24. Душа моя

Обними меня, сожми в объятиях,

убереги от того, что вне тебя,

не отвечай на мою грусть словами «так бывает».

Лучше поцелуй и замри,

давай помолчим, соединившись губами.

© Эльчин Сафарли «Когда я вернусь, будь дома»

1530 год, апрель; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Платье Хатидже было из дорогого шелка глубокого алого цвета, длинное, с облегающим лифом и широкой, ниспадающей юбкой. По вороту и рукавам шла тонкая золотая нить. Платок — из тончайшего белого муслина, украшенный по краю изящной вышивкой. Иляна долго колдовала над волосами султанши — сначала тщательно собрала их волосы в высокий и тугой пучок на затылке, потом надела на Хатидже чепчик, а поверх него — белый муслиновый платок, создавая пышный тюрбан. К тюрбану она приколола длинный и широкий шарф из такого же белого муслина, а потом торжественно опустила на голову невесты золотую диадему, усыпанную мелкими рубинами. Ожерелье, серьги и браслеты Хатидже надела сама — все они были новыми, купленными Владом. Он не сказал, махр это или нет, но султанша думала, что махр.       Она понимала, что их никях не может быть обычным: в Валахии у нее не было родственника или опекуна, который стал бы вали, и хотя им мог стать кади, звать в Поенарь чужих людей из Османской империи… вряд ли это было безопасно. Только если эти люди не помнили бы после, где были и что делали; Влад предупредил Хатидже, что они будут зачарованы.       Предупредил и о том, что не примет ислам, хотя скажет зачарованным османам, что тоже является мусульманином. Это было не совсем по правилам, но требовать от него смены веры Хатидже не могла — тем более, зная, сколько боли ему причинили османы, и как он злился на брата, который в свое время сменил веру добровольно… или почти добровольно. Все-таки Влад был не совсем тем человеком, на которого распространялись религиозные правила и законы — он умер, вернулся из могилы, он был стригоем. Выходить замуж за него было грехом… но Хатидже понимала, что ей все равно.       Она будет верить в Аллаха, неважно, чьей станет женой.

***

      Главный зал освещало пламя сотен свечей в высоких канделябрах, отражаясь от потолочных балок и каменных стен. С момента, как Хатидже согласилась стать женой Влада, прошел месяц, весна полностью вступила в свои права и поэтому зал был украшен также свежими ветвями цветущих деревьев, и с запахом растопленного воска смешивался нежный аромат черемухи и дикой вишни.       На столах, которые отодвинули к стенам, чтобы расширить пространство, стояли блюда, достойные королевского пира: целиком запеченный барашек, тушеная в травах оленина, цыплята с шафраном и лимоном, жареная форель и копченый осетр, тончайшие лаваши, блюда из фасоли с толченым чесноком, брынза, любимая Хатидже пахлава с орехами и медом, халва, лукум, первая клубника и ранняя вишня, явно привезенные из Османской империи, где, в отличие от Валахии, уже появились. Также здесь были различные фруктовые шербеты, а над всем этим великолепием витал аромат шафрана, гвоздики и корицы.       В центре зала был расстелен роскошный ковер, на котором невесту ждали двое свидетелей и мулла, который также должен был выполнять и роль вали. У камина стоял Влад — когда Хатидже ступила в зал, то сразу увидела не сладости и не украшения, а его. Он был в простом черном кафтане из плотной шерсти, и в темной тюбетейке, вышитой серебряной нитью — это было непривычно, тюбетейка казалась чужеродной, султанша обычно видела его либо совсем без головного убора, либо, когда они выходили туда, где его видели люди — в шапке. Тюбетейка и шла ему, и нет. Она смягчала линии его скул и лба, делая взгляд более глубоким, но в то же время… это было не для него.       Хатидже подумала, что как только они останутся наедине, первое, что она с него снимет — эту тюбетейку, и в кончиках пальцев у нее закололо.       Подойдя к Владу, она встала напротив него, и мулла шагнул вперед.       — Мир вам, — произнес он на арабском, а затем перешел на османский. — Сегодня мы собрались, чтобы соединить две любящие души по законам Всевышнего.       Свидетели согласно закивали. Один из них, пузатый купец с добрым лицом, улыбнулся Хатидже, хотя, она была уверена — он был зачарован. Видимо, Влад не просто затмил их разум, а заставил видеть перед собой нечто иное или верить во что-то, что им внушил.       Мулла начал произносить необходимые слова из Корана, и в зале воцарилась полная тишина. Наконец он обратился к Владу:       — Являешься ли ты мусульманином, готовым взять эту женщину в жены по законам Аллаха?       Дракула не изменился в лице.       — Да, — сказал он.       Хатидже подумала, что даже это короткое «да» ему было трудно произнести. Неважно, что он не принимал ее веру на самом деле. Ей тоже было бы невыносимо сложно даже соврать, что она христианка, при том, что люди Книги никак не навредили ей.       Поверив жениху безоговорочно, мулла повернулся к невесте, и заговорил более мягко и почтительно:       — Хатидже-султан, согласны ли вы выйти замуж за этого мужчину по законам Аллаха?       Он назвал ее «Хатидже-султан»? Усилием воли скрыв удивление, она сказала:       — Да.       — Мы свидетельствуем! — радостным хором проговорили другие двое незнакомцев.       — Пусть ваша жизнь будет благословенна, — мулла вознес руки. — Пусть ваши души будут полны мира и любви. Отныне вы муж и жена по законам Аллаха.

