30. Мэрцишор

Есть люди уютные, как дом.

Обнимаешь их — и понимаешь: я дома.

© Эльчин Сафарли «Если бы ты знал»

24 января 1531 года; Валахия, Тырговиште

      Ночь на Рождество была безветренной. За пределами княжеского двора, где не ходили люди, снег лежал ровно, как полотно, и лунный свет озарял его серебром. Где-то в глубине леса закричала сова.       Иляна остановилась у сугроба. Гадание на прошлый святвечер не давало ей покоя: нагадала себе вдовью долю, а замуж вышла. Драгошу ничего не сказала, никому ничего не сказала, но со Шкелгимом поделилась. Думала, он будет ее ругать, а он сказал: нагадала себе плохую судьбу, ну так и что же? Перегадай.       И правда, это же было так просто — но ей было страшно. В тот раз не было, а сейчас было.       За стенами княжеского двора праздновали: Иляна слышала пение, звон посуды, смех. Собаки молчали.       Хватит бояться, приказала она себе, вынимая из-за пояса нож.       — Черт, ответь, не молчи, черт, ответь, подскажи, что за муж мне попадется: после свадьбы смеяться или плакать придется? — за каждым словом она оставляла удар лезвием по сугробу. Закончила — и прислушалась к тишине. Даже шум празднества словно затих, лишь где-то вдалеке потрескивали деревья.       А вдруг собаки завоют?       Иляна напряженно вслушивалась в ночь, сжимая рукоять ножа так, что побелели костяшки. Было тихо… и вдруг где-то сбоку, ближе к конюшням, залаяла собака — весело, с повизгиванием. Другая ответила ей, и звук покатился по двору.       Они не выли. Иляна чуть не расплакалась от облегчения, ни капли не сомневаясь, что гадание верное — в первый раз, может, тоже было верным, но она попробовала снова и все изменилось, и не быть ей вдовой, и с Драгошем все будет хорошо…       — Спасибо, — сказала Иляна звездам, прежде чем стереть следы от ножа на снегу. Перекрестилась и бегом поспешила в тепло.

***

1531 год; январь-февраль; Валахия, Тырговиште

      У Хатидже было молоко, но все равно ее ребенку полагалось иметь кормилицу. Она немного волновалась: подпускать к себе чужого человека настолько близко было страшно, но Параскеву привел Шкелгим, и, узнав это, Хатидже успокоилась. Параскева была крестьянкой, ее муж погиб на охоте, а ребенок родился мертвым, и она собиралась умереть — тогда Шкелгим и нашел ее. Она не была такой веселой и умной, как Иляна, и не такой красивой — Хатидже назвала бы ее простушкой: невысокая, чересчур широкоплечая для женщины, с грубыми натруженными от стирки и работы в поле руками, круглолицая, русоволосая. Она всегда заплетала простую косу и повязывала темным платок. Глаза у нее были светлые, будто выцветшие на солнце. Она двигалась осторожно, будто боялась что-то задеть, и когда говорила с Хатидже, всегда склоняла голову. Зато она была доброй и делала все, что ей велели: кормила Мирчу, пела ему простые песни, укачивала, меняла пеленки, сидела у колыбели, пока Хатидже спала, а когда ребенок плакал, шептала какие-то заговоры. Сначала султанше не понравились ее шептания, и она хотела приказать прекратить, но Мирча, слушая ее, переставал плакать, и Хатидже решила — если помогает, то это не что-то от шайтана.       Через неделю после рождения Мирчи, после празднования Рождества, Влад устроил великий пир в честь сына и наследника. Собрались все бояре, воеводы, старейшины, даже купцы. Они приносили дары: мечи, книги, золотые монеты, вышитые пеленки, резные кресты. Столы ломились от яств: жареных кабанов, говядины с чесноком, рыбы из Дуная и пирогов с орехами. Вино текло рекой, музыканты играли веселые песни, и никто из присутствующих до самого последнего слуги не сомневался: сын господаря будет крещен.       На самом деле он остался некрещеным. Когда-то Влада оскорбило бы это, когда-то он не смог бы принять, что его сын не примет крещение и не будет защищен Богом, но теперь это не имело для него никакого значения. Его сын был ребенком стригоя, а значит, вряд ли Бог хотел принять его под защиту. Обижать Хатидже Влад тем более не хотел, так что решил, что если сын будет под покровительством ее Аллаха — пусть так.       Главное, что он был.

