19. Яломиште

Быть свободным — значит верить в собственные желания.

Многие из них кажутся неосуществимыми. Так кажется.

Просто надо сделать первый шаг. Дальше — легче…

Быть свободным — значит никогда не жалеть.

© Эльчин Сафарли «Сладкая соль Босфора»

1529 год, декабрь; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Деревня была словно укрыта пышным одеялом — снег лежал на крышах, оседал на ветвях деревьев, покрывал заборы и дороги. Белый, чистый, почти нетронутый — на глади остались лишь следы от саней и протоптанные узкие тропинки от дома к дому. Из труб в небо поднимались тонкие струйки дыма.       По всей деревне разносились звонкие веселые голоса — люди катались на санках. Парни, румяные от мороза, с азартом толкали друг друга, чтобы занять лучшие сани, девушки, укутанные в яркие платки, смеялись, поправляя выбившиеся пряди волос. Съезжая по склонам, они скользили бок о бок, их санки летели вниз так близко друг от друга, что их плечи сталкивались, а потом все сваливались в одну кучу с громким смехом.       Хатидже наблюдала за этим с удивлением и восторгом — она ни разу не каталась на санях, но, как бы ни хотела присоединиться — не могла. Она все еще была султаншей, и все еще не имела права позволять незнакомым мужчинам прикасаться к ней.       Владу она позволяла, но он был уже знакомым.       Они прогуливались по деревне, и он придерживал ее под руку, не переходя грани вежливости, но все равно для нее это было непривычно и волнующе. И приятно. И необходимо — Хатидже не привыкла к снегу и даже в самых лучших сапожках рисковала поскользнуться.       Он снова увел ее из замка, когда наступило время обеда; с самого начала Рамадана делал так, предлагая днем прогулки, а вечером — уроки. Хатидже освоила валашский так, что могла говорить на нем, и, воодушевленная успехом, пожелала научиться еще и писать, но писать училась на латыни — и это у нее тоже получалось довольно легко.       Среди катающихся султанша вдруг заметила Иляну — она сидела в санях, крепко держась за борта, а позади нее — Драгош, который что-то говорил ей на ухо, и, возможно, щеки ее разрумянились не только от мороза, но и от его слов. И все же, когда он попытался коснуться ее руки, Иляна ловко убрала ладонь.       — Хочешь, мы тоже покатаемся? — спросил Влад.       — Вместе с ними? — засомневалась Хатидже.       — Нет, одни. Здесь есть место получше, — он указал глазами куда-то вдаль.

