33. Летучие мыши и бабочки

Босфор теперь обращается ко мне:

«Помнишь, как на прошлой неделе приходила,

просила разучить любить? Даже обиделась, когда отказал в помощи.

Сейчас-то ты понимаешь, как прекрасно любить?!

Береги в себе чувство».

© Эльчин Сафарли «Туда без обратно»

1531 год, июль; Валахия, Тырговиште

      Летний зной отступал. Широкие окна были распахнуты настежь, и сквозь них лениво дул ветерок с реки, колыхая полог из белого полотна над кроватью и заставляя дрожать пламя свечи в низком медном подсвечнике.       Влад стоял у окна, опершись ладонями на подоконник. Он сбросил дневной кафтан и остался в одних штанах, и Хатидже, полулежа на подушках, не могла оторвать от него взгляд, любуясь тем, как лучи уходящего солнца озаряют каждый рельеф его мышц и каждый шрам.       — На что ты смотришь? — спросила она.       — На мышей, — ответил он, указав на темную стайку между двумя кровлями. — Первые разведчики уже в пути. Вот та, что крупнее — вожак. А вон те двое отбились — молодые, им еще учиться и учиться.       — Точно! — Хатидже хлопнула в ладоши. — Ты же умеешь с ними разговаривать! И я смогу!       — На самом деле не только с ними, — Влад повернулся к ней. — Просто они мне ближе всего, но стригои способны понимать и других.       — Кого? — она восторженно расширила глаза, садясь выше на подушках.       — Многих созданий ночи и нижнего мира. Сов, волков, крыс, змей, пауков, кошек, бабочек…       — И ты понимаешь волков?       — Да, но не управляю ими. Они слушаются Шкелгима, он способен становиться таким же, как они.       — Как ты их понимаешь? Их всех? — Хатидже жадно следила за каждым его движением.       Влад сел на край кровати рядом с ней.       — По-разному. Совы молчаливые, но мудрые и спокойные. Разум волков — громкий поток чувств. Крысы постоянно суетливо шепчут. Змеи… они самые тихие. Пауки самые наблюдательные. Мысли кошек полны снисходительного любопытства. А бабочки… — он коснулся ее волос, — их сознание похоже на яркий сон.       — Почему я ни разу не видела, как ты говорил с ними? Тебе приносил вести нетопырь, — напомнила Хатидже. — И все. В Поенари не было ни кошек, ни змей.       — Потому что это требует огромной концентрации, — ответил Влад с легкой усталостью. — С нетопырями же у меня установилась самая прочная связь, и я слышу их ясно, почти как твой голос. Остальных — как далекий гул, если не прислушаюсь намеренно. В Поенари мне хватало мышей, и, как разведчики, они лучшие — незаметные и быстрые. Хочешь, я познакомлю тебя с ними?       — Да, — радостно кивнула султанша. — Сегодня. Можно?       — Уже стемнело, — заметил он, делая вид, что колеблется, хотя решение было уже давно принято. — Они все уже на охоте.       — Тем лучше! — Хатидже встала с подушек. — Они уже не спят.       Она смотрела на него так, словно он был волшебником из детских сказок, и Влад таял под этим взглядом.       — Сейчас я оденусь, — сказал он, — и пойдем.

