17. Стригои и колдуны

Я все равно ни о чем не жалею —

хотя бы потому, что это бессмысленно.

© Эльчин Сафарли «Я вернусь»

1529 год, 30 ноября; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Когда Влад взял ее за руку, чтобы увести, не под локоть, а за кисть, переплетая пальцы, Хатидже не возмутилась — была настолько шокирована, что просто позволила себя увести, но когда они оказались в ее покоях — отдернула ладонь. Оцепенение схлынуло, страх ушел, осталась злость — не понимая, что происходит, султанша злилась на это.       — Сядь, — сказал Влад, поставив лампаду на столик у камина.       Хатидже хотела отказаться просто из нежелания слушаться, но села на свою кровать — после пережитого испуга ноги не слишком хорошо ее держали. Влад остался стоять у камина, почти как в первое ее утро здесь.       — Я уже говорил тебе, что я не гуль, не ифрит и не одержим шайтаном, — начал он. — Ты сама в этом убедилась. Но в то же время я… не совсем угоден Богу.       — Ты стригой? — спросила Хатидже, ожидая услышать «нет», так как Дракула при ней ел чеснок, которого не переносили эти существа, но Влад вдруг чуть склонил голову и тихо сказал:       — Да.       — Но как? — глаза султанши широко распахнулись. — Ты же…       — Что ты знаешь о стригоях? — он внимательно посмотрел на нее. — Иляна должна была что-то тебе рассказать. Что?       — Что они живые мертвецы, которые пьют кровь, — вспомнила Хатидже, чувствуя, как кровь отливает от лица, а ладони становятся влажными. — И что их сложно отличить от простых людей.       — Именно. На самом деле о стригоях рассказывают многое. Это не всегда мертвецы. Стригоем можно родиться. Родители-стригои, если они оба являются таковыми, произведут на свет такого же ребенка. Также родить стригоя может женщина, которая забеременела вне брака или не ела соль во время беременности. Подрастая, рожденный стригой обнаруживает в себе особые силы и становится могущественным колдуном или колдуньей, но кровь он не пьет… пока он жив. Когда рожденный стригой умирает, он восстает из могилы. Говорят, что он может принимать разные обличья — становиться совой, волком, нетопырем, жабой, крысой, пауком, змеей, ящерицей, кошкой…       — Во…       Договорить «волком» Хатидже не успела — в одно мгновение Влад оказался рядом с ней и бесцеремонно коснулся губ пальцем.       — Сегодня нельзя произносить это слово, — строго сказал он. — Это особая ночь.       — Не трогай меня! — словно очнувшись, она резко отпрянула и отдернула руку. Влад тут же отстранился, вернувшись к камину.       — Что ж, — как ни в чем не бывало продолжил Дракула, — стригой имеет разные обличья. Умирая, он восстает из могилы и возвращается домой, но не чтобы погубить семью — вовсе нет. Бывает так, что стригой попросту остается жить с ними дальше, как раньше. Он выполняет ту же работу, общается с близкими и ведет ту же жизнь, что и раньше. Но бывает и иначе — если стригой за что-то злится на домашних или односельчан, он может вредить им: вызвать падеж скота, засуху, болезни, и, конечно, будет пить их кровь.       — То есть, ты родился стригоем? — Хатидже закусила губу. Звучало это дико и жутко, и ей полагалось испугаться, но Влад говорил так спокойно, что испугаться не получалось.       — Не совсем. Также рассказывают, что стригоем может стать не только при рождении, но и уже после смерти. Например, в него может превратиться вероотступник, самоубийца, умерший до крещения или до женитьбы, человек, продавший душу дьяволу или даже тот, кого неправильно похоронили, особенно если через тело мертвого перепрыгнула кошка.       Вой ветра за окном и треск в камине будто затих. Хатидже смотрела на Влада, лихорадочно пытаясь найти в его словах хоть что-то, что позволило бы ей ему не верить.       — И что из этого произошло с тобой? — спросила она больше с отчаянием, чем с любопытством.       