***

      Заснеженный холм неподалеку от деревни искрился под холодным солнцем. Деревья, покрытые толстыми снежными шапками, отбрасывали вниз по склону длинные синие тени. Сани Влада выглядели совсем не так, как те, на которых катались селяне — это была упряжка из темного дуба и с полозьями из кованого железа, с высокими бортами и спинкой, обитые изнутри мягкими шкурами. Запряженный в них Вихрь ждал, изредка поводя ушами.       Влад помог Хатидже устроиться на сиденье, сел рядом, накрыл ее ноги шерстяным одеялом и взял поводья. Упряжка бесшумно заскользила по старой просеке, что вела в глубь леса. Их плечи соприкасались, и это смущало, но сани не были достаточно широкими, чтобы было возможно сидеть на расстоянии.       От ее волос пахло дымом, ветром и свежестью, но в этом аромате все еще угадывались нотки розовой воды и сандала. Она смущалась, Влад это чувствовал, и должен был сказать что-то, чтобы нарушить тишину, но понял, что сам… волнуется.       В последний раз он так волновался, сближаясь с Миреной, но тогда все было иначе. Совсем иначе. Мирена была изначально предназначена ему в жены, она его не боялась, она его просто не знала, как и он ее. Он был молодым, раны от потери близких — еще свежи, ненависть к врагам — еще пылкой. Он не думал тогда так много, как сейчас. Он просто хотел покоя, а Мирена была той, что дарила ему покой. Он считал ее ангелом, и она так и осталась в его памяти ангелом, светлым образом, чью чистоту испачкали грязные руки османов…       Хатидже была совсем другой.       Она тоже была светлой, но если свет Мирены был солнечным и ровным, то султанша пылала костром, пожаром, озаряющим мрак. Не только согревала — сжигала. Не ангел — яломиште.       — Расскажи мне что-то, — первой нарушила тишину Хатидже.       Прежде чем Влад заговорил, из-за ствола старого дуба появилась лиса — совершенно черная, резким пятном выделяющаяся на фоне белизны, но кончик хвоста отливал серебром. Повернув голову, она посмотрела прямо на сани, постояла так несколько секунд, а потом, так же бесшумно, как и появилась, скользнула в укрытие густых еловых ветвей.       — В народе говорят, — начал Влад, — что в Валахии живут особенные лисы. Их называют яломиште, от имени реки Яломица. Мех у них очень яркий — есть рыжие лисицы, есть чернобурые, а они — или, как огонь, пламенеющие, или дымчато-обсидиановые. Они любят полутона и тени, тишину и покой, вечерний закат и журчание родника. У каждой яломиште есть любимый родник, ключ, криничка или ручеек. Такой родник, ими избранный, зимой не замерзает, а летом не зарастает водорослями. Вода в нем всегда чистая и прозрачная, а если выпить такой воды в ночь весеннего или осеннего равноденствия, станет понятен язык всего на свете: птиц и зверей, ветра и трав, воды и камней… Еще яломиште любят запутывать следы, да так, что человек может только у обрыва опомниться — если повезет и если успеет. А нет, так найдут его потом, хорошо, если память потерявшего. Если не найдут — значит, стал он сойкой, ежом или барсуком.       Хатидже тихо ахнула, но перебивать не стала — и потому, что ей было интересно, и потому, что его низкий голос звучал невозможно чарующе и бархатно, и словно обволакивал ее.       Влад продолжил:       — На самом деле яломиште не злые. Они так шутят, для них это игра, для них это не жестоко. Они могут навредить, но они не убивают людей, а люди, в свою очередь, не убивают их. Да и сложно их убить, потому что они не боятся ни креста, ни молитвы, ни серебра, ничего, что отгоняет прочую нечисть. Может, и не нечисть они совсем, раз не боятся таких вещей. Да и люди их не так уж боятся. Дровосеки и охотники их уважают и носят им угощение — оставляют у реки хлеб с молоком, а взамен яломиште дарят им удачу, и те, кто угощает их, чаще других находят в лесу грибные поляны, ягодные места и лечебные травы.       — Значит, они приносят не только зло? — Хатидже осмотрела лес — не мелькнет ли среди деревьев рыжий или черный мех.       — Не только. Еще они в людей могут превращаться, хотя и редко — обычно не очень им хочется человеческий облик принимать. Если же принимают, то их от человека не отличить почти. Но все они изящно сложены, у них в волосах седая прядка, глаза странного цвета — или травянистого, или янтарного, и одеваются они в черное с зеленым. Поселяются тогда где-нибудь на отшибе — или на окраине в маленькой деревне, или в заброшенной охотничьей сторожке, или в старом будане дровосеков. Говорят, что они знахари лучшие, что все лесные травы им ведомы.       Хатидже восхищенно покачала головой — это была сказка, но звучало так, словно и не сказка. По всем признакам, яломиште должны были быть порождениями шайтана, а ее учили, что шайтан и его приспешники несут людям только вред, но не могут дарить удачу, помогать находить лекарственные травы или чистые родники. Значит, эти лисы были совершенно иными.       — Та лисица, что мы видели, была яломиште? — тихо спросила она.       — Нет, просто лиса.       После этого они ехали молча — раздавался лишь скрип полозьев по снегу и фырканье коня. Солнце медленно клонилось к горизонту, и наконец его последние лучи исчезли за холмами. На лес опустились сумерки, но взошла луна, и ее свет залил все вокруг, заискрился на снегу, озарил сугробы призрачным сиянием.       