***

      Они поднялись по узкой лестнице, ведущей на плоскую сторожевую площадку одной из башен, что возвышалась над внутренним двором. Солнце уже скрылось, оставив после себя пылающее алое зарево на западе, и из-под черепичных кровель, из щелей и арок замка вылетели мыши — сначала несколько, а потом десятки закрутились в предвечернем небе, и их стремительные тени скользили по стенам замка.       — Смотри, — Влад подошел к парапету. — Те, что летят низко, почти над садом, охотятся на ночных бабочек, а те, что выше, полетели к реке.       — Ты можешь их позвать? О чем они говорят? — Хатидже прислушалась, но разобрала лишь писк, похожий на скрип несмазанных тележных колес.       — О простом, — его голос стал ровным, словно он переводил. — «Слева — моль. Выше — пусто. Ветер мешает эху. На озере жирные комары».       — Позови их, — она даже привстала на цыпочки от нетерпения.       Влад усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра азарта.       — Сейчас.       Она думала, что он что-то скажет или взмахнет рукой, но он не пошевелился и не издал ни звука. Просто вокруг него появилось нечто… вроде притяжения, и несколько мышей, кружащих неподалеку, внезапно изменили траекторию и стремительным виражем пронеслись прямо над их головами, почти касаясь крыльями каменной кладки.       — Они тебя поняли! — Хатидже схватилась за его руку.       — Они всегда понимают, — сказал Влад, и снова замолк, сосредоточенно глядя на стайку — и одна из мышей, небольшая, с рваным краем на левом крыле, отделилась от стаи, сделала круг, и спланировала прямо к ним, чтобы уцепиться за каменный выступ парапета рядом Хатидже. Свесившись вниз головой, она смотрела на султаншу блестящими глазами-бусинками.       — Она долго живет на свете и видела трех господарей до меня, — с уважением сказал Влад. — Ее зовут… Царапина, — он перевел мысленное ощущение шрама на мышином крыле в подходящее слово. — Поздоровайся с господарыней.       Острые ушки мыши мелко задрожали, улавливая каждый звук, она медленно сложила крылья и из ее носика донесся тихий, почти мурлыкающий звук, неуловимый для обычного слуха.       — Она говорит «добро пожаловать», — перевел Влад. — И предлагает тебе свою защиту. Точнее, защиту всех своих сородичей под нашей крышей. Теперь ты под их присмотром, душа моя.       — Потому что я твоя жена? — спросила Хатидже, завороженно рассматривая мышку.       — Нет. Не только. Потому что ты им нравишься. Ты спокойная, ты уверенная, ты молодая, яркая и полная сил, и они чувствуют в тебе королеву их мира.       — Я могу погладить ее? — вырвалось у султанши и она тут же смутилась — если Царапина была такого почтенного возраста и при этом разумной — с ней стоило вести себя почтительно.       — Можешь, — кивнул Влад. — Но не сразу.       Взяв ее за руку, он повернул кисть ладонью вверх, не приближая к мыши.       — Не двигайся. Просто… пошли ей тепло. Мысленно произнеси приглашение, и она сама решит, принять ли его.       Хатидже закрыла глаза на мгновение, представляя, как из ее ладони исходит нечто вроде уважительного дружелюбного любопытства.       «Пожалуйста, приди ко мне».       Усики мыши затрепетали, и она медленно перебралась с камня на парапет. Крошечные коготки щекотнули руку, холодный нос коснулся середины ладони и она издала то самое тихое мурлыканье. Хатидже замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть.       — Она говорит, что ты хорошая, — тепло улыбнулся Влад.       — Она тоже… очень, — султанша не могла отвести взгляда от мышки.       Царапина просидела на ее ладони еще несколько секунд, а затем бесшумно сорвалась в ночь, растворившись в стае.       — Их было много в Вишеграде, — заговорил Влад. — Я лежал на гнилой соломе и слушал их возню. Сначала это сводило с ума, а потом их писк стал единственным доказательством, что я еще не оглох, и я начал разговаривать с ними. И мне казалось, что они понимают.       Хатидже ясно представила себе это — Влада, каким он был тогда. Исхудавшего, в грязной рубахе, лежащего на соломе и сжимающего кулаки в бессильной ярости, с пустыми глазами, устремленными в темноту. Обняв его, она прижалась к его боку, положила голову на плечо и сказала:       — Они дождались своего господаря.       — Да, — тихо сказал Дракула. — И я дождался… и теперь они верные слуги, а не единственные свидетели моего позора.       Повернув голову, он прижался губами к ее волосам.       Мимо них пролетела бабочка-совка — небольшая, с бархатистыми коричневыми крыльями, отороченными тонкой золотой нитью, и Хатидже вздрогнула, прижавшись к Владу крепче — она… почувствовала эту бабочку. Нечто смутное и расплывчатое, не мысль и не образ, она не смогла бы это объяснить никому, даже самой себе… но уловила от совки спокойствие, тихую радость от красоты ночи и от тепла, исходящего от двух людей у стены.       — Что, душа моя? — спросил Влад.       — Она со мной поздоровалась, — слетело с губ Хатидже раньше, чем она подумала. — Бабочка. То есть… не словами, я не слышала ее, но…       Влад внимательнее посмотрел на бабочку, которая, описав ленивый круг, устроилась на каменном парапете неподалеку.       — Совки — тихие духи ночи… Ты почувствовала отражение ее души. А в твоей вере, — тихо добавил он, — бабочки — это души детей, не так ли? Чистые, райские создания…       — Да, — Хатидже прикрыла глаза. — Я всегда их любила. Ибрагим… — она резко умолкла, внутренне сжавшись. Имя бывшего мужа слетело с губ просто по привычке, так она могла бы вспомнить Сулеймана, мать или сестер, но все-таки Ибрагим был мужем, и зачем было упоминать его при Владе?       — Он дарил тебе бабочек? — спокойно спросил Влад, не отстраняясь.       — Брошь в виде бабочки, — пробормотала Хатидже. — Я не…       — Душа моя, я ухаживал за тобой, прекрасно зная, что он видит нас в саду, — спокойно перебил ее Влад. — Я влюбился в тебя, зная, что ты замужем. Я видел, как твой муж поднял на тебя руку, и как ты дала ему чашу с ядом… и как ты была прекрасна тогда. Неужели ты думаешь, что я буду ревновать к тому, кого ты приговорила? — усмехнулся он. — Но ты имеешь право помнить его, потому что он был частью твоего пути.       — Я люблю бабочек не потому, что он…       — Знаю, — Влад снова коснулся губами ее волос. — Это он дарил их тебе, потому что ты их любишь. Хочешь создать самую тесную связь именно с ними?       Хатидже посмотрела в сторону совки, которая все так же сидела на камне. Все остальные ночные существа, подвластные стригоям, не вызывали у нее ни страха, ни отторжения — возможно, кроме волков. Она любила кошек, ее не пугали змеи, крысы и пауки, а сов она считала очень красивыми. В Коране и в хадисах рекомендовали убивать змей, особенно ядовитых, и крыс, если они представляют опасность, но убивать пауков было нельзя, так как когда Пророк и его сподвижник Абу Бакр прятались в пещере от преследователей, паук сплел паутину у входа, которая отвлекла врагов и помогла сохранить им жизнь. Кошкам было даже разрешено заходить в мечети — у самого Пророка была любимая кошка Муиззе. И все же бабочки привлекали Хатидже больше.       — Хочу, — сказала она.       — Тогда начнем с малого, — сказал Влад. — Не пытайся услышать ее. Попробуй почувствовать то же, что и она, — он мягко положил руку ей на спину между лопаток. — Закрой глаза, отпусти все свои мысли и просто… стань частью ночи. Теплым камнем под крыльями… легким ветерком, что колышет ветку… тихой темнотой, в которой так удобно прятаться…       Хатидже послушно закрыла глаза — его голос рисовал в ее воображении яркие картины. Сначала ничего не происходило, но потом сквозь привычные ощущения начало пробиваться что-то новое — смутное чувство полного покоя и безмятежного наблюдения. Она почувствовала, как прохлада камня просачивается сквозь тонкие лапки, как ночной воздух обтекает бархатистые крылья… Это было похоже на легкую дремоту, наполненную тихим удивлением перед простым фактом существования.       Совка внезапно взмахнула крыльями и, сделав плавный круг, приземлилась прямо на сложенные руки Хатидже. Султанша ахнула от восторга, и тут же потеряла нить — бабочка встрепенулась и взлетела, растворившись в темноте.       — Я спугнула ее, — разочарованно прошептала она.       — Нет, — поправил Влад. — Ты пригласила ее, и она приняла приглашение. Это был прекрасный первый шаг.

