23. Драгобете целует девушек

Птичка моя, счастье — это момент совпадения с самим собой.

Особенный путь есть у каждого из нас.

И каждый из нас особенный.

Нет второй такой, как ты.

© Эльчин Сафарли «Дом, в котором горит свет»

1530 год, февраль; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Постепенно природа начала просыпаться от зимнего сна. Снежный покров на склонах и в лесах потемнел и стал таять, влажный прохладный ветер пах талой землей и прелой листвой, с крутых склонов гор, озаренных солнцем, с журчанием стекали ручьи, а с деревьев срывались и падали вниз крупные капли, создавая мелодичный перезвон.       Ни Влад, ни Хатидже не говорили о случившемся — ни о его жажде, ни о том, что чуть не произошло между ними в морозную ночь. Он вел себя, как обычно, и она тоже решила, что так будет лучше. Когда располагала погода, они прогуливались по внутреннему двору замка — Влад шагал на расстоянии вытянутой руки, но иногда, когда тропа была скользкой, протягивал ей ладонь, их пальцы соприкасались и по ее телу пробегала дрожь. В дни, когда погода была особенно хорошей, он снова катал ее в упряжке по лесу. Когда наступил день ее рождения, Влад подарил ей флакон из обсидиана с ароматом теплой амбры, пряного сандала, лесного мха и горьковатого чабреца.       Валашский она уже знала идеально, все понимала и могла говорить на нем, но Дракула продолжал учить ее латыни и заодно султанша начала осваивать книжный язык. Во время занятий Влад сидел так близко, что Хатидже чувствовала тепло его тела и терпкий запах его одежды, а когда он наклонялся над книгой, чтобы указать ей на какое-то слово, и его волосы оказывались опасно близко к ее щеке, ее накрывало острое желание, которое лишь чудом удавалось сдерживать.       Он чувствовал это, султанша знала, но ни разу даже не дал понять, что чувствует — хотя она видела, как темнеют его глаза, когда он смотрит на нее, и понимала, что он хотел того же. Проще всего было согласиться стать его женой, но Хатидже все еще колебалась и не знала, может ли называть то, что чувствует к нему, любовью.       Она любила Ибрагима, а Ибрагим любил ее, и чем это закончилось? Их первый ребенок умер до рождения, второй — погиб в младенчестве, а Ибрагим растоптал ее чувства, утешая горе и уязвленное самолюбие в постели калфы. Хатидже была уверена в нем — она боялась, что им не позволят быть вместе обстоятельства, что брат и мать никогда не допустят ее брака с рабом, потом — что Ибрагим погибнет на войне или от яда из рук врагов.       Было так иронично, что в итоге он закончил жизненный путь от яда именно из ее рук.       Влад казался гораздо честнее, но что, если только казался?

