18. Начало Рамадана

Мы сами выбираем, куда двигаться — к любви или страху.

Параллельно эти два пути не идут, но иногда пересекаются.

© Эльчин Сафарли «Дом, в котором горит свет»

1529 год, декабрь; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Зима, наступления которой все так боялись, выглядела совсем не страшно — наоборот, мир за окном казался Хатидже волшебным, сошедшим с незнакомой сказки.       Долину укутало покрывало снега. Свинцово-серое небо пронзали острые пики Карпат. Лес стоял безмолвным, застывшим, ветви деревьев припорошил белый иней. Реку покрыл лед, и только у подножия скалы, где в камень впадали ручьи, виднелась темная вода.       В Стамбуле зима была другой — без этой ослепительной белизны. Там было влажно и сыро, там была слякоть и моросил дождь, пробирающий до костей — даже Босфор становился серым и тоскливым. Здесь же холод был чистым, бодрил и вызывал не тоску, а некий необъяснимый восторг, хотя проникал даже через толстые стены, заставляя Хатидже кутаться в шаль.       Она успокоилась — насколько могла успокоиться. Андреев день прошел, и султанша могла счесть ночные события простым кошмарным сном, но на утро даже не засомневалась, что это было правдой. Это все еще пугало, но все еще не так сильно, как должно было бы.       Более того, ее сильнее встревожило не то, что Влад оказался стригоем, а то, какой была его жизнь. Он был чудовищем, но и Стамбул был полон чудовищ, только у них были человеческие лица и они прятали свои клыки за сладкими речами, прикрывая жестокость политикой, а предательство — долгом. Влад же хотя бы был честен и не скрывал, кто он такой, и ей вдруг захотелось узнать его тайну до конца.       К тому же, ей было очень интересно здесь — каждый день был новым открытием. Она не чувствовала себя в безопасности — но и не чувствовала себя пленницей.       В Стамбуле было наоборот.       — Доброе утро, госпожа!       Вошедшая Иляна была румяной от мороза. На ее кожаных сапожках блестел тающий снег. После Андреевой ночи некоторое время Хатидже сторонилась ее, но потом они поговорили и снова стали… наверное, подругами.       Это тоже было странно — то, что султанша считала ее подругой больше, чем служанкой. Даже Гюльфем, которая была ей очень близка, все равно держалась на расстоянии, всегда была почтительна, никогда не давала ни себе, ни Хатидже забыть о разнице между ними. Хотя Гюльфем была фавориткой Сулеймана, пока он был еще шехзаде, и родила от него сына, ее сын умер, и любовь мужа к ней тоже погасла. Появилась Махидевран, потом затмившая всех Хюррем. Гюльфем не была служанкой, но все-таки принадлежала падишаху, а Хатидже родилась в Османской династии.       Иляна же, хотя и называла султаншу госпожой, держалась с ней не так, как Гюльфем. Если бы не это обращение «госпожа» и то, что Иляна помогала ей переодеваться и расчесывала ее волосы, Хатидже бы сочла, что они на равных… и ей это нравилось. Она скучала по Бейхан, Шах-и-Хубан и Фатьме, несмотря на разногласия с ними, потому что только с сестрами могла говорить, как с равными.       — На улице холодно? — спросила Хатидже, окинув Иляну взглядом. С наступлением холодов дочь Шкелгима стала носить темно-коричневый шерстяной сарафан и короткий жилет из овчины, а на голову надевать платок. Сейчас Иляна держала платок в руке, а на ее слегка растрепавшихся волосах блестели кристаллики льда.       — Холодно, но это еще ничего, — весело пообещала служанка. — Придут святочные морозы и станет еще холоднее.       Вместе они вышли из покоев Хатидже, но в главный зал не проследовали — напротив ее комнаты стоял Влад. Он кивнул Иляне, и та, поклонившись, быстро зашагала вперед.       — Что-то случилось? — напряглась султанша.       — Ничего, о чем бы тебе стоило беспокоиться. — Влад улыбнулся краем губ. — Просто наступил месяц твоего поста. Я распорядился, чтобы твои слуги знали: тебе нельзя ни есть, ни пить от рассвета до заката. Дни сейчас короткие, это недолго, а после ты поешь сытно, потому что во время холодов нужны силы.       — Наступил Рамадан? — вздрогнула Хатидже.       Когда она жила в Стамбуле, в дни, предшествовавшие началу поста, женщины гарема выходили на террасы высматривать на небе тонкий серп новой луны, а потом, если луна была видна, на рассвете над городом разносились торжественные звуки барабанов и труб — и в ту же секунду весь город замирал. Влад же говорил об этом так спокойно, как о погоде.       — Откуда ты знаешь? — удивленно спросила султанша.       — Я привык наблюдать за Луной, — он повел плечами. — Еще с тех пор, как был юношей. При дворе Мурада это было очень важно, как и при дворе Сулеймана, да и… мне просто нравится Луна. Сегодня я увидел, что она появилась в небе впервые после новолуния, а так как я знаю счет твоих месяцев… выходит, что начался Рамадан.       Подсчитав в уме, Хатидже пришла к выводу, что он прав — она не следила за Луной, иногда просто забывала, иногда Луны не было видно за тучами, но зато помнила, когда отправилась в хадж, и знала, сколько времени и сколько лун прошло с тех пор.       Значит, она сможет держать пост и чувствовать близость к Аллаху даже здесь?       — Спасибо, — тихо сказала Хатидже. — Для меня это очень важно.       — Я знаю, — Влад кивнул. — Может, прогуляемся?       Из главного зала до нее донеслись ароматы свежеиспеченного хлеба, пряных трав и печеных яблок с корицей.       — Ты не будешь есть? — спросила Хатидже.       — Я уже ел. Так что? Там хорошая погода, — он указал глазами на окно. — Холодно, но сухо, и ветер утих.       — Хорошо, — улыбнулась султанша.

