29. Султанзаде из рода Басарабов-Дракулешти

Мне словно кто-то пообещал,

что впереди меня ждут рассветы, которых еще не встречала,

и закаты, которые не захочется забывать.

© Эльчин Сафарли «Расскажи мне о море»

1530 год, сентябрь; Валахия, Тырговиште

      Утреннее солнце озаряло зал, проникая сквозь высокие арочные окна. В отличие от Поенари, княжеский двор выглядел куда роскошнее: потолочные балки украшала резьба, между ними висели бронзовые светильники, пол устилали ковры с узорами в красных, охристых и синих тонах. По периметру зала стояли низкие скамьи и кресла с бархатными подушками. В центре — длинный стол, уставленный угощениями: фруктами, орехами, хлебом, кувшинами с вином и медовухой. На стенах красовались гобелены, вдоль окон — высокие вазы с астрами, барвинком и поздними розами. Над камином висел портрет Раду IV, того, который якобы был отцом Влада, а в углу — небольшой алтарь с иконой Богородицы, перед которой горела лампада.       Последнее для Хатидже было неприятно, но необходимо; она не просто находилась в самом центре православной страны — она была здесь хозяйкой. Влад и так значительно облегчил ей жизнь; она могла спокойно совершать намаз, не была обязана посещать службы в церкви и осенять себя крестным знамением, и их сын тоже не примет чужую веру. Сам Влад назвал себя мусульманином — пусть и перед зачарованными незнакомцами и до последней капли крови верными ему слугами, но назвал, и их союз был именно никяхом — только никяхом, без обрядов в стиле его веры. Хатидже знала, что ему было неприятно, но ради нее смирился, так что всего лишь присутствие рядом идолов султанша была согласна терпеть — она же не молилась этим идолам.       К тому же, на иконе была Марьям. Хатидже посмотрела на ее изображение — тонкое печальное и умиротворенное лицо. Мать читала Хатидже о ней еще в детстве: в Коране Марьям называли избранной среди женщин мира. Она родила пророка Ису без прикосновения мужчины, лишь по воле Аллаха, и была такой же великой, как Асия, Фатьма и Хадиджа — та, в чью честь назвали султаншу.       Мелания, напомнила она себе. Здесь и сейчас ее звали Мелания. Она ждала боярынь, стоя у окна, так, чтобы лучи солнца озаряли ее фигуру. Справа от нее было кресло, но Хатидже не спешила садиться — наоборот, выпрямляла спину, сложив руки на животе. Так было нужно, чтобы произвести хорошее первое впечатление: о ней наверняка уже составили множество слухов, и ей следовало показать, что ее не только необходимо уважать — что она достойна уважения.       Это не пугало — это было знакомо. В гареме это было ее буднями. Неважно, что она не выгрызала крохи внимания повелителя, будучи кровью от крови Династии, как и он — ей тоже приходилось лавировать в хитросплетениях интриг. Хотя она рисковала меньше, чем фаворитки, и не ставила на кон свою жизнь, но все-таки…       Первой в зал вошла Илинка Крайовешти, пожилая женщина в платье из темно-синего бархата. За ней — Анна Бузоэни в бордовой шерсти с золотой вышивкой.       Домника Флореску была в зеленом наряде с серебряным поясом, и кивнула господарыне с легкой улыбкой. Станка Кантакузино поправляла прядь волос, явно играя на публику.       Недавно овдовевшая Магдалина Мовилешти остановилась у алтаря, склонив голову перед иконой. Елена Чобану держалась прямо и гордо, и смотрела на Меланию открыто, но без улыбки, как Домника, зато Иоанна Дрэгичи, самая молодая из всех, уставилась на господарыню с искренним восхищением.       Руксандра Голеску держалась сдержанно, но Хатидже была уверена — эта боярыня заранее ее невзлюбила; с ее мужем Влад говорил совершенно непочтительно. София Раковицэ показалась султанше слишком печальной, а Мария Вэкэреску — слишком веселой: почти влетев в зал, она сразу зашепталась о чем-то с Иоанной, но под строгим взглядом Илинки замолчала.       Постепенно боярыни расселись по кругу — кто в креслах, кто на подушках у окна.       — Благодарю вас за то, что пришли, — произнесла Хатидже. — Хотя род Михаилешти исчез, но во мне течет его кровь, и я надеюсь, что буду достойна вашего доверия.       — Мы здесь, потому что должны быть, — сказала Илинка Крайовешти. — Ваш род велик, это правда, но не только кровь возвеличивает людей.       Кто бы говорил, мысленно фыркнула султанша.       Влад рассказал ей о Крайовешти и их влиянии на господарей — таком сильном, что несколько раз престол занимали представители этого рода. Также он был уверен, что Крайовешти замешаны в убийстве Басараба V, ибо Мойзе был их ставленником, более того — в конце зимы он женился на Тудоре Крайовешти, дочери Илинки, поэтому естественно, что появление другого господаря не порадовало боярыню, особенно потому, что Тудора не успела забеременеть, и у Мойзе не осталось даже наследника. Жена же нового господаря носила в себе и его дитя.       — Конечно, — спокойно сказала Хатидже. — Истинное величие проявляется в поступках и в верности. Крайовешти не раз помогали Валахии в трудные времена… Позвольте мне выразить соболезнования насчет гибели господаря Мойзе. Для вашей дочери это тяжкая утрата.       — Благодарю, господарыня, — Илинка совершенно не испытывала благодарности, Хатидже это видела. — Утрата тяжка, но моя дочь достаточно сильна духом, чтобы ее пережить.       — Поэтому она ушла в монастырь? — сказала Станка, чуть приподняв бровь. — Чтобы укрепить там свой дух? Бедняжка Тудора, муж покинул ее, не оставив даже памяти о себе в ее чреве.       Илинка сжала губы. Хатидже сделала мысленную пометку: Кантакузино явно не на стороне Крайовешти.       — Вдовы уходят в монастырь, чтобы скорбеть, — сказала Анна. — Потерять мужа может быть очень больно. Ты просто не знаешь, Станка: у тебя же нет мужа.       Станка вспыхнула.       — Не обязательно уходить от мира к Господу, чтобы оплакивать ушедших, — тихо произнесла Магдалина. — Видит Бог, каждый день я вспоминаю мужа, но вряд ли муж мой был бы рад видеть меня запертой в монастырских стенах.       — Довольно обсуждать чужое горе, — вмешалась Домника. — Мойзе погиб в бою, Царствие ему Небесное. Он был господарем, но отныне наш господарь — Влад.       — Это так красиво… — протянула Иоанна. — Я имею в виду… Когда вас спасли, господарыня, вы жили там же, где и он… Как будто сама судьба соединила вас.       — Да, — Хатидже тепло улыбнулась ей. — Это правда. Нас соединила судьба, — так было на самом деле; знала бы только эта милая юная боярыня, что провидение свело их с Владом вовсе не в поместье Бранковеску, а в Топкапы.       — Он вырос в Валахии, хотя и не при дворе, — проговорила Елена. — Странно, что он так умело раздает приказы.       — Почему нет? — возразила Мария. — Бранковеску хотели, чтобы он стал господарем, и он учился им быть.       — Он хорошо научился показывать верность Порте, — фыркнула Руксандра.       — Разве это не делает его истинным правителем нашей земли? — вскинула бровь Домника. — К сожалению, нам необходимо подстраиваться под волю султана.       — Если истинный правитель подстраивается под другого, то кто же тогда правит нами — господарь или султан? — печально спросила Станка.       — Господарь, — отрезала Илинка, выпрямив спину. — Султан — далеко, господарь — здесь. Раду, Мойзе, Влад… кто бы ни занимал престол, правит он, а не султан.       Вот как, подумала Хатидже, значит, Крайовешти либо сдались, признав, что лучше свой правитель, чем османский ставленник, либо у них есть на примете другой вариант. Голеску однозначно не союзники, и вряд ли потому, что Влад недостаточно вежливо разговаривал со Станом. Вэкэрэску, судя по Марии — нейтральны. Флореску — скорее лояльны.       Насчет Дрэгичи и Кантакузино у нее уверенности не было — и Иоанна, и Станка выражали свое личное мнение слишком ярко, и оно могло отличаться от мнения их мужей, отцов и братьев.       Все равно Влад не доверял никому из них, и Хатидже знала — она тоже не будет; но они ее удивляли. Каждая из них. В Топкапы султана не обсуждали даже в гареме — или особенно в гареме. Если говорили, то, как правило, о том, с кем у него был хальвет, кто стал его фавориткой, кто родил наследника или может родить, но никак не о его правлении и тем более праве на трон. Об этом не рисковали бы заикнуться даже визири и паши в Диване, не то что женщины. Здесь же боярыни открыто спорили о политике, причем никто не боялся подать голос, даже молодые девушки. Седые волосы Илинки были поводом для уважения, но не мешали Иоанне, которой на вид едва исполнилось шестнадцать, свободно говорить в ее обществе и даже не коситься в ее сторону.       Говоря о Владе, боярыни, видимо, ждали реакции от его жены, но не дождались — Хатидже не возражала ни резко, ни мягко, просто молча слушала, и вскоре они сменили тему, заговорив о предстоящих браках: племянницу Бузоэни сватали в Молдавию, а сестру Чобану — к одному из трансильванских магнатов. Домника рассказала, что в усадьбе ее брата уродился очень сладкий виноград, и теперь он с женой не может решить, делать из него вино или сушить на зиму. До сих пор молчавшая София рассказала о празднике урожая в монастыре, где собираются испечь сотню лепешек и раздать их бедным.       Они ели орехи, ломтики айвы в меду, горячие лепешки с маком и сыром и пили настой из лепестков розы, а к вечеру подали легкое сливовое вино — Хатидже нельзя было его пить, но ей понравился запах, терпкий, с оттенком дыма, как будто в кубке была сама осень.

