32. Звуки, запахи, краски

Ты мое настоящее. Реальное, близкое, родное.

И неважно, принц ты или король, есть у тебя конь или нет.

Важно, что ты здесь. Со мной. И такой свой.

© Эльчин Сафарли «Я вернусь»

1531 год, май-июнь; Валахия, Тырговиште

      Сквозь плотные занавески пробивался свет утреннего солнца, и каждая пылинка, танцующая в лучах, была крошечным алмазом с четкими гранями. Воздух наполняло множество запахов: воск отполированной мебели, сладковатый аромат увядающих роз в вазе, дымок далекого камина, запах старого пергамента и Влада, который спал рядом, держа руку на ее талии.       Хатидже лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Шелк простыни под обнаженной спиной ощущался как миллиарды крошечных прохладных колечек. За стенами покоев просыпался Тырговиште, и она слышала… все. Она могла разобрать слова стражников у ворот. Слышала скрип колесницы на мостовой в городе, мышиный писк где-то глубоко в подвалах, далекий лай собаки…       Так много всего. Хатидже не выдержала и повернулась к Владу, утыкаясь носом в его грудь.       — Все очень громко? — услышала она над ухом сонный голос; он проснулся, лишь ощутив ее прикосновение, теперь султанша знала, насколько острое у него восприятие.       — Да, — пробормотала она. — Я слышу даже, как Иляна что-то напевает. Я слышу все! Как ты не сошел с ума от этого?       Влад положил руку ей на затылок, прижимая к себе крепче.       — Слушай мой голос и сосредоточься на нем, а остальное просто… пусть будет. Вдалеке. За окном, за стеной. Как шум дождя, пока ты слушаешь кого-то в комнате. Он есть, но он не мешает. Он просто есть, и когда ты захочешь послушать дождь, то прислушаешься к нему.       Сначала ничего не выходило. Влад успокаивающе перебирал ее волосы и не замолкал, рассказывая про пение деревенских девушек («ты же говорила с Иляной и слышала их, но слушала Иляну»), про гром, плеск воды, чужой смех, птичьи трели — и постепенно Хатидже поняла, что остальные звуки вправду ушли вдаль.       — Я… слышу, как в городе кто-то смеется, — проговорила она. — Далеко. Но я слышу именно это, а не все сразу.       — Да, правильно, — одобрительно сказал Влад. — Если захочешь услышать что-то одно — прислушайся. Как к дождю. Теперь… зрение?       — Солнце кажется слишком ярким, — призналась Хатидже. — И все такое… четкое.       — Закрой глаза и сядь.       Зажмурившись, она села, по звуку и тому, как прогнулся матрас, угадав, что Влад сделал то же самое.       — Теперь смотри на меня.       Было страшно размыкать веки, но она посмотрела. В свете дня он выглядел еще прекраснее, чем ночью, и глаза переливались бесчисленными оттенками — от цвета влажной земли до почти черного обсидиана, и в них горели вкрапления золота, похожие на крошечные звезды.       — Когда тебе нужно увидеть что-то вблизи, ты смотришь на это. Вдалеке — переводишь взгляд. Все так же, как со слухом. Свет есть. Четкость тоже. Ты просто к этому не присматриваешься, пока не захочешь. Когда ты вышиваешь, ты видишь все полотно, каждый цвет и каждый стежок, но следишь за одной-единственной нитью. Ты не забываешь об остальном полотне — оно есть, но ты сосредоточена на одной нити. Попробуй на чем-то простом, — Влад положил руку на простыню между ними. — Смотри сюда.       Боковым зрением она видела стену, складки одеяла, его плечо — со звуками вышло проще. Хатидже попыталась сосредоточиться, рассматривая его пальцы, тонкую сеть бледных шрамов у костяшек, рисунок линий на ладони и вены под бледной кожей. В голову снова полезли разные звуки, и она поморщилась, теряясь в ощущениях.       — Видишь эту тонкую белую линию у основания большого пальца? — заговорил Влад. — Это от ножа для вскрытия писем. Я торопился, в ярости сорвал печать и поранился, — он слегка повернул руку, — а вот эти три черточки на костяшках от когтей медведя. Я был еще совсем молодым и глупым, и полез один в берлогу, чтобы доказать свою храбрость. Доказал. Себе. Больше никому. Даже медведь не особенно оценил.       Хатидже хихикнула.       — Все равно сложно.       — Не пытайся перестать замечать четкость. Тебе мешает свет, поэтому в первую очередь перестань замечать его. На самом деле он не слепит тебя. Это все тот же свет. Ты просто видишь его яснее. Представь, что он — полотно вышивки. Стены в комнате. Небо. Все это есть, но ты смотришь на это не постоянно, правда?       Так действительно было проще — она позволила себе видеть остальные детали, и мешающий глазам свет понемногу стал менее ярким.       