25. Опасное лето

Не верю в слепую любовь —

к человеку, дому, работе, стране, в целом к жизни.

Когда любишь, четко осознаешь все «за» и «против».

Все грани, нюансы, шрамы.

© Эльчин Сафарли «Дом, в котором горит свет»

1530 год, апрель; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Повернувшись во сне, Хатидже уткнулась носом в чье-то плечо. На ее собственное плечо легла теплая ладонь, бережно прижимая ближе, и первой мыслью, промелькнувшей в еще спящем сознании было — Ибрагим. Она медленно открыла глаза и реальность накрыла волной: рядом лежал Влад. Ибрагима не было, он остался давней привычкой, воспоминанием из прошлого, последним мужчиной, которого она допускала в свою постель.       — Доброе утро, — сказал Влад. Он не спал — смотрел на нее, и в его глазах отражалось что-то непонятное. То ли радость, то ли испуг.       — Доброе утро, — Хатидже потянулась к нему, и он, угадав ее желание, мягко поцеловал, погладил по спине, другую руку опустил на ее живот с каким-то особым благоговением. И смотрел так, что у нее внутри все перевернулось.       — Что-то случилось? — напряглась султанша.       — Да, — Влад чуть сильнее прижал ладонь чуть выше ее пупка. — Я не думал, что такое возможно… сразу. Хотя, конечно, это возможно… Душа моя, в тебе две жизни.       — Что? — непонимающе моргнула Хатидже.       — Ты беременна, — объяснил он.       Беременна?..       — Почему ты так думаешь? — неверяще переспросила султанша. — Мы же только этой ночью… — она смущенно покраснела. — Ты знаешь, что у меня никого не было. Не могло быть.       — Конечно, не было, — взяв ее руку, Влад поцеловал пальцы. — Это наш ребенок. Он появился в эту ночь. Ты еще не чувствуешь, но я… я очень хорошо чувствую его здесь, — он снова прижал ладонь к ее животу. Хатидже накрыла его руку своей, нахмурилась, пытаясь осознать: она беременна, у нее будет ребенок…       — Нет, — вырвалось у нее против воли. — Нет, я не хочу, я…       Она уже была беременна дважды и дважды же теряла детей, и что, если снова? Если она не смогла уберечь своих султанзаде в Стамбуле, где за ней присматривал весь дворец, то здесь, вдали от дома, в чужой незнакомой стране, которая к тому же стоит на грани войны… И даже если этот ребенок родится живым, то кем он будет, если его отец — стригой?       — Он не будет таким, как я, — Влад успокаивающе сжал пальцы Хатидже. — Стригой родится только если оба его родителя стригои. Ты человек, так что и ребенок будет человеком.       — Но если…       — С ним все будет хорошо, — Дракула не смог бы читать ее мысли, но султанше казалось, что читал, и это было проще, чем произнести свои сомнения вслух. — Я клянусь тебе, душа моя, с ним все будет хорошо, — он снова поднес ее руку к своим губам, осыпая поцелуями. — С ним и с тобой, клянусь честью своей крови.       «Честь этой крови — самая драгоценная. Это и есть жизнь», — говорила Иляна. У Хатидже снова сжалось все внутри от нежности — он так легко и просто уже не раз вручал ей свою жизнь… и она ему верила. К тому же, тот сон на Сынзиене… хотя Влад в том сне назвал ее чужим именем, она чувствовала, что он говорит о ней, и тот ребенок, которого пришло время кормить, тоже был ее сыном. Их сыном. Сны в ту ночь должны были быть вещими.       У нее были вещие сны, но редко приятные. Тот, в котором Ибрагим на коленях молился греческим идолам, а Нигяр держала на руках их сына — точно был сном, посланным шайтаном.       — Ты не хочешь, потому что боишься, или потому, что его отцом буду я? — спросил Влад.       — Что ты! — вздрогнула Хатидже, увидев, как изменились его глаза. — Ты здесь ни при чем, просто… я… — как можно было рассказать?       Влад привлек ее к себе, целуя в висок.       — Я знаю. Однажды я зачаровал тебя. Всего один раз, в Стамбуле. Когда рожала твоя калфа. Я думал, что она из Валахии и сочувствовал ей, а еще — хотел узнать о тебе больше. Ты не помнишь, я заставил тебя забыть… но именно тогда ты все мне рассказала. Я думал, ты скажешь, что ненавидишь соперницу, или что боишься, что ее ребенок станет угрозой репутации — твоей и Династии… и я спросил, что тебя терзает, а ты сказала… как есть. Ты была уставшей, твой муж был тяжело болен… я никогда не допущу того же. Никогда, Хатидже.       — Когда ты зачаровал меня, то сделал еще что-то? — она задумчиво сдвинула брови. — Кажется… после родов Нигяр я ни разу больше…       — Не слышала криков младенца? — продолжил Влад.       Султанша кивнула.       — До тех пор я часто слышала их… даже когда сожгла кроватку Мехмеда. Все равно… но с тех пор, как родила Нигяр, больше ни разу.       — Я сказал, чтобы ты не винила себя, — чуть тише признался он. — Что это был несчастный случай. Ты была под чарами и поверила мне… не забыла, что случилось, но тебе стало легче.       — Да, — растерянно прошептала Хатидже. — Стало. Но почему ты помог мне тогда? И раньше, когда нужно было осмотреть Нигяр? Ты рисовал мой портрет… рассказывал о Валахии… хотя ненавидишь османов. Почему ты не убил меня? Или Сулеймана? Или его детей?       — Я… — лицо Влада потемнело. — Я думал об этом. Сначала. Я мог убить в Топкапы кого угодно, и мне не помешала бы охрана у покоев. Если бы я убил Сулеймана, то, конечно, это ослабило бы Османскую империю. Тогда к власти пришел бы его сын, или же началась бы война между шехзаде. Это отвлекло бы османов от завоеваний, в частности, от Валахии. Но тогда свободу получила бы и Венгрия. Я не настолько ослеплен местью, чтобы уничтожить одного врага и тем самым помочь другому. Поэтому я решил, что оставлю султана в живых, но заберу у него то, что ему дорого. Тех, кто ему дорог — и мой выбор пал на тебя. Ты стала бы первой — так я тогда думал. Я приблизился к тебе… и очень быстро понял, что не хочу причинять тебе вред. А потом понял, что влюбился. Я никогда не любил так сильно.       — И все же ты забрал меня у Сулеймана, — сказала Хатидже, но без упрека. — Но я рада. Я тоже… никогда так сильно не любила.       Склонившись к ней, Влад оставил на ее губах короткий поцелуй.       — Пойдем завтракать, душа моя. Потом, если захочешь, можем прогуляться по саду, или я отведу тебя к горному водопаду, или в горы, туда, где крокусы и дикие тюльпаны стелются, подобно коврам… Или останемся в замке и я найду для тебя самые интересные тексты на латыни и книжном языке. Или пойдем в деревню…       — Давай сначала позавтракаем, — улыбнулась Хатидже. — А потом я подумаю.