***

      Солнце было холодным и не дарило ни капли тепла, но зато источало очень много света. Оно стояло низко, и в его лучах снег, покрывающий все вокруг, сверкал ослепительно, как россыпь бриллиантов. На стенах замка и ветвях деревьев застыли узоры инея, отчего ветви были похожи на тончайшее хрустальное кружево. Карпаты были словно вырезаны из синего льда.       — Ты говорил, что зимы здесь суровые, — сказала Хатидже. — Пока что эта зима кажется мне веселой.       Ей было тепло в платье, длинном плаще из густой, темно-красной шерсти, подбитом соболиным мехом, и таким же мехом отороченной шапке. Влад тоже вряд ли замерз бы в своем кафтане и плаще с высоким воротником.       — Потому что скоро святки, — его взгляд потеплел. — Природа радуется. Через пару дней будет самая длинная ночь, но сразу после нее с каждым днем света будет, хоть и немного, но больше. Зима еще покажет свою силу, но пока люди будут петь песни и зажигать костры.       — Это тот праздник, который вы называете Рождеством? — спросила султанша. — Праздник рождения вашего пророка Исы?       — Да, — коротко ответил он. Немного помолчав, Хатидже спросила снова:              — Почему ты сказал мне про Рамадан? Дал мне Коран… разрешил молиться… ты же ненавидишь османов.       — Я знаю, насколько это может быть важным, — сказал Влад, не глядя на нее. — Вера. Когда я жил при дворе Мурада, я помню, что радовался, зная, что наступило Рождество… Крещение… мои именины… но я не знал, когда наступала Пасха, и это меня мучило. Я был бы очень благодарен тому, кто сказал бы мне о Пасхе… но никто не сказал. Впрочем, я был заложником, а ты, как я уже не раз говорил — хозяйка.       — Когда твои именины? — спросила Хатидже.       — На второй день листопада. Это начало зимы, — объяснил он.       — Так это было недавно? — ахнула султанша. — И ты никому ничего не сказал?       — Зачем? — хмыкнул Влад.       — Чтобы устроить праздник, — Хатидже нахмурилась. Ее дни рождения всегда были пышными и многолюдными церемониями, когда дворцовые залы украшали гирляндами из цветов, а столы ломились от разнообразных кушаний и ее любимых сладостей. Подарки складывали в горы, музыканты играли на лютнях и флейтах, танцовщицы кружились в мерцании свечей, и она была в центре этого великолепия — а Влад не то что не устроил особый ужин, даже ни словом о своем дне не обмолвился.       — Нет смысла праздновать рождение умершего, — отрезал Дракула, и Хатидже снова, как во время его рассказа в Андрееву ночь, показалось, что он смотрит куда-то в прошлое, не видя ничего вокруг. — Я помню, когда родился, и этого достаточно.       — Но ты не умер! — неожиданно для нее самой восклицание прозвучало громко в зимней тишине.       Влад остановился, взглянув на Хатидже с легким удивлением, и она тут же смутилась, но продолжила:       — Я имею в виду… ты же правда живой. Ты просто… просто… особенный?       Подняв руку, он осторожно коснулся ее щеки самыми кончиками пальцев. Хатидже замерла — так было нельзя, но именно потому, что нельзя, внутри нее все перевернулось, и она подумала, что если бы Влад наклонился, если бы коснулся губами ее губ — она бы ответила. Она этого хотела.       Она правда хотела, и это пугало не меньше, чем то, что перед ней стоял сын Дракона, стригоем возвращенный из могилы.       — Что ты делаешь? — шепнула Хатидже, спрашивая то ли у него, то ли у себя.       — Ничего. Прости, — убрав руку, он заложил ее за спину.       