35. Праздник жатвы

Есть такие союзы, в которых расставание невозможно.

Двоих связывает столько всего — радость и горе, обретения и потери, —

что притяжение между ними живет своей жизнью

и связывает их пуповиной, которую не перерезать.

© Эльчин Сафарли «Когда я вернусь, будь дома»

1531 год, сентябрь; Валахия, Тырговиште

      В зелень карпатских лесов с каждым днем все ярче вплетались медь и охра. Яломица по утрам становилась похожей на седое зеркало — над водой поднимались туманы, подобные облакам.       Начало осени пахло дымом костров, обмолоченным зерном и виноградом — со всех окрестных виноградников в Тырговиште тянулись телеги, груженные корзинами из ивовых прутьев, полных ягод — иссиня-черных, покрытых сизым налетом, и янтарно-прозрачных, и их сладкий сок капал прямо на мостовую. На дворцовой площади бондари работали от рассвета до заката, глухо ударяя молотами по обручам бочек.       Хатидже слышала осень: крики соек в саду стали более резкими, днем крестьяне обмолачивали просо на токах, из подвалов доносился едва слышный гул — молодое сусло превращалось в вино. Солнце потеряло свою яркость, тени стали длиннее, розы в саду еще цвели, но их лепестки потемнели и утренняя роса не высыхала до самого полудня. Жасмин отцвел, и боярыни начали высаживать хризантемы в горшках на галереях. На склонах холмов созревали поля гречихи, наполняя воздух горьковато-медовым ароматом, на который слетались последние бабочки.