***

1530 год, июнь; Валахия, Южные Карпаты, замок Поенарь

      Наступил новый праздник Сынзиене. Все вокруг купалось в золоте летнего солнца, медовом аромате диких цветов и нагретой солнцем сосновой смолы. Над лугами у подножия замка, поднимаясь от нагретой солнечными лучами земли, танцевало полупрозрачное марево. Каждый холм и низину покрывали цветы — ярко-желтые лютики, нежно-голубые колокольчики, белые ромашки и похожие на маленькие солнышки цветы сынзиене, над которыми мерно гудели пчелы.       Словно сама природа праздновала середину лета.       В отличие от прошлых беременностей, эта проходила удивительно легко — Хатидже почти не мучила ни слабость, ни тошнота, лишь платья, которые еще недавно сидели свободно, стали казаться теснее в талии, и она часто ощущала легкую сонливость в середине дня. Если, нося Мехмеда, она постоянно чувствовала себя нехорошо, и злилась, постоянно срываясь на Гюльфем, Нигяр, Ибрагима и всех, кто попадался ей под руку, то сейчас, к собственному удивлению, все еще ни разу ни на кого всерьез не рассердилась.       Зато изменились ее вкусы. Раньше Хатидже больше всего любила сладости, и валашские ей понравились так же сильно, как османские, если не сильнее: папанаши из творожного теста с ягодным джемом и сметаной, сладкая плацинда, печеные яблоки и груши с орехами и медом, засахаренные черника, малина, ежевика и сливы, медовуха и сладкие вина — недостатка во всем этом не было. Теперь же Хатидже больше всего хотелось мяса, и не просто хорошо прожаренной баранины, как подавали в Топкапы, а сочной дичи с острыми специями. Влад находил это забавным и трогательным, и сам жарил для нее мясо, что находила трогательным уже султанша.       Их ночи были полными нежности и страсти, и каждый раз Хатидже улетала на вершину блаженства. Влад будто знал, где прикасаться, как целовать, как вести себя, чтобы свести ее с ума, угадывал и запоминал, что ей больше всего нравится: его медленные поцелуи, то, как он шепчет ее имя, как сжимает ее бедра, и сама тоже запоминала: он любит ее стоны, то, как она оставляет следы на его коже, как касается его шрамов. Иногда они не ждали ночи, если желание накрывало с головой.       Хатидже была дочерью Османской династии, султаншей, и ей полагалось считать своим домом империю, где она родилась, но здесь, в Валахии, она чувствовала себя на своем месте — здесь, не там. Там у нее была роскошь, любовь матери и брата, но в то же время она постоянно ходила по лезвию ножа. Здесь у нее была роскошь — местная, особенная — любовь Влада и свобода, и, хотя она была хозяйкой Поенари, теперь уже по праву, это не налагало на нее никакой ответственности. Ничего не изменилось, кроме того, что теперь она спала в постели мужа.