Султанша об этом мгновенно пожалела.       — Как празднуют именины? — заговорила она, чтобы нарушить повисшую неловкую тишину.       — Обычно идут в церковь, а дома накрывают праздничный стол.       Дракула явно не хотел говорить о себе, и Хатидже подумала, что он уже пожалел, что заговорил.       — А я родилась на восемнадцатый день Зу-ль-када, — сказала она. — Тогда, когда природа окончательно пробуждается, воздух уже пахнет весной, а в садах начинают распускаться тюльпаны. Когда мой день рождения выпадал на весну или лето, мать наряжала весь гарем в шелка, а сады были полны цветов. Мы раздавали милостыню беднякам от имени отца, а потом для нас устраивали пир. Меня осыпали подарками. Однажды подарили жемчужное ожерелье, такое тяжелое, что я не могла его носить…       — У тебя было счастливое детство, — сказал Влад. Без тени зависти, тепло, но Хатидже тут же покачала головой.       — Отчасти счастливое. Но не совсем безоблачное… Когда-то у меня был не один старший брат, а четверо. Абдулла, Махмуд, Мурад и Сулейман. Они были такими взрослыми… Я помню, что Махмуд часто смеялся, и так громко, что его смех разносился по всем садам. Мурад был тихим и иногда играл со мной и Бейхан. Абдуллу я запомнила хуже всех, он был намного старше, он был наследником… но когда я однажды поранилась, он сам принес мне травы, чтобы остановить кровь, и сказал, чтобы я не плакала, потому что я султанша… В тот год, когда мой отец стал султаном, нам сказали, что мы переезжаем в Стамбул — я была еще совсем ребенком. Мне понравилось во дворце…       На лицо Хатидже упала тень.       — В один день все трое моих старших братьев вдруг исчезли. Никто ничего не говорил, и тогда я не понимала, что случилось, только чувствовала, что это что-то ужасное, что они не просто стали бейлербеями в отдаленных санджаках, как мне сказали. Служанки, обычно веселые, стали тихими и грустными, мать держала спину еще прямее обычного, и ее глаза не улыбались… Я пыталась играть, как раньше, но игрушки казались чужими, и даже свет солнца стал каким-то тусклым. Моим сестрам тоже было грустно, особенно старшим, думаю, они понимали намного больше меня, или даже знали, что случилось — но нельзя было обсуждать это.       — Закон Фатиха, — проронил Влад. — Его установил Мехмед.       Хатидже кивнула.       — Да. Я узнала правду, когда мой отец умер и об этом можно было говорить. Мать рассказала мне, что на самом деле братья были казнены. Только Сулейману удалось избежать этой участи.       — Мне жаль, — Влад посмотрел на нее. Хатидже опустила глаза.       — Это было давно, — сказала она. — Я плохо их помню. Но все равно… я любила их. Когда их не стало, мою жизнь словно накрыла тень. И иногда я думаю — если бы они выжили, то неужели убивали бы друг друга после смерти отца? И понимаю, — султанша сжала пальцы на ткани плаща, — что убивали бы.       — Непременно, — подтвердил Влад. — Твои братья, каждый из них, мог стать правителем. Каждый из них, я уверен, хотел им стать, а забрать власть можно только одним путем. Самым простым и самым сложным из всех. Ты любишь своего брата Сулеймана, и он тебя тоже. Он добр и ласков с тобой, но он правит уже не один год и его руки давно по локоть в чужой крови.       — Ты так говоришь, будто он какой-то мясник, — обиделась Хатидже.       — Он не мясник, — качнул головой Влад. — Он правитель. Но все правители — либо мясники, либо мясо.