***

      — Пока виноград не сорван — земля еще принадлежит лету, — сказала Иляна, — но как только первая гроздь упадет в чан — осень воцарится окончательно.       Султанша прикрыла глаза, слушая ее голос. Она готовилась ко сну — уже сменила тяжелую парчу на просторную камишу из белоснежного тонкого льна, и Иляна расчесывала ее, аккуратно распутывая пряди.       — Завтра на рассвете на холмах затрубят в рога, — продолжила дочь волка. — Сначала виноград будут собирать молодые девушки — их руки легкие, а от их песен вино станет слаще. А на закате…       — Что будет на закате? — спросила Хатидже, прислушиваясь к сопению Мирчи в соседней комнате.       — Давление сусла, — глаза Иляны блеснули в свете свечей. — Когда девушки будут танцевать на ягодах босиком, пока сок не брызнет до колен. В этот вечер пахнет так, что даже птицы в небе пьянеют… но муст еще не хмелит, его можно пить ведрами.       — Танцевать на ягодах? — заинтересовалась султанша. — Зачем?       — Чтобы появился сок, конечно. Они танцуют в огромных чанах, и сок стекает через желоба прямо в бочки. Внизу у них есть отверстие, заткнутое чистой холстиной, чтобы кожица и косточки остались внутри, а наружу выходила лишь слеза земли. Те бочки, что стоят внизу, сразу унесут в подвалы, но самое первое, что вытекает — «самотек» — это самая сладкая часть, и ее пьют на празднике.       — Вот как, — задумчиво проговорила Хатидже.       Иляна наклонилась ближе, понизив голос до шепота:       — В ночь сбора винограда люди становятся иными — даже бояре забывают о своих титулах и самая гордая боярыня может подать чашу простому пастуху, если тот хорошо сыграет на флейте. Старики говорят, что в это время нельзя отказывать страннику в глотке питья, иначе вино в погребах скиснет к зиме… и что в парах молодого вина просыпаются древние духи.       — Духи? — Хатидже обернулась к Иляне через плечо. — Они тоже существуют?       Она ни капли бы не удивилась, если бы так и было. Если существуют стригои, волколаки и колдуны, если она сама теперь способна разговаривать с бабочками и пьет кровь собственного мужа, который живет на свете более сотни лет, но молод и бессмертен — почему бы в начале осени в парах вина не проснуться духам?       Верить в такое было греховным, но как не верить в то, что видишь своими глазами?       — Нет, духи… — Иляна наморщила носик, словно сама сомневалась. — …наверное, их все же нет. Не знаю. Отец говорит — виноградные лозы пьют кровь павших воинов и слезы брошенных женщин, и в парах муста их души нашептывают нам свои желания. Один хочет убить, другой — коснуться губ любимой, третий — вернуть украденное золото… а правда или нет — не знаю. Не слышала их шепота ни разу.       Кровь.       Хатидже медленно провела языком по губам, вспоминая вкус крови Влада — никакой другой больше не пробовала и не хотела, и не было вина слаще, и хотя это был ужасный грех… все равно она жила, молилась Аллаху, раздавала милостыню и ее до сих пор не настигла кара. Она произносила слова аята, которые были способны испепелить гуля и заставить дрожать самого Иблиса — эти слова должны были обжечь ее изнутри, заставить кровь закипеть, а плоть — рассыпаться прахом, если бы она вправду была чудовищем… Но Аллах молчал, словно ее новая природа не была враждебна Творцу, а была лишь еще одной формой жизни, созданной Им в тени Его величия.       Грядущий праздник ее тоже не смущал — в Стамбуле также умели праздновать сбор урожая, а сок винограда в Коране не был проклят, пока не стал хмельным вином.       — И ты будешь давить виноград? — спросила она у Иляны.       — Нет, господарыня, мне уже не место в чане, — Иляна грустно усмехнулась. — Мое время танцевать на ягодах ушло вместе с девичьей косой. Если замужняя женщина ступит в сок, вино получится горьким, как слезы, и быстро превратится в уксус.       Хатидже пристальнее всмотрелась в ее лицо.       Выйдя замуж, Иляна стала будто спокойнее, приобрела уверенность и начала держаться еще более гордо, с таким достоинством, словно была не служанкой, а госпожой. Отныне она не появлялась на людях без платка, окутывающего голову мягким облаком, под которым прятались две тугие косы, уложенные короной вокруг головы. Вместо простой холщовой она стала носить юбку из темной шерсти, расшитую по краям золотой каймой, которая плотно облегала фигуру и придавала движениям степенность — в такой нельзя было бегать по двору. Она перестала суетиться, ходила теперь плавно и бесшумно, стала более требовательной к порядку и могла заставить младших служанок замолчать, лишь приподняв бровь.       