***

      Параскева двигалась так осторожно, будто несла не ребенка, а полный кувшин воды, который боялась расплескать. В ее крепких привыкших к труду руках Мирча казался еще более хрупким и маленьким, и, разбуженный перемещением, кряхтел, шевеля крошечными кулачками.       Хатидже протянула руки.       — Дай мне его.       Бережно, с почтительным подобострастием, кормилица передала ребенка.       — Ступай, — сказал Влад. — Мы позовем, когда он проголодается.       Параскева молча поклонилась еще раз и так же бесшумно вышла, оставив их втроем.       Хатидже прижала сына к груди, погружаясь в его запах. Влад подошел и встал рядом, положив руку ей на плечо.       — Он сегодня особенно пахнет летом, — прошептала султанша, поднимая к нему лицо, и вдруг Мирча улыбнулся во сне. В глазах Влада полыхнул восторг, и Хатидже протянула ему сверток в кружевах.       — Держи его.       Влад бережно взял ребенка, качая в ладонях, как в колыбели. Мирча инстинктивно сжал его палец в кулачке. Что-то горячее зародилось глубоко внизу ее живота и разлилось по жилам густым медом от вида того, с какой беззащитной нежностью он держит на руках их сына.       — Параскева, — тихо произнес Влад, увидев взгляд Хатидже.       Дверь тут же приоткрылась, и кормилица молча забрала мирно спящего Мирчу. Хатидже поднялась на ноги, шагнув к Владу — она чувствовала все в разы острее, и уловила, как его кожа начала источать глубокий, почти звериный запах, как у хищника, учуявшего добычу, и этот аромат был настолько осязаем, что казалось, будто она уже чувствует его вкус на своем языке.       — Хатидже, — низким голосом произнес он, положив руки ей на талию.       Не в силах выносить это напряжение, она поднялась на цыпочки и прижалась губами к его рту. Его губы были мягкими и податливыми, и на ее языке вспыхнула целая симфония вкусов: сладость старого выдержанного меда, горьковатая терпкость гранатовой корки, дымная глубина ладана и знакомый, пьянящий привкус его крови. Этот вкус растекался, заполнял ее, и все тело откликалось лихорадочным трепетом, будто пробуждаясь ото сна… и это был только поцелуй.       — Ты еще не привыкла, — сказал Влад ей в губы.       — Привыкла, — возразила Хатидже. — А если и нет, я хочу… и я знаю, ты тоже.       Тонкое полотно его рубашки еще хранило дневное тепло. Влад поднял руки, помогая ей стянуть ткань через его голову, и она уставилась на него, озаренного лунным светом. Воздух в комнате наполнился запахом его обнаженной кожи.       — Раздень меня, — шепнула Хатидже.       Взгляд Влада потемнел, его пальцы коснулись пряжки ее пояса, и каждая насечка на пряжке, каждый микроскопический узор отпечатался на ее теле. Шелк скользнул по бедрам, Влад дотронулся до шнуровки сорочки у горловины — Хатидже слышала шелест льняных нитей, проходящих через петли. Когда он взял ее за запястье, чтобы расстегнуть манжет, ее затрясло — она ощущала шероховатость старых шрамов, гладкость ногтей, податливость живого тела… ткань скользила по рукам, спине, животу, Хатидже чувствовала каждую пылинку в метре от себя, каждый запах, каждый легкий ветерок от его движения…       — Хатидже, — голос Влада прозвучал не громче шелеста нитей, — Смотри на меня.       Его большие пальцы провели по ее ключицам.       — Здесь только я. Все остальное — просто шум. Отпусти его. Смотри на меня.       Будто она могла смотреть на что-то другое. Хатидже потянулась к нему, прижалась губами к шее, к плечу, к ключице, вцепилась в руки, ища опору.       — Я не могу… Слишком… все… так хочу…       Кровь растеклась на языке дивным вином. Поцелуи стали укусами, оставляющими на его теле влажные горячие отпечатки. Влад схватил ее за бедра и поднял, прижав к стене.       — Успокойся, — прорычал он ей в губы. — Ты рвешь меня на части, а хочешь целого. Так возьми.       Хатидже оттолкнулась от стены, толкая его на кровать, оказалась сверху, впиваясь ногтями в плечи.       — Сосредоточься, — Влад прижал ее к себе так резко и с такой силой, что дрожь пошла на спад. — Ты хочешь укусить? Укуси. Но выбери место укуса.       — Хочу…       Зубы сомкнулись на плече. Хатидже проглотила кровь, закрыла глаза, пытаясь найтись в море ощущений — что-то одно, остальное — шум. Что-то одно… его кожа на ее губах, теплота крови, медленно сочащейся в ее рот…       Остальное — дождь за окном.       Хатидже приподнялась на руках, облизывая губы.       — Не двигайся, — сказал Влад. — Смотри на меня.       Его руки легли ей на бедра, одна ладонь скользнула на спину. Хатидже смотрела на свое отражение в его зрачках и не верила, что она может выглядеть так дико — но спустя мгновение это забылось.       — Наклонись ко мне.       Она подалась вперед, прижимаясь грудью к его груди, носом — к шее.       — А теперь… — он не договорил, плавно поворачиваясь, и Хатидже оказалась снизу, а Влад — над ней, и она заметалась под ним, пытаясь получить все и сразу. Он схватил ее запястья, прижал к ложу по бокам от ее головы и поцеловал — глубоко, властно и требовательно.       Запах, вкус, прикосновения — все это сводило с ума. Хатидже знала, что нужно собраться, но не знала, как — точнее, знала, но не представляла себе, что это возможно. Найти что-то одно… как, если она хочет все?       Нужно просто взять себя в руки. Ее учили этому всю жизнь, с младенчества — сдерживать все эмоции, оставаясь вежливой и тихой, неважно, что внутри.       Она — дочь Селима Явуза, и ее кровь не имеет права бурлить, как у рабыни. Она — сестра Сулеймана Кануни, и Сулейман не дрожал в битве при Мохаче, так что же, она будет дрожать в своей спальне, в постели с мужем? Она господарыня Валахии, а разве господарыня мечется, как испуганная лань? Она принимает. Она позволяет. Она владеет. Собой и им.       Прекратив поцелуй, Влад посмотрел ей в глаза, вместо мутной страсти увидев осознанную.       — Да, — с восхищением проговорил он. — Именно так, королева.       Даже не позволяя себе поддаться диким порывам, Хатидже чувствовала все так, что хотелось кричать — каждое касание острее, нежнее, четче. Влад не спешил, не отпускал ее, накрывая собой, выцеловывая то шею, то ключицы, то грудь, заглушал губами самые громкие стоны. Вошел в нее — и мир снова взорвался водоворотом чувств, после соединившись в одной точке — он в ней, внутри, глубоко. Хатидже не чувствовала ничего, кроме этого, не видела ничего, кроме его глаз, все вокруг было им, она будто существовала только в нем, сливаясь с его телом.       Он всегда чувствовал то же самое, когда был с ней?..       Влад двигался медленно, плавно, не давая ей утонуть во всплеске ощущений, и все равно она достигла пика — будто перестала существовать. Она, он, Валахия, Европа, все вокруг…       Внутри разлилось что-то теплое. Над ухом прозвучал глухой стон. Влад прижался лицом к ее плечу.       — Хатидже… ты… — с его губ слетел смех, полный изумления и гордости, и он отстранился, с восторгом любуясь ее лицом. — Ты поняла, как.       Она торжествующе улыбнулась, и наконец заметила, что на его плече алеют свежие следы ее зубов… и не только на плече.       — Прости, я…       — Что ты, — Влад покачал головой. — Это было не больно. Это было приятно.       В его глазах блестела искренняя радость, укусы постепенно затягивались, и, успокоившись, Хатидже фыркнула:       — Ты будто побывал в когтях у яломиште.       Влад коротко поцеловал ее в уголок губ.       — Я именно там и побывал.