31. Весь этот мир

Однажды ты встретишь человека,

из глаз которого на тебя будет смотреть Бог.

© Эльчин Сафарли «Когда я вернусь, будь дома»

1531 год, май; Валахия, Тырговиште

      Хатидже думала, что Влад предложит ей перевоплощение в тот же день, но он не спешил — то ли давал ей время передумать, то ли это должно было быть приурочено к особой дате или фазе луны. Она не спрашивала, когда. Она просто жила — качала на руках Мирчу, болтала с Иляной, принимала боярынь, вышивала, ездила с Владом на конные прогулки и училась править. То, что она женщина, для ее мужа не имело значения.       Во время заседаний боярского совета или суда она присутствовала там, где ее никто не видел — Влад специально устроил удобную нишу, где султанша пряталась, слыша и видя все, как ее брат-повелитель в Диване. Он обсуждал с ней все, делился сложными дилеммами, оспаривал ее решения, заставляя мыслить на три шага вперед и видеть неочевидные последствия, раскрывал перед ней весь арсенал правителя: от щедрости и хитрости до безжалостности, объясняя, когда какой инструмент применять, и рассказывал истории из прошлого. Более того, он мог поручить ей разобрать мелкую тяжбу между купцами или принять решение о награде для кого-то из слуг, всегда спрашивал ее мнение перед тем, как принять важное решение, и часто прислушивался к ней.       В Стамбуле она была красивой вещью, не более. Любимой, драгоценной, благословенной Аллахом, но вещью в руках мужчин, и даже помыслить не могла, что с ней будут однажды говорить, как с равной.

***

      Весна близилась к лету, и холмы вокруг Тырговиште утонули в зелени и цветах. Белые облака черемухи сменились сиреневыми гроздьями, а по ночам воздух благоухал жасмином и свежестью.       После ужина, когда слуги убрали со стола, Влад подошел к окну. За крышами боярских хором извивалась Яломица, за ней теснились дома посада, а дальше начинались холмы, покрытые густым лесом, и, теряясь в лиловой дымке наступающей ночи, поднимались первые ступени Карпат.       — Природа празднует свое самое прекрасное время, — сказал он. — Наверное, я впервые по-настоящему ждал весны.       — Ждал? — улыбнулась Хатидже.       — Да, — Влад обернулся к ней. — Когда мир станет самым красивым и эта красота будет достойна тебя. Если на то все еще твоя воля… хочешь, это произойдет сегодня?       — Сегодня?       Вдруг она испугалась, несмотря на радость, осознав, что понятия не имеет, как это будет происходить. Вряд ли это было бы опасно, но это могло быть больно или страшно, и хотя она не отказалась бы, даже если бы это правда было так, все равно по спине пробежали мурашки.       — Ты можешь подумать еще, — Влад склонил голову набок. — Просто сегодня будет прекрасная ночь.       — Нет, я хочу сегодня, — решительно заявила Хатидже. — Но это… как это случится?       Шагнув к ней, он опустился на одно колено у ее кресла, взяв ее руки в свои.       — Боли не будет. И ничего, что было бы от шайтана. Ты сама видела, что на меня никак не действует истиаза.       — Но ты рассказывал…       — Со мной все было иначе. Это была агония. Ты не в темнице, не ранена и не сломлена. Ты сильна, ты любима, и я… — он сделал паузу, — я не Штефан. Моя кровь знает тебя, и не будет чужеродным ядом.       — Тогда нужно провести ритуал? — тихо спросила она.       — Нет. Не нужно даже говорить особых слов. Но кровь ты выпьешь.       — Твою? — встрепенулась Хатидже.       — Так это и происходит. Ты принимаешь кровь стригоя, и она становится твоей, и ты становишься… такой же. Ты ненадолго заснешь, а проснешься уже другой.       — Хорошо, — с облегчением кивнула султанша.