Взгляд Влада стал отрешенным — он будто видел не Хатидже. Смотрел на нее, но вдаль, в пустоту, в прошлое.       — Я уже однажды рассказывал тебе о Ночной атаке под Тырговиште. После этого войска Мехмеда напали снова. Его армия была огромна, как стая саранчи, поэтому я приказал своим людям, всем, кто не мог сражаться, спрятаться в лесах, оставив позади выжженную землю, чтобы османам нечего было есть. Они страдали от голода и болезней, их боевой дух был сломлен, а я нападал на них по ночам, не давая покоя. Тогда Раду был со мной, и я искренне этому радовался — он наконец покинул османов… но на самом деле — нет. Он предал меня еще до того, как вернулся в Валахию. Тайком от меня он сбежал к Мехмеду, попросил валашский трон, поклявшись быть данником и верным слугой, и рассказал ему, где скрываются мои люди — женщины, старики, дети… моя жена. Я видел ее мертвой… после. Они не просто убили ее, они… — он покачал головой.       Хатидже побледнела, сразу догадавшись, что еще могли сделать с женщиной.       — Тогда я потерял все… почти все. Моего брата, мою жену, даже мой народ, ибо их вынудили перейти на сторону Раду, чтобы выжить и не стать рабами, и чтобы защитить своих жен и детей… но у меня все еще был сын. Ради Михни я отправился в Венгрию. Хотя их король Матьяш тоже предал меня — он обещал прислать подкрепление, но не сделал этого, и все же это был мой единственный шанс. Мы с Матьяшем не любили друг друга, но мы были нужны друг другу, объединившись перед лицом общего врага. У меня больше не было союзников на тот момент… но вместо того, чтобы помочь, Матьяш обвинил меня в сговоре с османами. Меня! — он горестно хмыкнул. — В качестве доказательства он предоставил три поддельных письма, якобы написанных мной Мехмеду, где я просил у султана помощи в нападении на Венгрию. Никто не поверил в подлинность этих писем, но Матьяш бросил меня в тюрьму, и там я провел двенадцать лет.       Хатидже тихо охнула — двенадцать лет были долгим сроком.       — Первые годы были худшими, — продолжил Влад. — Я был заточен в башне Вишеградской крепости. Ни свечей, ни лампад, ни факелов, лишь солнечные лучи пробивались днем через узкую щель в стене. Хуже всего приходилось зимой — зимы в Венгрии холодные и темные… Не знаю, как я тогда не сошел с ума. Возможно, я держался благодаря ненависти. Впрочем, в Вишеграде я пробыл не двенадцать лет, меньше. Матьяш решил, что меня можно использовать, и перевел меня в Буду, где я уже не был заперт в одиночестве. У меня была хорошая одежда, книги, я перестал был узником… с виду. На самом деле я не был свободен. До гибели Мирены и плена я хотел вернуть Валахии если не независимость, то силу, но после я жаждал лишь мести. Когда меня освободили, я притворился, что остаюсь союзником Матьяша, но если Матьяш считал меня своей пешкой — на деле все было наоборот. Я позволил ему так считать. Я стал его королевским капитаном, я сражался с османами в Сербии и Боснии, защищал от них Молдавию, а потом, наконец, вторгся в Валахию. Тогда там правил Лайота Басараб, сын Дана, но ему пришлось бежать, так как в течение месяца я захватил Тырговиште и Бухарест, и бояре избрали меня господарем снова. В третий раз.       — Если правил Лайота Басараб, то где был твой брат? — запуталась Хатидже.       — На тот момент, — выражение лица Влада стало хищным, — в Аду. Точнее, в Джаханнаме, так как он принял ислам. Я любил его, я очень сильно любил его в детстве, и он не виноват в том, что с ним сделали… был не виноват. Потом Раду сделал свой выбор. Осознанный.       — Ты убил его? — тихо спросила Хатидже.       Влад медленно прикрыл глаза.       — Наверное, он был единственным, кого мне было жаль.       Фитиль лампады вспыхнул ярче. За окном раздался протяжный волчий вой.       — Когда я освободился, то встретил Штефана Батори, — продолжил Влад. — Он был трансильванским воеводой и рожденным стригоем, и он предложил мне выпить его крови — ибо только так можно получить эту силу и проклятие, только так и никак иначе. Не нужно отступаться от веры, убивать себя или продавать душу дьяволу. Достаточно выпить кровь — и я выпил. Это было больно. Это был, фактически, яд, но все подумали, что я ранен — тогда мы как раз воевали в Молдавии. Я достаточно быстро выздоровел, но, когда пришел в себя… уже не был собой. Я обрел силу. Я обрел бессмертие. Я в одиночку смог уничтожать армии, — Влад сжал и разжал кулак. — Я не стал мертвецом, в чем ты уже убедилась. Мне не нужно спать в могиле, я могу есть, пить, я живу, как все люди. Но я пью кровь, иначе… ты слышала, что бывает, когда я не утолю жажду вовремя.       — Слышала, — пролепетала Хатидже. Она все еще не знала, что думать об этом — ей было жаль Влада, она восхищалась силой его духа, но она боялась — потому что люди не возвращаются из могилы и не пьют кровь живых, этого не бывает, а если бывает — так делают порождения шайтана, но порождений шайтана отпугивает дуа, а его — нет… и она совершенно растерялась.       — Хотя я стал господарем, но больше не хотел им быть, — Влад потер переносицу. — Матьяш собирался отдать мне в жены свою кузину, но я не мог заставить себя снова жениться, потеряв Мирену, и доверять ей тоже не мог — никому больше не мог. Меня окружали хищники, которые только и ждали подходящего момента, чтобы снова нанести удар, и я устал от бесконечного круга лжи, предательства и крови. Мне была нужна месть… и тогда я умер.       Хотя Хатидже это уже знала, все равно невольно вздрогнула — было страшно слышать такое из уст живого человека.       — Я знал, что Лайота не сдастся — он был слишком амбициозен, чтобы просто так оставить трон, и я ждал его нападения. Как я и ожидал, Лайота вернулся с войском. Мои люди думали, что я погиб в битве. Османы думали, что я был убит своим слугой, которого они подкупили. Молдавский господарь думал, что меня убил Басараб. Все они верили в то, во что хотели верить. Штефан помог мне распространить эту ложь, да и, в общем, кого из них интересовало, жив я или мертв?       — А как же твой сын? — вспомнила султанша. Лицо Влада слегка просветлело, как всегда, когда он говорил о сыне.       — Михня стал господарем после меня. Я был уверен, что так будет, иначе не оставил бы его. Хотя и его подвели и предали, но не османы, а валахи, бояре из рода Крайовеску… но тогда я не знал, что они предадут. Я решил, что уйду, когда совершу месть, когда все те, кто мучил меня и моих родных, сами погибнут в муках… но сначала мне нужно было научиться владеть собой. Я не хотел полагаться даже на Штефана, но и сам справлялся с трудом… и тогда я встретил Шкелгима. Он не стригой, нет, — Влад качнул головой. — Он другое. Но он знал, как держать жажду крови в узде, и именно он научил меня этому. Спустя пять лет я уже мог не беспокоиться, что вдруг потеряю голову и устрою резню в толпе, и тогда наконец смог совершить месть.       — Ты убил Матьяша? — Хатидже думала, что ее голос прозвучит испуганно, но он звучал скорее заинтересованно.       — Не сразу. Сначала я убил, — Влад снова посмотрел ей прямо в глаза, — султана Мехмеда. Ты знаешь, от чего он умер?       — От подагры или сильной лихорадки, — ответила Хатидже, выдержав его взгляд. — Но все еще ходят слухи, что он был отравлен.       — О, почти. Нетопырем я влетал в его покои каждую ночь и пил его кровь. Он слабел день ото дня… когда он умирал, я предстал перед ним человеком, и последнее, что он видел, было мое лицо. Матьяш умер позже — он был полезен Валахии. Пока он воевал с Австрией, ему не хватало времени вмешиваться в дела моей земли, кроме того, война ослабляла и Венгрию, и Австрию. Поэтому Матьяш умер, когда я понял, что он больше не способен править, и с ним все было так же, как с Мехмедом — он якобы умер от подагры.       