21. Ид аль-Фитр

За что я его любила?

Он умел заботиться.

© Эльчин Сафарли «Если бы ты знал»

1529 год, 2 января; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      За стенами замка завывал ветер, но в письменной комнате было тепло и тихо — лишь потрескивал огонь в камине и поскрипывало перо, которым Хатидже выводила буквы на латыни. Влад сидел за столом рядом с ней, наблюдая, и, хотя он помогал ей учиться — в то же время мешал сосредоточиться, потому что его локоть почти касался ее руки.       Материалов для изучения в архивах замка было немного, поэтому использовали они то, что имели. Хатидже переписывала тексты, стараясь, чтобы буквы были красивыми, хотя этот шрифт не мог выглядеть так же витиевато, как привычная ей вязь — те буквы казались узором, эти — более резкие, острые и угловатые, но не менее интересные. Наоборот: если на арабском и персидском Хатидже читала газели великих персидских поэтов и древние священные тексты, захватывающие, но не описывающие реальную жизнь вокруг нее, то здесь говорилось как раз о жизни — и о смерти. Донесения о передвижениях войск, планы осады крепостей, отчеты о победах и поражениях, сообщения о боярах, которые сговорились против господаря, указы о сборе налогов и наказании преступников, переговоры с соседними правителями — все, чем жила Валахия.       Сейчас Дракула вручил ей пергамент с черновым вариантом письма, которое когда-то отправлял Матьяшу, когда валашская армия снова переправилась через Дунай на территорию османов и осадила семнадцать их крепостей.       Выписывая слово «interempti», она вывела последнюю букву с лишним штрихом, так, что она стала похожей на другую, и Влад коснулся ее руки, сжав в пальцах ее пальцы, держащие перо.       — Это не «e», а «i», — сказал он, выводя ее рукой букву снова так, как надо.       — Их правда погибло так много? — Хатидже не знала, что думать по этому поводу — в письме говорилось, сколько было убито османов, и ей следовало ужасаться или горевать, или ненавидеть Дракулу, но — она не знала убитых, они никак к ней не относились, и… они первыми пришли на чужие земли с войной, чтобы убивать и порабощать. Удивительно ли, что получили отпор?       — Кажется, — Влад пробежался глазами по документу, — я немного ошибся в подсчетах. На самом деле убитых было почти на четыре тысячи меньше. Не помню, то ли я не так тщательно вел подсчет, то ли хотел показаться Матьяшу в лучшем свете.       Хатидже опустила глаза. Это было неправильно — то, что ей не жаль, и то, что она не отстранялась, а наоборот, ждала, когда его плечо коснется ее плеча или он дотронется до ее ладони.       — Прости, что тебе приходится изучать латынь по таким вещам, — сказал Влад. — Но ничего другого просто нет. Только жития святых, но ты веришь в иных пророков. К тому же, жития святых куда более жестокие, чем эти письма.       — Еще более жестокие? — неожиданно для себя заинтересовалась султанша. — Почему?       — Их убивали за их веру, — Влад повел плечами. — Распинали на крестах, колесовали, сжигали, бросали на съедение диким зверям. Здесь, — он указал на пергамент, — не описано, как именно погибли те тысячи. Продолжай, у тебя очень хорошо получается.       Султанша удобнее взяла перо и почти начала выводить «sunt», но вдруг раздался резкий, глухой удар. Свистящий ветер с силой распахнул ставни, осколок стекла со звоном упал на пол, в комнату ворвался порыв ледяного воздуха и вместе с ним — нетопырь, беспорядочно заметавшийся под потолком. Его тень мелькала по стенам, как ночной призрак.       Хатидже оцепенела — как обычно, пугаясь, не кричала, а застывала.       — Все хорошо, — сказал Влад, накрыв ладонью ее руку. Другую руку он протянул вперед, и нетопырь, будто поняв, что это приказ, перестал метаться, опустившись на плечо Дракулы. Тот словно прислушался, и его лицо окаменело, а в глазах полыхнуло непонятное пламя.       Неторопливо поднявшись, Влад пересек комнату и захлопнул ставни. Повернувшись, он взглянул на Хатидже.       — Что случилось? — спросила султанша, чувствуя, что произошло нечто значительное.       — Господарь Раду V Афумати из рода Басарабов-Дракулешти убит, — проронил Влад. — Его прикончили собственные бояре. Возможно, потому, что он перешел на сторону Габсбурга.       Хатидже шире распахнула глаза: имя Габсбургов было хорошо ей знакомо. Хотя она не знала, что обсуждали в Диване, но все равно слышала, о чем шептались в гареме и среди евнухов — о несметных богатствах, которые Габсбурги вывозили из своих новых земель, о золоте, которым они платили за армии и подкупали пашей, о том, что их владения раскинулись от холодных гор до далеких земель, где никогда не восходит солнце. Это имя всегда произносили с оттенком уважения и страха.       Кроме того… если господарь Валахии был убит…       — Значит, в твоей стране сейчас нет правителя? — она крепче сжала перо в пальцах.       Влад медленно покачал головой.       — И… — Хатидже закусила губу. — …ты станешь им?       Он горько усмехнулся.       — Нет. Я был господарем этих земель трижды, и с меня хватит. Следующего правителя изберут те же бояре, которые убили предыдущего, — его кулак сжался так сильно, что побелели костяшки. — Уходи. Сейчас же.       Хатидже не стала возражать — она прекрасно знала, что у мужчин значит такой тон голоса, напряжение и взгляд — Влад словно искал глазами что-то, что можно разбить, чернильницу, подсвечник, стакан с вином, что угодно. Она поспешила выйти из комнаты.       За дверью послышался глухой треск, словно что-то тяжелое ударилось о дерево, а затем — оглушительный звон разбитого стекла.