***

      Для всех господарь и господарыня ушли на прогулку — и это на самом деле было так. Влад держал ее за руку, пока они шли в сторону холмов, залитых багрянцем угасающего дня, по тропинке, скрытой молодыми папоротниками, мимо цветущих кизилов, чьи розовые лепестки казались призрачными в весенних сумерках.       Он привел Хатидже на маленькую поляну, спрятанную в чаще леса. Вечер пах тимьяном, земля между корнями вековых дубов была усыпана нежными белыми колокольчиками ландышей, меж них алели дикие пионы, где-то в траве мелькали лиловые свечи ятрышника. Последние лучи солнца пробивались сквозь кружевную листву.       Сняв свой плащ, Влад постелил его под яблоней. Сел, прислонившись спиной к стволу, и Хатидже опустилась рядом с ним, поджав под себя ноги.       — И золото, и жемчуг, и лилеи, и розы — все, что вам весна дала… — задумчиво проговорил Дракула. — Смотри, как расцвела сирень — как фиолетовый дым, и как под ней ковром стелется барвинок… А на опушке уже зажглись первые огни иван-чая.       — Когда ты меня превратишь? — нетерпеливо спросила Хатидже. — Нужно дождаться какого-то часа?       — Нет, — он негромко рассмеялся. — Не нужно.       — Тогда что нужно?       Влад расстегнул кожаную сумку на поясе и вынул оттуда темный кубок и узкий кинжал в простых ножнах.       — Только это. Ты уже готова?       — Да, — Хатидже поняла, что больше не боится — все волнение сменилось азартным предвкушением.       — Что ж, тогда… Смотри на меня.       — Так надо? — заинтересовалась она.       — Нет, душа моя, никакой магии, — усмехнулся Влад. — Твоей династии же не следует видеть кровопролитие?       Хатидже только сейчас вспомнила, что нельзя, и смутилась от того, что забыла, но не подала виду, останавливая взгляд на его лице. Краем глаза она заметила движение рук и услышала, как на дно чаши льется кровь. Если ему было больно, он сдерживался, а может, боли и не было, потому что Влад оставался спокойным и сосредоточенным.       — Держи, — он протянул ей бокал. — Выпей все.       Это харам, подумала Хатидже. В Коране запрещено употреблять в пищу любую кровь, это нечто нечистое… но она взяла бокал и поднесла к губам. Если Влада, который пил кровь не один десяток лет, не отпугивали слова против шайтана…       От первого глотка ей стало противно — густая жидкость обожгла горло медной горечью и солью, и она чуть не поперхнулась, но заставила себя сделать еще один глоток, и тогда вкус изменился. Горечь исчезла, и по жилам разлилась волна теплого пряного нектара, в котором угадывалось все, что она когда-либо любила: сладость гранатового шербета, терпкость выдержанного вина, глубина дикого меда… Каждый глоток был похож на глоток самой силы и вечности, пьянил чистейшим восторгом, пробуждая в теле легкость и ликование.       Хатидже пила жизнь, могущество и величие. В зрачках Влада отражалось ее лицо.       — Вот так, — сказал он, наблюдая за ней. — Чувствуешь?       Все вокруг закружилось каруселью. Кубок выпал из пальцев. Сильные руки подхватили ее, прижали к груди, и последнее, что она услышала перед тем, как наступила темнота, был полный нежности голос:       — Спи, моя королева. Когда ты проснешься, мир будет принадлежать тебе.