Хатидже хотела спросить, не пора ли им в замок, но тут сани качнуло в сторону — упряжка наехала на скрытый под снегом корень. Потеряв равновесие, султанша уткнулась лбом в плечо Влада. Он обхватил рукой ее плечи, придерживая, но это было больше похоже на объятия. От него пахло снегом и костром, от него исходило тепло и Хатидже снова подумала, как ощутила бы его губы на своих.       Ей следовало отстраниться, но здесь их никто не видел, и она закрыла глаза, удобнее устроив голову у него на плече. Влад замер, словно окаменел.       — Когда я встретил тебя, — наконец сказал он, — мне показалось, что ты похожа на яломиште.       — Почему?       Рука Влада чуть сильнее сжала ее плечо.       — Потому что я увидел в тебе силу. Отправляясь ко двору султана, я думал, что все женщины там будут красивыми, хрупкими и безвольными созданиями, существующими только для того, чтобы услаждать взор. Такими были те, что окружали Мурада и Мехмеда… или казались такими. Но ты… — он покачал головой. — Ты очень красивая и ты действительно хрупкая, но в тебе сталь и пламя… я уверен, такие же, как в твоем брате.       «Ты такая же, как он!» — когда-то в прошлой жизни кричал Ибрагим, бессильно сжимая кулаки. Хатидже спрятала усмешку.              — Как и Сулейман, я дитя Селима Явуза, — сказала она.       — Да, — просто ответил Влад. — Так и есть, и это заметно.       Султанша подняла голову, встретившись с ним взглядом. У него были темные глаза, пронзительные, и она видела свое отражение в глубине зрачков — свое и звезд, усыпавших небо.       Медленно склонившись к ней, он коснулся губами уголка ее рта — и Хатидже взорвалась, подалась вперед, обхватила его лицо ладонями и поцеловала по-настоящему, забыв обо всем — о правилах, о стригоях, о разнице между ними. В тот же миг он ответил, крепче прижимая ее к себе.       Сколько поцелуй продлился, Хатидже не знала — время словно остановилось. Когда их губы разомкнулись, стояла такая тишина, что можно было услышать, как падают снежинки.       — Это было неправильно, — сказала султанша.       — Может быть, — ответил он. — Но мы этого хотели.       — Я не хотела, — тут же возразила она, но звучало это так неубедительно, что любой бы понял, что это ложь. Если не хотела — почему первой потянулась к нему? Почему все время об этом думала? Почему даже то, что она узнала о нем, не заставило ее чувства исчезнуть?       Почему даже в Рамадан, в самый священный месяц, когда ее душа должна быть чиста, как никогда, забылось все вокруг?       Почему она, дочь Династии, дочь Селима Явуза, который ничего не боялся, боится себя самой?       — Точнее, хотела, — решилась султанша. — Но это было неправильно. Я вдова… а ты мне не муж. Это грех перед Аллахом.       — Тогда стань моей женой, Хатидже, — сказал Влад.       Вдруг она поняла, что до сих пор он ни разу не называл ее так — только «султанша» или «госпожа». Почему-то от одного звучания своего имени в его устах по спине пробежали мурашки.       — Тебе не придется менять свою веру, — продолжил он. — У тебя будет все, что ты пожелаешь. У тебя будет власть, и ты будешь свободна — я стану твоим мужем, но не господином.       Ибрагим говорил совсем иначе, признавался ей в любви витиевато и поэтично, Хатидже до сих пор помнила его письма, которые заучивала наизусть.       «Подобны вы звездам, что освещают мне путь темной ночью, моя госпожа, ваш свет сравним с сиянием солнца, ваш раб Ибрагим ослеп от этого света»…       «Госпожа, точно так же, как я влюблен в вас, вода влюблена в землю»…       «Хочу раствориться, страстно хочу быть не по отдельности, а единым целым»…       Он обещал ей, что никогда не заставит ее плакать, называл ее единственной гурией в своем Раю, а себя — ее рабом… дарил ей флакон, который никогда не должен был наполниться ее слезами… рассказывал ей о русалках и волшебных птицах… и все его признания, как оказалось, ничего не стоили.       Влад говорил намного проще, не называл себя ни рабом, ни господином, дал лишь одну клятву — честью своей крови, но эта клятва звучала весомее всех, которые она слышала ранее. Его обещания были краткими, но Хатидже верила ему больше, чем Ибрагиму. Даже когда она всей душой любила своего бывшего мужа, не зная, что он способен ее предать — все равно не верила ему всецело. Ее радовали его красивые слова, но радоваться и верить — разные вещи.       Вот только…       — Ты стригой, — сказала Хатидже. — Я слышала, они могут зачаровывать людей. Откуда я могу знать, что не зачарована тобой?       — Ты не зачарована, но я понимаю твой страх, и знаю, как могу помочь тебе справиться с ним.       Он вынул из-за пояса небольшой кинжал с деревянной рукоятью и коснулся лезвия, от чего пальцы слегка дернулись, а на лице отразилась гримаса боли, хотя он не порезался — просто дотронулся.       — Это холодное железо, — объяснил Влад. — Оно жжет стригоев, и пока оно при тебе, ни один стригой или колдун не причинит тебе вреда. Держи, — и протянул кинжал ей.       Хатидже взяла, и их пальцы соприкоснулись — и ничего не произошло. Влад не растаял, она не оказалась на краю обрыва, как жертвы яломиште. Зато она заметила, что на его ладони остался след ожога.       — Спасибо, но все равно… — султанша крепче сжала рукоять. — Я не могу… так сразу. Я должна подумать.       — Конечно, — кивнул Влад. — Я понимаю. Я и не собирался тебя торопить.