***

      Пир закончился поздно. Последние кубки опустели, факелы догорали, смех бояр растворился в зимней тишине.       В покоях господарыни было тепло, пахло розовой водой и молоком. Пол устилали восточные ковры: Влад знал, что они понравились бы ей, и специально заказал лучшие. Пламя свечей отражалось в полированных чашах и бронзовых лампах, расставленных вдоль стен.       Параскева и Иляна сидели у колыбели, но когда господарь вошел, тут же испарились, оставив их одних. Влад опустился прямо на пол у кресла Хатидже, опустив голову ей на колени. Она погладила его по волосам.       — Ты устал?       — Немного. Терпеть не могу все эти приемы, — он коротко усмехнулся. — Было бы проще казнить их, чем улыбаться им.       — Разве все они против нас? — насторожилась Хатидже.       — Пока что все они за нас. На словах, по крайней мере. Они преподнесли Мирче богатые дары. От Флореску мы получили меч. Добротный, с серебряной гардой и гравировкой. От Дрэгичи — книгу в переплете из красного сафьяна. От Кантакузино — золотую чашу византийской работы, от Мовилешти — ткань из Константинополя, от Вэкэреску — старинный крест из монастырской сокровищницы, от Чобану — сундук с золотом и серебром, от Голеску — драгоценности, от Крайовешти — восточные сабли, от Бузоэни — ковры, а от Раковицэ — серебряный ларец с благовониями. Все они просто счастливы, что у господаря появился наследник.       — Представляю, — хмыкнула султанша.       — Не будем больше о них, — Влад поднял голову, глядя ей в глаза. — Я знаю, что когда рождается султанзаде, проводится церемония имянаречения.       — Да, — Хатидже посмотрела в сторону колыбели, где спал Мирча.       — Я не могу пригласить имама, — тихо сказал Влад. — Но я могу… исполнить церемонию частично, если хочешь. Дать ему имя… еще одно. То, которое мог бы носить султанзаде. Конечно, здесь никто не будет знать его… но будем знать мы. И он, когда вырастет.       Хатидже коснулась ладонью его щеки.       — Ты правда этого хочешь?       — Правда, — Влад прижал ее руку к своему лицу. — Я думаю, это было бы правильно. Но я не буду читать ничего из Корана.       — Конечно, не нужно. Просто дай ему имя, — улыбнулась она. — А потом мы дадим милостыню от его имени, и этого будет достаточно.       Поднявшись, Влад шагнул к колыбели и осторожно взял Мирчу на руки. Хатидже смотрела, не отводя глаз.       — Амир, — шепнул Влад на правое ушко ребенка. — Амир. Амир.       Он шевельнулся, сжал и разжал пальцы, губы дрогнули, будто он собирался что-то сказать.       — Услышал, — заулыбалась Хатидже.       Влад трижды повторил имя теперь уже на левое ушко Мирчи и опустил его назад в колыбель, поправив покрывало, в которое он был укутан.       — Услышал, — сказал он.       — Почему Амир? — спросила султанша. — Мне нравится, очень. Просто интересно.       — По-моему, это красиво, — Влад пожал плечами. — На арабском оно означает «повелитель».       Еще немного постояв у колыбели, он вернулся к Хатидже, снова опустившись у ее ног и подставляя голову под ее руки.       За окном медленно падал снег.

***

      Зима в Тырговиште стояла сухая и спокойная. Снег выпадал редко, но лежал долго — плотный и сероватый, как старая волчья шерсть. Влад проводил большую часть времени в библиотеке и в верхней зале, где принимал гонцов. Хатидже не выходила за пределы княжеского двора, но часто гуляла по галереям вместе с Иляной и Параскевой, завернувшись в меховую накидку. Мирча рос спокойно — много спал, хорошо ел и редко плакал, постепенно начал держать голову, следить глазами за светом и узнавать ее по голосу.       Понемногу снег начал таять. Утром стоял мороз, а к полудню начиналась капель. Наледь на крышах трескалась под солнцем, которое, хоть еще не грело, но появлялось из-за туч чаще.