***

      Жалкие подобия господарей!       Влад крепко сжал спинку кресла в руках, так, что древесина чуть не треснула под пальцами — лишь выдержка позволила не сломать кресло и не разнести на части письменную. Он не ожидал от них многого, но так… чтобы так!..       Он отдал Валахию Михне, но после его смерти правил не Михня, а Басараб Старый, а потом — Басараб Молодой, потом — ненавистный Влад Монах… после него — Раду, которого назвали Великим… господари постоянно менялись. Михня занимал валашский престол всего пару месяцев.       Они носили имя рода Дракулешти, но ни один из них не был сыном Дракона, даже Михня не оправдал ожиданий — хотя ему не позволили, но он тоже мог не позволить боярам убить себя. Остальные были еще хуже — они стали послушными слугами, если не рабами Порты, они продавали Валахию то османам, то венграм, они погибали от рук своих подданных, тех самых бояр, которых одно имя Влада заставляло дрожать… Он не ждал, пока его ударят в спину, он казнил всех, кто предал Хуньяди его отца и брата, он ни на миг не пожалел и не колебался — а другие становились покорными овцами на заклание, и он мог только презирать их за это.       Они были не потомками Дракона, а его тенями.       Хуже всего было то, что Влад понимал — несмотря на свое негодование, он оставит все, как есть. Он не вернется, как правитель, даже под чужим именем, не поднимет восстание, ничего не сделает, а будет просто наблюдать за тем, как гаснет его страна и его род — он уже умер, его нет, он не хотел больше в это ввязываться. И не мог; будь он один, может, не выдержал бы, но забрал сюда Хатидже не для того, чтобы она видела ужасы войны.       Он хотел просто жить здесь, в Поенари, как обычный богатый человек, неинтересный для государства.       Имел ли он право отстраняться, закрывая глаза, обладая великой силой, но не применяя ее?       Разве не ради Валахии он однажды принял эту силу, пожертвовав человечностью?       Застонав, Влад опустился в кресло и запустил пальцы в волосы. Имел он право или нет — все равно знал, что не будет вмешиваться.       Он умер много лет назад. Его больше не было.

1529 год, 6 января; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Спустя четыре дня нетопырь принес Владу новую весть — господарем стал некий Басараб V, который не был избран боярами, как принято по закону, а прибыл в страну в сопровождении войск никопольского паши, и власть его держалась на османских штыках, а не на поддержке народа. Валахия теряла независимость.       Почему-то Владу казалось, что долго Басараб V при власти не продержится.