***

      С этого дня Хатидже предстояло жить в покоях Влада. Ее отвела туда Иляна; после ужина Дракула провожал из Поенари гостей, которым заодно должен был стереть память.       Его комната была обставлена аскетично — ничего лишнего, лишь медвежья шкура на полу у камина, большой стол с картами и бумагами и широкое ложе. Удобное, мягкое, устланное тончайшими льняными простынями — не для него, для нее, как и шелковые подушки.       Платок мешал, стягивал голову и его хотелось поскорее снять, но Хатидже решила, что не станет просить об этом Иляну, и отпустила ее, как только служанка проводила ее к спальне мужа.       Мужа…       Это было очень… волнующе. Хатидже выходила замуж в третий раз, но впервые настолько волновалась. Впервые это волнение ничто не омрачало. Первый брак и браком не считался — Искендер-паша вел себя с ней, как почтительный родственник. О втором вспоминать не хотелось, но и тогда в душе султанши смятения было больше, чем счастья.       Она села на кровать, но когда дверь открылась — поднялась навстречу Владу. Он все еще был в кафтане и тюбетейке, и, когда приблизился к ней — Хатидже подняла руки, снимая убор с его головы, и его волосы рассыпались по плечам.       — Так тебе лучше, — сказала султанша, коснувшись его щеки. Он коротко рассмеялся, целуя ее ладонь.       — Да, так правда лучше.       Ей не пришлось просить или намекать — Влад сам принялся развязывать ее платок, снимая диадему и чепчик. Отложив их в сторону, он погладил ее щеки большими пальцами.       — Ты очень красивая, — голос стал глухим. Хатидже задрожала. — Всегда красивая, сегодня — особенно.       Она провела ладонями по его широким плечам, по рукавам кафтана, потянула за завязки и стащила одеяние с плеч. Ткань скользнула по его рукам и с шорохом упала на пол — Влад остался только в тонкой белой рубашке, которая обтягивала его мускулистую грудь. Отстранившись на мгновение, чтобы снять кафтан до конца, он прижал ее к себе — очень теплый, горячий, Хатидже грелась этим теплом и сгорала в нем же.       — Сними мое платье, — сказала она, просто чтобы что-то сказать.       Влад не торопился, развязывая шнуровку у нее на спине. Бережно расправил складки, чтобы не повредить ткань, и тяжелое от вышивки платье соскользнуло вниз, собираясь в алые волны у ее ног. Хатидже осталась в тонкой шелковой сорочке, но под его взглядом чувствовала себя полностью обнаженной. Медленно Дракула снял с нее и сорочку, и в его глазах полыхнуло искреннее восхищение — как говорила Иляна, так вправду можно смотреть лишь на что-то священное. На что-то самое ценное и желанное.       Она запустила руки под ткань его рубашки — мышцы на животе казались каменными. Влад замер, не шевелясь, но когда она потянула рубашку выше, послушно поднял руки, чтобы помочь. Его грудь была покрыта шрамами — один, над левым соском, выглядели как тонкие линии, другие были более короткими и глубокими. Самый большой пересекал грудь по диагонали, от плеча до ребер. Хатидже провела по следу кончиками пальцев. Влад вздрогнул, но не помешал ей, и она, наклонившись, поцеловала линию шрама над правым соском, потом ключицу, шею — все это время он не шевелился, но стоило ей коснуться губами уголка губ — поцеловал, притянув ближе, путаясь пальцами в ее волосах, и, не прекращая поцелуя, повел к кровати, опуская спиной на простыни.       