Влад удовлетворенно кивнул.       — Теперь запахи. Все так же, как раньше. Выдели один и сосредоточься. Остальные — дождь за окном.       — Запахов много, — растерянно сказала Хатидже. — И ты пахнешь не чем-то одним.       — Да, но все это мой запах. Когда ты смотришь на стопку книг, ты видишь стопку книг, а не одну, если не ищешь только одну… примерно так и здесь.       Султанша принюхалась, вылавливая из множества запахов те, что принадлежали ему.       — Чем я пахну? — с оттенком интереса спросил Влад.       — Кожей… — начала она. — Деревом… Дымом… Чем-то холодным, как ночной воздух в горах… и кровью.       — На этом и сосредоточься. Представь, что перед тобой пиршественный стол. Там лежат груши в меду, жареный фазан, пряные лепешки… но ты хочешь взять только кубок с гранатовым шербетом. Ты чувствуешь все запахи, но мысленно тянешься только к одному.       Хатидже уже и так поняла, как это происходит, но объяснения были нужны не столько ради самих объяснений, сколько ради его голоса, который не давал какофонии окружающего мира захватить ее сознание. Совладать с запахами получилось неожиданно проще, чем со зрением и слухом — то ли это было легко само по себе, то ли она быстрее училась.       — Теперь осязание, — сказала она.       Влад притянул ее к себе, обнимая, и Хатидже опять потерялась — его ладони на ее спине, ее щека на его груди, его губы у ее волос, всего было чересчур много.       — Все так же, — он провел кончиками пальцев по ее пояснице. — Выбери одно и сосредоточься.       — Здесь, — Хатидже отвела волосы за плечо, открывая шею. — Губами.       К шее прижались горячие губы, и она вздрогнула, мгновенно сосредоточившись. Потеряла нить, но тут же поймала вновь.       — И наконец, вкус, — сказал Влад ей на ухо. — Что сейчас ты чувствуешь?       — Я… — Хатидже прислушалась; до сих пор ей казалось это запахами, но… — я чувствую вкус воздуха. Пыль… сладковатая пыльца с цветов за окном… горьковатый дым камина… — она провела кончиком языка по собственной губе, — моя кожа соленая и медовая… и у тебя есть вкус… он везде. Я будто пью тебя всегда, даже когда не пью.       — Сейчас сосредоточься не на мне, а на той самой сладковатой пыльце, — Влад не отпускал ее из объятий. — Представь, что ты пробуешь чорбу. Это наваристый бульон, баранина, лук, укроп, кисловатая сметана. Ты чувствуешь все это сразу, но можешь решить, что в какой-то момент хочешь почувствовать только укроп.       Было сложно отвлечься от него ради какой-то пыльцы, но Хатидже усилием воли заставила себя думать именно о цветах.       — Это не самый приятный вкус, — буркнула она. — Но получилось.       Влад разомкнул объятия, улыбаясь с искренней гордостью.       — Я знал, что получится.       — Я думала, будет сложнее, — Хатидже задумчиво нахмурилась. — Ты говорил, что учился владеть собой пять лет.       — Я другой случай, — он погладил ее по щеке. — У меня не было тесной связи с тем, кто меня обратил… в общем-то, почти никакой не было, а Шкелгим, хоть и мудрый колдун, не стригой и не знает, как это.       — Стой, — шепнула Хатидже, шире распахнув глаза.       Она знала все это, Влад ей рассказывал, но она либо была перепугана, либо путалась во множестве непривычной тогда информации — войнах, стратегиях, политике. Сейчас же, возможно, благодаря обострению всех чувств, понимание накатило темной волной.       Его забрали в плен вместе с маленьким братом. Его отца и старшего брата жестоко казнили. Он всю жизнь провел в бегах и войнах. Он годы провел в заключении. Он убил того самого маленького брата, который вырос и стал предателем. Он потерял жену… и когда его обратили, никто не объяснял ему, как с этим справляться, и пять лет он учился этому практически в одиночку. Человек, прошедший через такие испытания, должен был превратиться в чудовище, а он…       Он похитил ее, но не сделал с ней ничего плохого, накормил, познакомил со слугами, дал свободу передвижений и указал направление к Мекке, чтобы она могла молиться, и это только в первый день… и слуг в Поенари он не казнил за малейшую провинность, а содержал и защищал…       — Что? — тихо спросил Влад.       — Ты… — Хатидже покачала головой. — После всего… всего, что с тобой было… как ты можешь быть… таким?       Он горько усмехнулся.       — Я же проспал более пятидесяти лет. У меня было время забыть.       — Ты не забыл, ты… отпустил, — она тронула его руку.       — Может, и так.       Потянувшись к нему, Хатидже крепко его обняла.