***

1529 год, 18 января; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      После того, как Дракула сказал, что наступил Рамадан, каждую ночь Хатидже смотрела на небо, выискивая молодой месяц, и наконец увидела тонкий серебряный серп, зависший над заснеженными вершинами гор.       Утром она совершила специальную праздничную молитву, и на душе посветлело, но все-таки было грустно — тоска по дому усилилась. В Стамбуле в этот день не было тишины — с рассвета звучали голоса муэдзинов с минаретов, все шли в мечеть, после молитвы улицы наполнялись людьми, детским смехом, ароматом свежей выпечки и сладких фиников… В Топкапы накрывали огромные столы, женщины надевали свои самые лучшие наряды из тонкого шелка…       Здесь же не было ни мечетей, ни фиников, а если бы она и надела шелковое платье, то непременно бы замерзла.       — Доброе утро, госпожа! — Иляна держала в руках сложенный сверток ткани. Развернув его, Хатидже увидела кафтан из темно-зеленого бархата, украшенный золотой вышивкой. Изнутри он был простеган белым горностаевым мехом.       — Это… — султанша неверяще ощупала вышивку, подняв глаза на Иляну. — Это сшила ты?       — Мы с Анастасией и Мариуцей, — она гордо задрала носик. — Вам нравится?       — Очень, — Хатидже покачала головой. — Это прекрасно.       — Господарь хотел, чтобы мы сшили это для вас, — лукаво заулыбалась Иляна. — Думаю, он будет в восторге от вас в этом кафтане… хотя он всегда вами восхищается. Только я вам этого не говорила, — добавила она, сделав страшные глаза.       Хатидже усмехнулась, подумав, что на самом деле Иляна вряд ли боится, что господин узнает, что она о нем сплетничает.       Сюрпризы дня не закончились на кафтане — у входа в главный зал их с Иляной встретил Влад, и, чуть поклонившись Хатидже, сам ввел ее внутрь. Зал преобразился — на стенах висели гобелены, сотканные из зеленых и золотых нитей, повсюду стояли восковые свечи, а на столе — огромный жареный на вертеле барашек и сочная говядина, но не только. В серебряной вазе дымился плов, на небольших тарелках лежали манты и завернутые в блестящие виноградные листья долмы, на подносах — узорчатые ромбы пахлавы, щедро пропитанные медом, пропитанные розовой водой кубики рахат-лукума, алые зерна граната и сушеные инжиры. Всего было очень много, как и полагалось в Ид аль-Фитр.       — О-о, — только и смогла выговорить пораженная Хатидже: она не ожидала праздника, и тем более — тех сладостей, которые привыкла есть в этот день, так как в Валахии их попросту не было. — Влад, это…       Он спрятал улыбку: впервые она назвала его по настоящему имени — в Стамбуле обычно называла «Дан», в Валахии — обращалась просто на «ты».       — Это Ид аль-Фитр, — сказал он. — И это не все.       Очередным подарком стали серьги — изящные капли золота, украшенные изумрудами, которые мерцали, как зеленые огоньки, и казались живыми. Хатидже тихо ахнула. Взяв одну серьгу, Влад приподнял ее платок и осторожно прикрепил украшение к уху.       — Ты прекрасна, — шепнул он, чуть задевая губами мочку, и по всему ее телу пробежали знакомые мурашки. Забыв о том, что в зале они не одни, забыв обо всем, султанша подняла руку и коснулась его щеки. Если бы не шум со стороны стола, где сидели слуги, то не сдержалась бы, потянувшись за поцелуем.       — Спасибо, — сказала Хатидже. — Я никогда не думала, что самый радостный для меня Ид аль-Фитр будет вне дома.       Склонив голову, Влад прижался щекой к ее ладони.       — Я очень рад, — говорил он просто, но глаза блестели так, что звучали эти три слова красноречивее всех длинных витиеватых признаний. — Пойдем есть?       — Конечно! — просияла Хатидже. — И как только ты достал пахлаву? Гранаты? Все это?       Влад снова склонился у нее над ухом.       — Одна из способностей стригоев — летать. Очень быстро. Именно так я доставил сюда главное сокровище этого замка.       Хатидже почувствовала, что краснеет.       — Ты летал в Стамбул? — таким же шепотом спросила она.       Он кивнул, улыбаясь, как довольный мальчишка, который украл для своей возлюбленной розу из садов.       — Это были приятные вечерние прогулки.       Разнообразие чувств переполнило ее, и Хатидже все-таки не выдержала — шагнула к нему и обняла. Влад обхватил ее за плечи, слегка приподняв над землей, и поцеловал в макушку.       Только потом она подумала, что, возможно, того, что он умеет летать, стоило бы испугаться — и поняла, что не боится его. Если сначала опасалась, и не без повода, то теперь — нет. Страх ушел, осталось сочувствие, нежность, интерес и то, чему Хатидже не знала названия — или, скорее, знала, но пока боялась это принять.       Больше, чем того, что у него есть крылья.