***

      Хатидже пришла в себя на той же поляне, в объятиях Влада. Солнце уже зашло за горизонт, небо потемнело, но ночь лишь начиналась, и, стоило ей подумать, что времени прошло немного, и что боли нет, как все мысли исчезли.       Запахов было тысячи, и все одновременно, все четкие и раздельные: сладость яблоневого цвета, пыльная горечь тимьяна, влажная сырость грибов под корягой, тонкая металлическая нить далекого ручья… Хатидже услышала, как растет трава, тихий пир ночных бабочек над цветами и шорох крошечных лапок муравья. Ткань плаща ощущалась состоящей из миллиардов отдельных волокон. Ветер, который раньше она только чувствовала кожей, теперь был вихрем из невидимых потоков.       Меньше всего это походило на смерть.       Хатидже открыла глаза — и ночь раскрылась перед ней океаном из миллиардов оттенков черного, серого и серебряного. Она видела узоры коры на каждом дереве, прожилки на каждом лепестке, и каждую пылинку в воздухе.       Влад держал ее за плечи, как всегда — теплый, но теперь она острее чувствовала и его. Все его тело, его запах — кожи, лошади, древесной смолы и чего-то неуловимо острого.       — Добро пожаловать, — сказал он, — господарыня.       Хатидже вскинула голову к небу и ахнула — небо стало бездной. Млечный Путь был кипящим водопадом из алмазной пыли, где можно было разглядеть отдельные звездные скопления и туманности, Большая Медведица висела над северным горизонтом, и ее семь главных звезд горели каждая своим оттенком: от холодного бело-голубого до почти оранжевого. Чуть выше сиял Арктур в созвездии Волопаса — крошечный ослепительный диск, от которого словно исходила легкая дрожь. На востоке над темным гребнем леса поднимался Лев, и Регул мерцал яростным голубовато-белым огнем, а очертания самого созвездия складывались в ясный профиль царственного зверя.       — Красиво? — спросил Влад.       Она посмотрела на него, замирая — морщины у глаз и рта выглядели как иероглифы, высеченные самым искусным мастером, глаза сияли расплавленным обсидианом с вкраплениями золота… и он видел ее такой же красивой? Всегда видел?       С губ Хатидже слетел громкий торжествующий смех и она сама удивилась его звучанию — рокот далекой грозы и перезвон монет.       — Красиво! — воскликнула она. — Очень красиво! Все это! Звезды… цветы… я вижу все! Я все чувствую! О Аллах!.. — и замерла, внутренне сжимаясь. Это был грех — пить кровь, лишаться человеческой сущности, радоваться этому, и она внутренне сжалась, ожидая, что небеса разверзнутся, что ее новое тело воспылает огнем и благодать покинет ее навсегда… но ничего не произошло. Ни молнии, ни грома, душа осталась нетронутой, а разум — ясным.       — Я тоже боялся, — сказал Влад. — Я верил, что гнев Господень испепелит меня за то, что я вкусил от запретного, и я провел ночь в часовне, ожидая, что крест на стене опалит меня, а святая вода — прожжет плоть… но ничего этого не случилось. Чаша для причастия не расплавилась в моих руках. Возможно, та сила, что движет мирами, судит нас не за то, что мы делаем, а за то, ради чего. Ты не совершила это из гордыни или жажды крови. Иначе ты испепелила бы меня призывом к Аллаху.       Хатидже прикрыла глаза — он был прав, и ей уже не хотелось думать о каре. Грехов на ее душе хватало, она устала от них, она приняла их и смирилась, и пусть потом ее ждет Джаханнам, здесь и сейчас у нее была эта ночь, этот мир и этот мужчина.       — Sufletul meu? — позвал ее Влад, и, открыв глаза, она поцеловала его — это казалось самым естественным. Самым правильным. Хатидже чувствовала каждое движение губ, покалывание бороды, тепло пальцев на своих щеках — и все, что было вокруг, звуки, запахи, краски…       — Так будет всегда? — спросила она в поцелуй.       — Да, но потом ты сможешь это контролировать, — ответил он так же ей в губы. — Без усилий. Ты же можешь, например, обращать внимание только на то, что говорят рядом с тобой, при этом замечая шум на улице.       Хатидже отстранилась, вскочив на ноги, и Влад тут же поднялся следом, готовый поддержать, если она упадет, но она не упала.       — Что еще? Что еще я могу? Летать? Я смогу летать? Зачаровывать? Говорить с нетопырями?       — Не все сразу, — он с улыбкой покачал головой. — Не за одну ночь. У тебя есть вечность, чтобы все это узнать, а пока тебе нужно научиться… новому восприятию.       В воздухе появился новый, доселе незнакомый аромат, и Хатидже поняла, что этот дивный запах исходил от Влада, от едва затянувшейся царапины на его руке. В горле пересохло, будто она не пила неделями, она шагнула вперед, не осознавая, что делает, зная лишь, чего хочет.       Влад поднес свою ладонь к ее губам. Капли его крови сверкали на коже в лунном свете.       — Пей, Хатидже. Моя кровь — твоя по праву. Только кровь того, кто обратил тебя, может утолить первую жажду полностью и дать тебе покой.       Схватив его за руку, Хатидже впилась клыками в рану, втягивая кровь — ту самую невозможно вкусную, сладкую, пьянящую, она никогда не пробовала ничего лучше. Влад обнял ее другой рукой и коснулся губами виска.       — Пей, душа моя…       — Мне кажется, я могу выпить тебя всего, — призналась она, с усилием заставляя себя оторваться, и, откинув голову, оценивающе скользнула по нему взглядом. — И кто теперь сможет остановить меня, господарь?       Влад с восхищением рассмеялся, широко раскинув руки.       — Попробуй. Ты насытишься гораздо раньше, чем успеешь всерьез мне навредить.       Он не успел договорить — Хатидже рванулась вперед, обхватив его руками за шею, и Влад, застигнутый врасплох — или просто позволивший этому случиться — рухнул на спину в высокую траву. Ее волосы занавесом упали на его лицо.       — Я могу даже так! — весело расхохоталась Хатидже.       — Ты можешь все, — Влад отвел мешающую прядь с ее щеки.       Он всегда знал, что она молода, но привык видеть перед собой Хатидже-султан, вынужденную носить маску достоинства и сдержанности, влюбился в ее гордость, силу и печаль, но лишь сейчас осознал, насколько она юная. Его королева, жемчужина Топкапы, дикая яломиште, хищная и прекрасная…       — Может, я всегда буду пить только твою кровь? — Хатидже провела носом по его шее. — Не хочу другую.       Обняв ее за талию, Влад привлек султаншу ближе к себе.       — И я не хочу, чтобы ты пила другую, так что если таково твое желание, госпожа…       Хатидже вдруг подняла голову, прислушиваясь.       — Там… там звенит роса. Падает с листьев папоротника. И корни шевелятся… и мыши под землей… Ты же тоже это слышишь? О, ну конечно! Ты всегда это слышал!       — Если прислушивался, — уточнил Влад.       — И ты все чувствовал!.. И видел меня… — она смущенно закусила губу.       — Идеальной, — договорил он. — Какой ты и являешься.       — И нарисовал меня такой!       — Что ты, простой кистью это совершенство передать невозможно.       — А зимой… В ту ночь, когда я замерзла… Ты чувствовал все это так же остро, как я сейчас чувствую тебя, и ты остановился, — Хатидже восхищенно распахнула глаза. — Ты сгорал, и все равно отпустил меня.       — Зато теперь не отпущу никогда, — уверенно сказал Влад.