***

      — Уйди, солнце, приди, луна, делай сынзиене добрыми, пусть их цветок растет, желтый, душистый, пусть его девы соберут и венки сплетут…       Знакомая Хатидже песня разливалась над деревней звонкими голосами девушек. Двери и ставни домов украшали венки из подмаренника, повсюду витал запах свежего хлеба и сладких пирогов, которые выносили из домов для общего праздничного стола, в центре деревни девушки, распустив длинные волосы, водили хороводы.       Вместе с Иляной султанша направилась в сторону леса, где росли самые крупные и душистые цветы. Постепенно пение девушек становилось тише, заглушалось птицами, шелестом листвы и звоном кузнечиков.       Иляна выглядела необычно грустно — улыбалась, но глаза оставались печальными и задумчивыми, и не щебетала так свободно, как обычно. Что у нее происходит с Драгошем, Хатидже могла только догадываться, но Иляна то казалась счастливой, то, наоборот — мрачнела и замолкала, и конюх то светился от радости, то ходил, как в воду опущенный.       — Драгош тебя обидел? — решила прямо спросить Хатидже. Иляна вспыхнула и потерла покрасневшие щеки.       — Нет, госпожа, нет, он не обидит. Он… — шепотом она добавила, — …он ко мне вчера посватался.       Султанша ахнула, прижав ладонь к губам.       — Посватался! Так почему же ты грустная?       — Я сказала, что не пойду за него, — Иляна обхватила себя руками за плечи. — А теперь жалко…       — Почему ты ему отказала? — удивилась Хатидже. — Мне кажется, он тебе нравится.       — Да, но… — служанка повела плечами, как от холода. — Не знаю. Мне не обязательно замуж идти. У меня отец есть, он мне и защитник, и хозяин, и не грозит ему умереть рано. Если и умрет, то дар свой колдовской мне передаст и быть мне тогда ведьмой… а ведьма и без мужа в доме проживет.       — Поэтому отказала? Жалко же тебе.       — Жалко, и знаю, что если сейчас найду его и скажу, что передумала — он обрадуется, будто и не обижался, — Иляна закусила губу. — Но как бы потом не пожалел ни он, ни я…       — Иди к нему прямо сейчас! — потребовала Хатидже, резко остановившись. Иляна вздрогнула от неожиданности.       — Как я вас одну тут оставлю?       — Погуляю одна, что такого? — небрежно отмахнулась султанша. — Не ночь и не вечер, не темно.       — Может, со мной в деревню вернетесь? — Иляна нерешительно сжала пальцы на вышитой юбке.       — Я хочу собрать цветы и сплести венок, — твердо заявила Хатидже. — Я могу сделать это сама, а ты иди к Драгошу и скажи, что любишь его, хватит уже его мучить и себя тоже.       Еще немного поколебавшись, Иляна склонила голову и так быстро исчезла, будто Шкелгим уже передал ей колдовской дар и научил растворяться в воздухе. Мысленно улыбнувшись тому, как забавно иногда ведет себя дочь волка, Хатидже ступила к поляне.