За окном снова завыл волк. Хатидже спросила:       — Если ты стригой, то кто Шкелгим?       — Колдун. Но он не продал душу дьяволу, иначе не мог бы стоять у распятия, а он может. Колдовские способности ему дала природа, а не дьявол. Он многое может, даже я не знаю всего, что ему доступно. Знаю, что живет он на свете давно, но не умирает, хотя сама видишь, какой он старый. Он умееет исцелять, отводить град или наоборот — призывать. Может превращаться в зверя, и обычно только по своему желанию, но в Андрееву ночь, хочет или нет, а становится зверем.       — А Иляна? — Хатидже изо всех сил сдержала дрожь. — Она… тоже?       — Нет, Иляна — человек.       — Но она называла Шкелгима отцом, — удивилась султанша. — Почему?       — Потому что он и есть ей, как отец. Вырастил он ее. Она родом из деревни, которую разрушила война. Ей повезло выжить, но она была лишь младенцем и умерла бы от голода и холода, если бы не Шкелгим, который нашел ее в руинах и забрал к себе. Все слуги моего замка — спасенные им люди. Все они обязаны ему, и потому верно и преданно служат мне.       Хатидже покачала головой.       — Это… я не знаю, это…       Отчасти хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться, в перерывах между всхлипами взывая к милости Аллаха, отчасти — убежать отсюда, неважно, куда, отчасти — слушать дальше. Это было страшно, это было невероятно, это было невозможно и она не знала, чего в ней больше — ужаса или восхищения перед неизвестным.       — Если ты боишься и если понимаешь, что не сможешь здесь жить, зная все, — вдруг сказал Влад, — я верну тебя домой в Стамбул. Прямо сейчас. Сделаю так, что все сочтут, будто тебя похитили, но тебе удалось сбежать.       Хатидже распахнула глаза. Первым желанием было потребовать, чтобы так он и сделал — она вернется к матери, к брату, к Гюльфем, сможет выполнить хадж… но что будет потом? Замужество. Ее снова запрут в клетке; она была похищена, но здесь, в Валахии, ощущала себя намного свободнее, чем дома. Она уже привыкла к мысли, что оставила ту жизнь позади, и даже невыполненный хадж не мучил — она ведь прервала паломничество не по своей воле и потому не совершила грех.       Но если она останется… она будет жить рядом со стригоем и колдуном… и что? До сих пор они не причинили ей вреда, более того, Влад заботился о ней, и Хатидже больше не отрицала перед собой, что ее тянет к нему, как к мужчине, хотя это все еще пугало. Если бы она рассталась с ним, она бы тосковала.       — Допустим, я останусь здесь, — медленно проговорила султанша. — Что тогда будет? Что будет у меня здесь? Кем я буду здесь?       — Ты будешь султаншей, дочерью Династии, ибо ты будешь ею всегда и везде, — Влад чуть склонил голову. — И ты будешь господарыней. У тебя будет Поенарь… у тебя уже есть Поенарь. У тебя будет свобода. Здесь нет той роскоши, которая окружала тебя в Османской империи, и я понимаю, что тебе может быть тяжело, потому даю тебе выбор.       — Если я скажу, что хочу вернуться домой — ты правда меня вернешь? — сощурилась Хатидже.       — Клянусь честью моей крови, — проронил он уже знакомую ей клятву.       — И ты не будешь жалеть? — вырвалось у нее против воли. — Ты же сказал, что полюбил меня, и так просто вернешь меня домой? Или будешь летать ко мне нетопырем, как к Мехмеду?       — Я уже клялся не причинять тебе вред, — откликнулся Влад. — Не стану отрицать, я буду жалеть, если придется расстаться с тобой.       — Тогда почему предлагаешь?       — Потому что я не хочу, чтобы ты жила здесь в страхе, думая, что у тебя нет иного выхода. У тебя он есть. Одно твое слово, и я верну тебя домой, не сейчас, так в другое время.       — Не сейчас, — робко ответила Хатидже. — Я… подумаю, но… не сейчас. И я… не знаю, но мне не кажется, что я боюсь.       Вдруг Влад улыбнулся так, что ей стало тепло.       — Хорошо. Будь уверена, что тебе на самом деле нечего бояться.