***

1530 год, 24 февраля; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Небо было бездонным и кристально-чистым, а солнце — ярким и необычно теплым. Над окном Хатидже звонко чирикали птицы.       Вместо темной одежды, которую носила зимой, Иляна появилась в покоях султанши в платье, вышитом красными и белыми нитями. Ее волосы, которые с наступлением холодов она собирала в простой узел, теперь снова были заплетены в косы, а над ухом закреплен цветок.       — Сегодня Драгобете! — радостно выпалила служанка, не дожидаясь вопроса.       — Драгобете?       — День, когда приходит весна. Птицы ищут себе пару и начинают вить гнезда — слышите, как поют? — Иляна кивнула в сторону окна. — Днем в деревне устроят гулянье, а парни и девушки пойдут в лес искать подснежники, и если поцелуются — то всегда будут друг друга любить. Так и говорят: Драгобете целует девушек.       Хатидже подумала, что Иляну уже поцеловали — судя по блеску в ее глазах, румянцу и цветку, явно вплетенному в волосы не ее рукой, но спросила о другом:       — Значит, уже скоро станет тепло?       — Не совсем, в начале березня Баба Докия будет свои перины трясти. Так у нас говорят, когда теплеет, а потом снег идет. Но она их потрясет, да и перестанет, и холода совсем уйдут. Уже вон как солнечно, а сейчас лютый еще, не березень.       Совсем немного подумав и еще раз все взвесив, Хатидже решилась:       — Иляна, можно мне поговорить с тобой о чем-то?       Служанка опустилась на кровать рядом с ней.       — Конечно.       — Влад… — султанша сжала пальцы на ткани юбки. — Как ты думаешь, какой он человек?       Иляна тепло улыбнулась.       — Я не так хорошо его знаю, но его хорошо знает отец. Он мне рассказывал… когда он встретил господаря, тот был… — улыбка погасла и служанка печально покачала головой. — Он потерял душу. Не потому, что продал, нет. Он просто… потерял все. Семью, любимую женщину, власть. В нем осталась лишь ненависть и горе. Но даже когда ему было совсем плохо, он оставался истинным сыном Дракона и господарем Валахии, потому отец и верен ему, и всегда будет верен. Как и все мы.       — Так думает твой отец, — сказала Хатидже. — А ты?       — Мне кажется, — Иляна задумчиво посмотрела в окно, — он добрый. Когда я еще не знала его, только отец рассказал о нем, я думала, он будет страшным. Сын Дракона, стригой… мне казалось, у него огромные клыки, красные глаза, или что он просто выглядит… жутко. Как обычный человек, но жутко. Но когда я впервые его увидела, то он был уставшим и будто грустным. Зато когда он смотрит на вас — его лицо светлеет. Будто он смотрит на что-то священное… и я же была права. Травы в ваших руках утихомирили его боль от жажды, значит, он искренне вас любит.       Хатидже потерла покрасневшие щеки.       — Зимой он предложил мне стать его женой, — тихо сказала она. — А я… я не знаю. Не понимаю, что меня останавливает. Для своих родных я мертва, и я не хочу возвращаться в Стамбул. Если я соглашусь выйти замуж за Влада — он обещал, что останусь в своей вере. Он сказал, что я не буду ни в чем нуждаться, и я правда ни в чем не нуждаюсь… Он клялся честью своей крови, что не причинит мне вреда…       — Вы его любите? — спросила Иляна. Хатидже чуть вздрогнула.       «Разве не любовь заставляет проливаться дожди, разве не любовь превращает воду в облако, а облако в воду?»       «Любимая, султанша, ваш раб ослеплен вашим светом, спасенья нет…»       «Если бы я мог приложиться щекой к вашим рукам, усесться птицей на вашей груди, чтобы вы своим поцелуем оживили вашего усталого раба…»       Он так часто называл себя рабом, а когда она сказала, что его долг — служить Османской династии, а значит, и ей тоже, счел это оскорблением… либо нашел для себя самое удобное оправдание, чтобы не быть предателем, ложась в постель с Нигяр. Его кости должны были уже истлеть, но Хатидже все еще слышала его голос.       Иляна взяла ее за руки, и это помогло вынырнуть из воспоминаний.       — Вы говорили, что были замужем, — понимающе сказала она. — Поэтому, конечно, вы не уверены. Если вы пережили предательство, сложно открыться снова, и господарь понимает вас, как никто другой. Он будет ждать вашего решения… а еще он поклялся вам той клятвой, которая действительно нерушима. Стригой пьет чужую кровь, живет этим, но в его жилах течет и своя. Немного… поэтому та кровь, честь этой крови — самая драгоценная. Это и есть жизнь. Он никогда не обидит вас и знал, что говорил, когда клялся, и он дал вам нож, которым вы можете убить его, даже если нанесете легкое ранение. Я не могу знать, что он думает, но то, что я вижу, говорит мне, что вы для него более чем ценны.       Хатидже легко сжала пальцы Иляны в своих.       — Спасибо.

***

      Главный зал тоже преобразился к весне — теплый свет проникал сквозь тающий иней на стеклах, на столе играли солнечные зайчики, по деревянным балкам на потолке, покрытым причудливой резьбой, скользили золотые лучи. Даже пахло иначе — в воздухе витал не только аромат очага, дыма и сушеных трав, но и прохлада весны, смешивающаяся с запахами выпечки, меда и тлеющих в камине сосновых поленьев.       После завтрака, состоявшего из теплого хлеба, сыра, печеных яблок и парного молока, Хатидже, выйдя в коридор вместе с Владом, сказала:       — Давай пойдем в лес искать цветы?       Его глаза расширились — едва уловимо, но султанша успела заметить. Будто он не ожидал этого.       — Иляна рассказала тебе о Драгобете? — спросил Влад.       Со стороны двора раздался веселый смех слуг.       — Да. Мне кажется, это весело, и я хочу посмотреть на цветы, — султанша одарила его лукавой улыбкой. Он склонил голову, то ли шутливо кланяясь, то ли пряча взгляд.       — Конечно, я покажу тебе их.