***

      Счастье было таким ярким, что Влад не мог в него поверить. Он боялся думать, что это временно, запрещал себе сомневаться, всеми силами оставался в настоящем, не заглядывая в будущее. Он был здесь и сейчас, с той, кого любил, и любовь эта тоже была невозможно сильной — говоря Хатидже, что никогда не чувствовал ничего похожего, он не врал. Он никогда больше ей не врал и не собирался. Он помнил Мирену, знал, что Хатидже помнит Ибрагима — нельзя забыть часть своей жизни, но все это было раньше. Хорошо или плохо, но давно.       Он старался радовать султаншу, как мог; ее хотелось оберегать, хотелось защищать, даже если она не нуждалась в заботе — заботиться. Зная, что она любит подарки, Влад дарил ей что-то при каждом удобном случае или даже без, а в день Сынзиене повод для этого был. И подарок был — только что мастер из деревни принес ему готовый заказ, деревянный гребень с тонкими зубцами, украшенный искусными узорами. Решив не ждать до вечера и вручить ей гребень прямо сейчас, Влад покинул замок.       Где Хатидже, он чувствовал по запаху: особенный, тонкий аромат розовой воды, жасмина и свежего горного ветра… и вдруг к нему добавились другие, мерзкие — дешевое вино, грязь и пот. Влад ускорил шаг.       Его жену окружили двое мужчин — небритые, в рванье, явно не из этих мест. Один сказал ей что-то, второй грубо схватил за руку — так, что она вскрикнула, попыталась вырваться, но не смогла. Ее толкнули к дереву, она потеряла равновесие и ударилась спиной, а тот, что схватил ее, потянул за ткань платья, и рукав с треском оторвался, обнажив плечо.       Да как они посмели?..       Хатидже осела на землю, потеряв равновесие. Тень метнулась к ее обидчикам, стала Владом — он сбил с ног того, что держал ее, раздался крик, а потом — звук, похожий на треск, и тело разбойника изогнулось под неестественным углом, а потом разорвалось пополам. На траву хлынула кровь, пачкая ее юбку. Второй завизжал, и Хатидже должна была зажмуриться, закрыть лицо руками. не смотреть, упасть в обморок от испуга — но в ее жилах текла горячая кровь Селима Явуза, и она смотрела, не отводя глаз.       Дракула обернулся к ней, и его глаза, полыхающие алыми огнями, снова стали обычными темно-серыми. Хатидже впервые видела его таким — он не был человеком в этот момент, и ей снова следовало испугаться, и она снова не ощутила страха. Опустившись рядом с ней, он крепко обнял ее, поднимая на руки, и зашептал:       — Ласточка моя, птичка моя, с тобой все хорошо?       Хатидже наконец поняла, что дрожит.       — Да, я…       — Ты не поранилась? — Влад ощупал ее спину. — Прости, что тебе пришлось это увидеть… и почему ты оказалась здесь одна?       Внутри вспыхнула злость на Иляну, но тут же погасла — что бы сделала Иляна, такая же, как Хатидже, хрупкая девушка, даже ниже ее ростом?       — Я не знала, что они… что здесь… может быть опасно, — Хатидже тонко всхлипнула. — Я сама отпустила Иляну… она не виновата…       — Тш-ш-ш, — Дракула покачал ее на руках, будто баюкая. — Конечно, она не виновата. Успокойся, душенька моя, я здесь, все хорошо, больше тебя никто не обидит…       Султанша тихо охнула, дотронувшись до живота. Угадав ее страх, Влад зашептал ей на ухо:       — И с ребенком все хорошо, я знаю, я вижу. С ним все в порядке. Он сильный, в нем кровь Османской династии и господарей Валахии… но лучше не отходи далеко от замка даже с Иляной, особенно в праздники, ладно? Хочешь пойти куда-то — зови меня.       — Хорошо, — сказала она, понемногу успокаиваясь. — А… что делать с…       — Шкелгим уберет, — коротко усмехнулся Влад. — Не беспокойся.       Прижав ее к себе еще крепче, он зашагал в сторону замка. Хатидже спрятала лицо у него на груди и закрыла глаза.       Девушки в деревне продолжали петь о солнце, луне и сынзиенеле.