1531 год; 1 марта; Валахия, Тырговиште

      Завершив молитву, Хатидже выпрямилась. Поначалу она боялась: молиться в Поенари было спокойнее, здесь ее пугало, что кто-то войдет — кто-то, кто не знает, кто она. Поначалу, потом привыкла, и совершала намаз, не думая ни о чем, кроме Аллаха.       Влад не мешал ей — спал, когда она просыпалась на рассвете, но чаще его не было в палатах и он приходил позже.       — Доброе утро, — как Хатидже и ожидала, он вошел, когда она свернула молитвенный коврик. Поднявшись навстречу, она поцеловала его; от Влада пахло снегом и немного дымом.       — Доброе утро.       — Сегодня Мэрцишор, — сказал он, вынимая из-за пояса круглую подвеску из светлого дерева с неглубокой резьбой по краю и знаком солнца в центре. Вместо цепочки было две нити — белая и красная, скрученные вместе, будто сплетенные в косу.       — Как красиво, — восхитилась Хатидже, рассматривая подарок. Она уже получала от Влада мэрцишор, и каждый раз это было так радостно, будто он приносил ей весну в ладонях.       — Давай завяжу, — предложил Дракула. Султанша протянула руку, и он закрепил мэрцишор у нее на запястье. Поднес ее руку к губам, поцеловал пальцы.       — Может, пройдемся немного? — спросил он. — Погода сегодня хорошая.       Во внутреннем дворе стояла тишина, как обычно ранним утром. У стен лежали старые сугробы, посеревшие, будто снег впитал в себя цвет камня. С ветвей деревьев стекали капли. Солнце освещало ставни на окнах и узкие проходы двора. Вдали за крепостной стеной виднелись склоны пологих холмов.       Двор просыпался медленно: изредка раздавался стук сапог охраны или короткий лай собаки. Птицы еще не пели, только перекликались.       — Я хотел поговорить с тобой о чем-то очень важном, — сказал Влад. — Я… понимаю, это может звучать ужасно, это может напугать тебя…       — Что случилось? — тут же испугалась Хатидже, хватая его за руку. — Что-то с моим братом?       — Нет, с твоей семьей все в порядке, — быстро ответил он. — Я о другом. Понимаешь… я давно думаю об этом, и… черт, — Влад провел ладонью по лицу. — Прости, душа моя, это слишком сложно. Не знаю, как сказать.       — Скажи как есть, — нахмурилась султанша. Влад посмотрел ей в глаза, собираясь с силами.       — Ты человек, — сказал он. — Это значит, что ты хрупкая, и… — он помолчал, — смертная. Я боюсь потерять тебя. Я хотел бы провести с тобой вечность. Если ты захочешь.       — Ты имеешь в виду?.. — вздрогнула Хатидже.       — Да. Ты можешь стать стригоем. Ты будешь бессмертной и вечно останешься такой, как сейчас. Ты будешь слышать и видеть лучше, чем люди… научишься летать…       — И буду должна пить кровь, — еле слышно сказала она. Влад кивнул.       — И будешь должна пить кровь. Человеческую.       Хатидже бросило в дрожь. Она думала о том, что могла бы стать такой, как Влад — ради него, но еще больше — ради себя, чтобы не меняться, не стареть, быть сильной и быть с ним всегда, но необходимость пить кровь пугала и вызывала отвращение. Это было мерзко… грязно… грешно… стоило ли бессмертие этого?       Мысль о том, что стоило, тоже ее пугала.       — Ты можешь не отвечать сейчас, — сказал Влад. — И если ты скажешь «нет», я не буду тебя заставлять.       — Но я буду стареть, — медленно произнесла Хатидже. — А ты — нет.       Влад молча кивнул. Султаншу снова затрясло: она представила, как меняется, как стареет, как он остается неизменным — сейчас он выглядел старше, но пройдет двадцать лет, и в ее волосах появится седина, на лице — морщины, а он будет таким же. Наконец, она станет старухой, и что — он продолжит ложиться в постель со старухой? А если она умрет и не доживет до старости?       Кому еще выпадал такой удивительный шанс — жить вечно молодым?       Но пить кровь…       Хатидже закусила губу. Если бы она сказала, что не хочет стать стригоем, то соврала бы и Владу, и себе. Она хотела. Хотела быть бессмертной, вечной, прекрасной, хотела быть с ним, и если придется платить цену… за все приходится платить цену.       — Если я скажу, что согласна, то что будет с Мирчей? — спросила она.       — Ничего. Он вырастет, и когда станет взрослым, я предложу ему то же самое, что предлагаю сейчас тебе. Пока что он человек, и нельзя, чтобы он был другим. Потом — решит сам.       Солнце первого весеннего утра падало на его лицо, играло на волосах и ресницах. На высоких скулах лежали тени. Губы казались бледнее обычного. В серых глазах отражалось ожидание. Если он был чудовищем, то он был самым красивым чудовищем на свете.       — Я согласна, — сказала Хатидже. — Я не хочу думать. Мне кажется… я давно согласна.       Ее слова повисли в воздухе. Неверяще глядя на нее, Влад поднял руку и кончиками пальцев коснулся ее щеки — а потом наклонился и поцеловал.       Целуя его в ответ, Хатидже осознала — она чувствует себя дома.       В Османской империи, в Валахии, где угодно, с ним — она будет дома.