***

1530 год, октябрь-декабрь; Валахия, Тырговиште

      Шли последние сроки беременности. Вскоре Хатидже уже не могла двигаться так свободно, как раньше. При дворе шептались, что она родит мальчика, причем именно в день Димитрия. Ребенок толкался внутри, и если начинал толкаться, когда они с Владом были наедине, он обязательно касался ее живота ладонями и губами.       Боярыни начали приносить дары: вышитые пеленки, серебряные булавки, амулеты от сглаза. Хатидже принимала все с благодарностью, запоминая, кто и что дарит: они хотели не порадовать ее, а показать свою верность и тем самым укрепить позиции.

22 декабря 1530 года; Валахия, Тырговиште

      Наконец ее время пришло — тогда, когда на дворе стояла глубокая зима. В палатах господаря было тепло — печи топили с утра. Иляна распорядилась, чтобы в покоях господарыни не было лишнего света — только лампады, и, словно зная, приготовила все заранее: миски с теплой водой, чистые ткани, отвар из шалфея и розмарина. Влад не пришел — сейчас его присутствие было не нужно.       Роды начались в сумерках, когда наступала самая длинная ночь в году. В первый раз Хатидже рожала гораздо сложнее, сейчас все ощущалось проще: тело будто знало, как нужно. Боль приходила волнами, и так тоже было нужно. Иногда она кричала; боялась забыться и упомянуть имя Аллаха, но удавалось сдержаться, молясь Ему в мыслях.       Больше боли ее мучил страх: что, если с ребенком будет что-то не так? Мехмед чуть не умер, едва появившись на свет, лишь благодаря Хюррем его спасли… Ее первенец не смог родиться и даже не получил имени, она даже не была уверена, был ли это сын или дочь… Вдруг это потому, что она не способна иметь здоровых крепких детей? Влад говорил, что их дитя будет сильным, но он мог просто утешать ее… или и ее, и себя; он тоже терял детей.       Ребенок родился ближе к полуночи, разбив тишину на части громким криком. Его приняла Анастасия, обтерла, завернула в чистую ткань. Иляна обтерла взмокший лоб султанши, сделала большие глаза и сообщила:       — У вас мальчик!       Мальчик… Хатидже устало посмотрела на сверток в руках старшей служанки. Нужно было взять его самой, но… что, если она возьмет его и поймет, что с ним что-то не так?       — Он здоровый, — сказала Анастасия. — И красивый. Хотите посмотреть?       Конечно, она должна, она же его мать — но почему-то Хатидже затрясло. Ей пришлось напомнить себе, что она дочь Селима Явуза — это давно стало присказкой, чем-то, что помогало ей обрести силы, ибо она не была близка с отцом.       — Хочу, — сказала султанша, и Анастасия опустилась на край ложа рядом с ней, поднося сверток ближе. Протянув руки, Хатидже взяла сверток — теплый, тяжелый, пахнущий молоком. Ребенок открыл глаза, еще не видя, кто перед ним. У него была темные глаза, и, хотя цвет их мог измениться, султанша подумала, что не изменится, слишком оттенок был похож на цвет глаз Влада.       — Мирча, — сказала Хатидже, вспомнив свой сон, и осторожно коснулась кончиками пальцев его носика. Его брови едва заметно дрогнули и он тихо пискнул, отзываясь. Вправду абсолютно здоровый крепкий ребенок… он мог вырасти… он мог стать взрослым… у Хатидже на глазах выступили слезы.       — Мирча, — услышала она голос Влада. — Хорошее имя.       Подняв глаза, султанша увидела, что он улыбается. Она еще ни разу не видела у него такой улыбки — счастливой и растерянной, и восхищенной, и благоговейной. Сев на кровать рядом с ней, Влад поцеловал ее в висок.       — Ты в порядке?       Хатидже кивнула.       — И он? — Влад посмотрел на сына.       — Да, он тоже. Султанзаде, — с нежностью произнесла она. — Пусть он родился здесь… пусть он будет править Валахией однажды… Все равно он султанзаде и я хочу, чтобы однажды он это узнал.       — Он узнает, — пообещал Влад. — А еще я чувствую, что он будет очень похож на тебя. Это хорошо… он будет красивым.       — Ты тоже красивый, — возразила Хатидже.       — Я рад, что ты так думаешь, но уверен, что если бы Мирча мог выбирать, чью красоту унаследовать, он выбрал бы твою, — Влад еще раз поцеловал ее, но не в висок, а в макушку, и тихо добавил, — Спасибо, душа моя. Ты давно сделала меня живым, но теперь ты сделала меня бессмертным.