Неужели правда, неужели наконец?       Хатидже затрясло от желания — казалось, ничего она так не хотела, как этого мужчину, и не сразу поняла, почему поцелуй вдруг прекратился. Влад отстранился, чтобы снять штаны, и тут же вернулся к ней, накрывая своим телом. Его твердый возбужденный член прижался к ее бедру.       — Хатидже…       Одно ее имя в ее устах звучало лучше, чем миллионы признаний. Губы обожгли шею, накрыли грудь, рука скользнула между ног. Хатидже выгнулась навстречу, запустила пальцы в жесткие волосы, сжимая пряди на грани с болью.       — Lubita mea, — хрипло прошептал Влад ей на ухо, переходя на валашский то ли намеренно, то ли неосознанно. Его пальцы медленно двигались внутри нее, дразня. Хатидже всхлипнула, подавшись бедрами навстречу.       — Viața mea, — Влад провел носом по ее ключицам, обхватил губами сосок, обвел языком вокруг. Не в силах больше терпеть, султанша обвила ногами его бедра, потянула за волосы, заставляя поднять голову и посмотреть ей в глаза. В его взгляде искрилась безуминка, в темных зрачках отражалось ее лицо, так же полыхающее желанием.       — Я хочу… — голос Хатидже сорвался.       Влад обхватил ее за талию, притянул ее к себе еще ближе, и медленно вошел. Она подалась навстречу, принимая его еще глубже, сжала пальцы у него на плечах, коротко застонав. Все еще невыносимо медленно толкнувшись внутрь, Влад накрыл ее губы очередным поцелуем, словно выпивая стон. Хатидже прикусила его за губу, повела ладонями ниже, с плеч на спину, оглаживая рельефные мышцы.       — Я так хочу тебя, — его бархатный голос обволакивал, как и жар его тела. — Я так люблю тебя…       Султанша требовательно захныкала, и Влад стал двигаться быстрее, глубже, ускоряясь с каждым толчком. Не только брал ее — сам отдавался ей: напрягался или вздрагивал от ее касаний, гортанно то ли рычал, то ли стонал, обнимал так крепко, будто она — единственное, что у него есть, и, когда она почти достигла пика, приподнялся на локтях, перекатываясь на спину так, что она оказалась сверху.       Волосы волнами упали на его лицо, пощекотали плечи. Хатидже замешкалась всего на секунду — приподнялась, выпрямилась, двигая бедрами. Снова погладила грудь, напряженный живот, обхватила ладонями лицо, разгладила складку между бровей, коснулась пальцами губ — Влад приоткрыл рот, ловя ее пальцы, подался вперед, придерживая ее: она оседлала его, но вел все равно он, направляя ее и себя — и снова не дал ей перейти грань, приподнял бедра и повернулся на бок, возвращая ее на спину. Оказавшись над ней, задвигался еще быстрее, вбивая ее в постель, вырывая из груди жаркие стоны.       — Влад…       Хатидже еще крепче обхватила его ногами, впилась ногтями в спину, сомкнула зубы на плече, оставляя след от поцелуя. Влад сделал еще несколько толчков и застыл, натянутый, как тетива лука — на лице отразилось что-то отчаянное, как будто он пытался сдержать нечто невероятно мощное. Хатидже всем телом ощутила, как он содрогнулся, внутри нее разлилось его горячее семя — и тут же по ее телу прошла дрожь самого сильного удовольствия.       — Sufletul meu, — прошептал Влад, прижавшись лбом к ее лбу. Он все еще был внутри нее, не спеша выходить. — Любовь моя, жизнь моя… Лишь в эту ночь я стал живым.