***

      Научившись воспринимать мир по-новому, Хатидже открывала его с совершенно незнакомых сторон. Она чувствовала Мирчу так ясно, что могла услышать его шевеление, как ей казалось, даже из Стамбула. Она перестала любить специи из-за их остроты — Влад говорил, что со временем это пройдет, но пока есть острую пищу не хотелось. Она, научившаяся в гареме читать по лицам, теперь видела малейшие изменения в людях и могла угадать ложь, усталость и скрытые эмоции.       Никакого голода она не испытывала — чувствовала ток чужой крови, но это не вызывало желания впиться в человека клыками. Хатидже хотелось лишь крови Влада, но и тогда она могла себя контролировать.       Молиться стало сложнее. Она продолжала, и сначала боялась, что ее поразит молния, но ничего не происходило, и постепенно Хатидже привыкла и к этому — если ее не наказывали, если она чувствовала умиротворение, молясь, то… кто знает, вдруг этот грех, совершенный не ради зла, не является непростительным?       Заодно Хатидже заново узнавала Влада, вспоминая то, что было между ними раньше. Все это приобретало иной оттенок, когда она понимала, насколько обостренными были его чувства — и сразу становилось понятно, каким образом странный валашский художник Дан все знал о ней и умудрялся оказываться в нужное время в нужном месте. Как понял, что Нигяр притворяется, а не больна. Как понял, что та рожает. Как узнал о ее смерти и казни Ибрагима…       Больше всего ее поражало то, насколько Влад сдерживался с самого начала. Он похитил ее, потому что влюбился, и он чувствовал ее всю, и не тронул ее даже пальцем, и это вызывало у нее удивление и раньше, а когда она понимала, насколько было сильным его желание на самом деле — Хатидже становилось даже немного страшно от того, какие усилия он прикладывал, чтобы держать себя в руках рядом с ней.

***

      Лето вошло в свои права, и Хатидже ловила каждый его момент: запах пыли, поднятой копытами и телегами, смешивался со сладким ароматом цветущих лип, жареной баранины и свежего хлеба с кухонь и терпким сеном из конюшен, на клумбах у стен дворца горели маки, на склонах холмов за крепостной стеной пестрели желтый дрок и синий шалфей, звуки не умолкали ни на секунду: крики торговцев на городском рынке, лязг оружия на плацу, где тренировались солдаты, ржание коней, смех служанок, непрерывная трескотня цикад… Хатидже научилась отделять один звук от другого, выхватывая самое важное — тихое хныканье Мирчи, размеренные шаги Влада по каменным плитам двора и голос Иляны.       Влад вошел в покои, сметая с плеча пыльцу цветущей за окном акации.       — На следующей луне устрою соколиную охоту для бояр, — сказал он, разворачивая на столе перед Хатидже свиток с картой расположения шатров и маршрутов в пойменных лугах. — Как ты думаешь, я выбрал удачное место?       Хатидже склонилась над чертежом.       — С холма открывается лучший вид для зрителей, — отметила она. — Но ветер будет дуть в спину охотникам, и птице будет тяжелее взлетать.       Влад кивнул, делая пометку на карте.       — Тогда перенесу восточнее. Что ты наденешь?       — Я? — она удивленно посмотрела на него. В том, что у женщин в Валахии больше свободы, султанша уже убедилась, но… — Я могу присутствовать?       — Конечно, — улыбнулся Влад. — Тебе нужно присутствовать. Все боярыни будут с восхищением следить за твоим нарядом, так что лучше его продумать. В лавки как раз привезли парчу из Венеции.       — Мой брат любит соколиную охоту, — Хатидже еще раз глянула на карту. — У него был любимый кречет, белый, с глазами цвета янтаря… я хотела поехать с ним хотя бы раз, но…       — Но поедешь со мной. Хочешь, потом только вдвоем?       — И ты купишь мне сокола? — она восхищенно заулыбалась. — Самого быстрого и злого. Чтобы он был красивее, чем у Сулеймана.       — Да, — Влад наклонился и коснулся лбом ее виска. — Такого, который будет слушаться только тебя, — пообещал он ей в губы.

