что после, совершив иша, ляжет спать, но после ужина, насыщенного пряными приправами, ее начала мучить жажда. Воды в кувшине оказалось недостаточно. Можно было набрать ее из фонтана в коридоре, откуда подавалась вода из подземного источника, но пришлось бы выйти из покоев, хотя ее предупреждали, что нельзя… но почему нельзя? Хатидже не слышала ничего, что могло бы заставить ее беспокоиться — ни шума или пения пьяных, ни жутких звуков порождений шайтана. До фонтана от ее комнаты было всего несколько шагов, и она вернулась бы в мгновение ока.       Решившись, Хатидже взяла лампаду, кувшин и вышла за дверь. Редкие факелы светили тускло, а масляные лампы создавали лишь маленькие островки света, так что коридоры тонули во мраке, который казался почти осязаемым. Она отмахнулась от охватившей душу тревоги, заставив себя не бежать к фонтану, а идти. Ее шаги отдавались эхом в тишине.       Дойдя до небольшого каменного фонтана, встроенного в стену, Хатидже потянулась к крану и наполнила кувшин. Порыв ветра, налетевший из окна в конце коридора, погасил одну из стоявших рядом лампад, и по спине султанши пробежали мурашки.       Это просто ветер, сказала она себе. Просто ветер, просто ночь, просто чужие суеверия.       Решительно шагнув в сторону от фонтана, Хатидже повернулась, чтобы вернуться к себе — и застыла.       Прямо перед ней стоял волк.       Именно волк, не пес — даже в скудном свете лампады она видела, что он было крупнее, чем все собаки, которых она знала. Его морда была длинной и узкой, уши — острыми и прямыми, а глаза светились в темноте желтым хищным огнем, и он был совсем не похож на тех волков, которых она видела дома — во дворце султана содержался зверинец, и среди обитающих там зверей были и волки, но они не выглядели опасными. Они были пленниками, а этот зверь — свободным.       Он оскалил зубы, предупреждающе зарычав. Хатидже могла бы закричать, бросить кувшин и убежать, но оцепенела, не сводя глаз со зверя.       Сейчас бросится… сейчас… сейчас…       — Отец!       Голос Иляны вдребезги разбил тишину. Тенью она, невесть откуда взявшаяся, метнулась к волку, и, ничуть не боясь, обвила руками его шею.       — Отец, это не добыча, — заговорила служанка, будто успокаивая его. — Добыча в лесу… Я отведу тебя.       Отец?..       «В жены дочь волка взять не каждый захочет и не каждый сумеет», — говорила она.       Дочь волка…       — Аузу билляхи минаш шайтанир раджим… — дрожащими губами прошептала Хатидже, но ни волк, ни Иляна не рассыпались в прах.       — Я потом расскажу вам, госпожа, — вскинула на нее умоляющие глаза служанка.       — Я все ей расскажу, — услышала Хатидже еще один голос. Из темноты к ней шагнул Влад. — Идемте, султанша.