***

      Все вокруг сияло так, словно весна уже наступила. Солнце озаряло каждую поляну и каждый склон, золотило ветви елей и согревало стволы сосен. Влажный сладковатый воздух кружил голову. Голоса людей и птиц сливались в единый зеленый шум.       Влад повел Хатидже дальше от чужого гомона, туда, где свет проникал с трудом, а снега было больше. Их шаги бесшумно тонули в подтаявшем снегу. Украдкой султанша взглянула на его профиль: высокие скулы, прямой нос, тонкие, плотно сжатые губы — с виду он был совершенно спокойным, если бы не легкое напряжение в линии челюсти.       Он был сильным, но упал перед ней на колени, не в состоянии держаться. Он был жестоким, но никто не говорил с ней так ласково. Он ненавидел османов, но устроил для нее Ид аль-Фитр. Он мог взять ее силой и мог взять, когда она сама этого хотела, но сдерживался ради ее чести — ради ее, султанша была уверена, что не ради своей, ибо мужчины могли нарушать законы, которые нельзя было нарушить женщине.       — Смотри, — сказал Влад, — подснежники.       Остановившись, он указал рукой туда, где на самой границе с еще не растаявшим сугробом из земли росли цветы — белоснежные, похожие на колокольчики бутоны на тонких стеблях.       — Такие красивые, — завороженно прошептала Хатидже; она видела множество цветов, все они были прекрасными, но… не настолько. В подснежниках словно таилась сама весна и сама жизнь, цветущая, несмотря на морозы.       Опустившись на одно колено, Влад сорвал цветок, и, так и не поднимаясь, протянул его султанше, глядя на нее с вопросом, скрытой мольбой и такой нежностью, что по ее телу в который раз пробежала волна жара. Взяв цветок, она поднесла его к губам — подснежник пах трепетно-сладко, едва уловимо, но очень приятно.       Дракула поднялся, обхватив ладонями ее руки, держащие цветок.       — Ты знаешь, что говорят о тех, что нашли в этот день подснежник?       Она кивнула.       — И знаю то, что Драгобете целует девушек.       — Хатидже… — глаза Влада знакомо потемнели. — До сих пор я не ставил тебе никаких условий, но… пожалуйста, не играй со мной. Ты же понимаешь, почему я не могу поцеловать тебя.       — Повтори, что ты говорил мне зимой, когда мы катались на санях, — Хатидже сжала пальцы на ткани его кафтана, притягивая ближе. — Повтори сейчас.       Влад медленно опустил голову, почти касаясь лбом ее лба.       — Стань моей женой, — низким голосом проговорил он, повторяя все, что было сказано тогда. — Тебе не придется менять свою веру. У тебя будет все, что ты пожелаешь. У тебя будет власть, и ты будешь свободна — я стану твоим мужем, но не господином, — и на полтона тише добавил, — Я люблю тебя.       — Да, — сказала Хатидже ему в губы. — Я тоже тебя люблю…       Вдруг оказалось, что так просто это сказать — то, что так долго боялась признать даже перед самой собой. Она полюбила его, возможно, еще в Стамбуле, когда знала, как Дана. Он привлекал ее загадочностью, он всегда приходил ей на помощь и он не стеснялся целовать ее руки. Тогда она не имела права даже думать о нем, как о мужчине, и все равно думала — а теперь он был ее. Будет ее.       Целиком и полностью ее.       — Я согласна, — добавила Хатидже, почти коснувшись его губ.       Влад подался вперед, ловя ее губы своими, обхватил ладонями ее лицо, и она ответила, крепче сжимая ткань кафтана у него на груди. Его, полностью его, наконец она будет его… он думал, что сделает ее своей наложницей и рабыней, но вместо этого сам готов был упасть к ее ногам, и падал прямо сейчас…       Или летел.