***

      Место для охоты было выбрано к востоку от Тырговиште, на пологих холмах, спускавшихся к пойме Яломицы. Землю устилал ковер из цветущего клевера и мышиного горошка, в траве то и дело вспыхивали лиловые свечи шалфея и белые кружева тысячелистника, а в низинах, у самой воды, горели на солнце желтые и лиловые головки рогоза и ирисов. Из высокой травы то и дело взлетали чибисы и коростели, вдали на старых дубах виднелись гнезда серых цапель. В реке отражалось безоблачное синее небо и стаи пролетающих уток. Над водой кружили стрекозы.       Группа охотников расположилась на одном из самых высоких холмов, откуда открывался вид на всю долину. На краю холма собрались мужчины: Влад стоял чуть впереди всех — в темно-зеленом кафтане из прочного сукна, под которым виднелась простая льняная рубаха, и в шерстяных штанах, заправленных в высокие сапоги из мягкой кожи. Рядом с ним застыл его главный сокольничий, на руке которого сидел величественный кречет, а за ними полукругом — старшие бояре. В двадцати шагах от них под роскошным шатром, поставленным так, чтобы из-под его тени открывался вид на всю долину, сидели боярыни во главе с Хатидже.       Она надела кафтан из той самой венецианской парчи цвета спелой сливы и со строгим геометрическим орнаментом из золотых нитей. Поверх кафтана — мантия из тончайшего темного сукна, подбитая черным соболем, на голове — шелковая накидка и диадема из золоченого серебра.       Илинка Крайовешти восседала в темно-зеленом бархатном платье, и ее головной убор был самым богатым после Хатидже. Анна Бузоэни громко восхищалась каждым удачным броском сокола, бросая победные взгляды на Илинку, будто птицей управлял ее родной сын. Домника следила за охотой с искренним интересом, Станка пыталась привлечь внимание мужчин, поправляя прядь волос, выбившуюся из-под нарядного платка, Магдалина в скромном платье серого цвета с черной отделкой сидела чуть в стороне рядом с Еленой. Иоанна ахала и хлопала в ладоши при каждом удачном маневре охотников, с искренним восхищением любовалась господарыней и шепталась с Марией. Руксандра, напротив, смотрела на Хатидже с неприязнью. София перебирала четки у себя на коленях.       — Посмотрите только! Ни один сокольничий во всей Валахии не сравнится с нашим господарем! — в очередной раз восхитилась Анна, и обратилась к Хатидже: — Вы, должно быть, так горды, господарыня!       — Ой! — ахнула Станка, приложив изящную ручку к груди, когда Влад повернулся в их сторону. — Смотрите, как он держит птицу… И в движении он просто… завораживает.       Он же их слышал, подумала Хатидже. Прекрасно слышал каждое слово, только они об этом не знали.       — Как же иначе? — ответила она Анне. — То, что господарь — мой муж, величайшая милость судьбы.       На Станку она даже не глянула, хотя ее кокетство раздражало.       — Мелания, смотри! — вдруг позвал Влад.       Хатидже не встрепенулась, заставив себя спокойно перевести взгляд в указанном направлении — к зарослям тростника у реки. Из рогоза медленно взлетела серая цапля — и тут же на нее обрушилась маленькая черная молния. Сокол сложил крылья, превратившись в живой снаряд, и ударил цаплю лапами в основание шеи. Хатидже услышала глухой хруст ломающихся костей, цапля сложилась пополам и рухнула вниз. Описав в воздухе плавную дугу, сокол спустился к своей добыче.       — Великолепно! — ахнула султанша.       Влад чуть склонил голову, принимая похвалу.       — Ах, господарыня, — воскликнула Анна, — Такой могущественный мужчина, и так очевидно влюблен!       — Да, — уверенно ответила Хатидже. — В этом мне тоже бесконечно повезло.       Станка недовольно исказила губы, делая вид, что улыбается.       — Все же охота — опасное занятие, — заговорила Илинка, будто размышляя вслух. — Однажды муж моей племянницы погнался за раненым кабаном в чащу, и конь споткнулся о скрытый корень… Его нашли лишь через несколько часов.       Вместо печали Хатидже заметила легкое напряжение в уголках ее губ и холодную ясность в глазах. Анна на секунду замерла, Руксандра едва заметно одобрительно кивнула, а Иоанна невольно округлила глаза.       — Как печально, — сказала Хатидже. — К счастью, господарь отлично знает свою землю… И тех, кто на ней обитает.       Больше она не сомневалась — и Крайовешти, и Голеску настроены против Влада, и, возможно, не только на словах.