Хатидже спросила бы, хорошо ли ей с Драгошем, но и так слышала. Не хотела прислушиваться, но пока не обрела полную власть над новым даром, невольно улавливала разговоры из комнаты Иляны, которая находилась совсем недалеко, и поняла, что ей более чем хорошо, и если она жалеет о девичестве, то совсем немного. Она стала хозяйкой в своем доме — Хатидже с удивлением замечала, как Драгош затихает, когда она недовольна, как советуется с ней, и, более того — испытывает к ней почти суеверное почтение и даже немного ее боится.       В Иляне же перед мужем страха не было совершенно. Она любила его, уважала, но не боялась.       Хатидже тоже не боялась Ибрагима и тем более не боялась бы Влада, но ее учили, что жена — лишь часть мужа, тихое дополнение к нему, обязанное угождать. На нее саму это правило распространялось меньше, так как ей придавала власть кровь Династии, но такие девушки, как Иляна, в Стамбуле становились тенями супругов. Иляна же стала сиять еще ярче прежнего.       — Что ж, если позволите, господарыня, я пойду, — Иляна отложила гребень, убедившись, что все идеально. — Скажу своему дураку, чтобы завтра вел себя поспокойнее и не лез в самую гущу, когда бочки покатятся, а то еще спину себе сорвет или в мусте утонет. Он от радости, что вы его в Тырговиште оставили, совсем голову потерял.       Султанша невольно хихикнула, представив, как Иляна отчитывает Драгоша.       — Вы господарю тоже сказали бы, чтобы работал поменьше, — Иляна выразительно глянула на окно, где луна поднялась уже высоко. — Он хоть и бессмертный, а все равно устает.       О да, он работал много, Хатидже знала. Сегодня Влад завершал пересмотр грамот для саксонских купцов из Брашова и Сибиу, планомерно разрушая их монополию и давая преференции валашским торговцам, изучал чертежи новых зернохранилищ и мельниц и готовил письмо Сулейману, чтобы султан и его Диван поверили, что Валахия — самый преданный и скучный вассал, о котором не стоит беспокоиться.       По брату Хатидже все еще немного скучала. По нему, по матери, по сестрам… но эта тоска была такой же, как грусть Иляны по осенним праздникам, когда она могла танцевать в бочках с виноградом. Османская империя казалась другой жизнью, сном, растаявшим в горных туманах — это было и это закончилось.       Когда шаги Иляны скрылись за поворотом, Хатидже набросила на плечи халат и вышла из покоев туда, где слышала скрип пера.       Влад сидел за столом, заваленным свитками и картами, и не поднял головы, когда она вошла, но уголки его губ чуть дрогнули.       — Саксонцы приняли твои новые условия пошлин? — спросила Хатидже, остановившись перед ним.       — Приняли, — отозвался он, наконец отложив перо и поднимая на нее взгляд. — Они долго торговались, поминая свои старинные привилегии, дарованные еще венгерскими королями, но когда я намекнул, что их караваны могут начать исчезать в карпатских лесах так же бесследно, как утренний туман, их красноречие быстро иссякло. Теперь они будут платить полную десятину в казну Тырговиште.       Мог ли он правда уставать?       Хатидже внимательнее окинула его взглядом — до сих пор она почему-то не задумывалась, тратит ли он вообще силы. Он же был стригоем. Она знала, что он чувствовал голод — слышала и видела раньше, но это было не то же самое, что усталость.       Или мог?..       — Саксонцы — мелкая сошка. Хуже — это, — Влад указал на свиток, скрепленный печатью с тугрой султана. — Внушить твоему брату мир было лишь первым шагом. Теперь я должен этот мир поддерживать. Его окружение требует золота, льгот, рабов и шелка, и я перекраиваю цены, пошлины и караванные пути так, чтобы Стамбул оставался доволен, а Валахия не превратилась в пустую выжатую шкурку.       — Писать письма иногда утомительнее, чем сражаться на мечах, — повторила Хатидже то, что он сам когда-то ей говорил.       — Именно, госпожа, — он усмехнулся, наверняка вспомнив то же самое. — Паши торгуются за каждую акче и каждый локоть сукна. Я умею вести полки через заснеженные горы, умею брать крепости и знаю, как заставить врага дрожать от одного моего имени, но я почти никогда не правил мирным государством.       Подойдя к нему, Хатидже мягко привлекла к себе, обнимая и зарываясь пальцами в волосы. Влад прижался лбом к ее животу.       — Чью кровь ты сейчас пьешь? — тихо спросила султанша.       — Сегодня — почтенных старейшин Брашова, — иронично хмыкнул он. — Она холодная, пресная и в ней слишком много уксуса. Не советую.       — А серьезно?       — А серьезно… — Влад поднял на нее глаза. — В Тырговиште сейчас много тех, кто приехал на праздник. Шкелгим находит сосуды, которые не будут искать. Не беспокойся насчет этого.       — Мне кажется, что это нечестно, — Хатидже обхватила ладонями его лицо. — Я пью только тебя, а ты…       — Я никогда не буду пить твою кровь, — отрезал Влад.       — Но в чем разница? Если я могу пить твою?       — Разница в том, что ты не сломаешь мне шею, даже если утратишь власть над собой. Я могу тебя остановить. Ты меня — нет.       — Почему? Я тоже могу. Ты дал мне тот кинжал.       Влад поцеловал ее ладонь.       — Теперь этот кинжал обожжет и тебя, а даже если держать лишь за рукоять — это именно тот случай, когда можно случайно сломать шею. Только не сломать, а перерезать.       — А если…       — Нет, — отрезал он. — Даже не думай об этом. Думай о вине, боярынях и совках. Думай о том, что завтра увидишь изнанку душ наших подданных.       — Я увижу — что? — растерялась Хатидже.       — Ты же хотела научиться внушению? Это будет идеальный момент. Разум мутится от вина и влиять на него гораздо легче. На ком ты хочешь испытать свой дар впервые?       — Только не на Иляне, — почему-то вырвалось у султанши, хотя она не думала, что Влад предложит ее.       — О, на Иляне у тебя бы не получилось, даже если бы ты захотела, — весело фыркнул он.       — Ее защищает Шкелгим?       — Она сама себя защищает. Шкелгим ей свой дар передает. Не целиком, по капле, сам сил не теряет, но и ей достается, а в разум ведьмы нет хода даже мне.       — Ведьмы? — Хатидже приподняла бровь, мельком вспоминая, что Иляна правда что-то такое говорила, но говорила, что может получить дар отца, если тот умрет… значит, умирать Шкелгиму все же было не обязательно.       Влад потянул султаншу за руку, усадил к себе на колени и пододвинул ближе пергамент, на котором четким почерком были выведены имена.       — Забудь об Иляне. Смотри сюда. Стойка Раковицэ, — указал он на первое имя. — Старый лис. Он всегда улыбается мне в лицо, но прячет за пазухой кинжал венгерского короля. Его разум рыхлый от обжорства и жадности. Если ты сможешь заставить его во время пира встать и во всеуслышание признаться в своей измене — это будет сильнее всего, но для начала лучше попробовать просто внушить ему непреодолимое желание… скажем, отдать свои лучшие виноградники в пользу монастыря Снагов. Если он подарит земли святой обители, никто не заподозрит неладное — все просто решат, что старый грешник под конец жизни испугался адского пламени, но настоятелем там служит мой человек, так что виноградники, по сути, вернутся нам.       Хатидже нахмурилась, запоминая.       — Или саксонец Ганс из Брашова, — Влад опустил палец ниже. — Его разум забит цифрами. Он не верит в магию, только в золото. Попробуй внушить ему, что он видит не тебя, а ангела, сошедшего с небес, и если он забудет про свои флорины, глядя на тебя, значит, твой дар окреп.       Пламя свечи еле заметно колыхнулось от легкого ветра.       — Или Албу Мовилешти, — продолжил Влад. — Огромный громогласный старик. Попробуй заставить его при всех преклонить колено перед тобой. Сможешь сломать его гордыню — считай, половина боярского совета у тебя в кармане.       Это звучало заманчиво, подумала Хатидже.       — Наконец — молодые боярыни, подруги Илинки, — заговорил Влад ей на ухо. — Заставь их видеть в тебе королеву, которой они будут подражать до конца своих дней. Сделай их своими преданными тенями.       В его глазах отразился огонек свечи. Хатидже перечитала список имен.       — Албу, — наконец решила она.       Влад довольно прищурился.       — Превосходный выбор.

***

      Туман над долиной еще цеплялся за острые шпили башен замка, как клочья седой шерсти, но сквозь него уже пробивалось холодное золото осеннего солнца. Над зубчатыми стенами медленно кружили летучие мыши, спеша укрыться от света в глубоких нишах башен. От запаха муста воздух казался хмельным сам по себе — этот сладковато-кислый дух пропитал каждый камень, смешиваясь с горьким дымом костров, на которых в огромных котлах закипала похлебка для работников.       Когда двери покоев распахнулись, и господарь с господарыней вышли на широкую каменную галерею, нависшую над внутренним двором, гул внизу мгновенно стих и сотни голов задрались вверх. Хатидже гордо выпрямилась, спускаясь вслед за Владом по внешней лестнице.       Коротким жестом Дракула указал на огромный дубовый чан, до краев наполненный черным виноградом, и его голос разнесся над двором, эхом отражаясь от камней:       — Да начнется торжество!       По традиции, господарыня должна была первой коснуться ладонью винограда, благословляя урожай.       Хатидже подошла к краю чана, медленно протянула руку и погрузила пальцы в прохладные ягоды. На руку ей брызнул темный сок, похожий на запекшуюся кровь, и стек по запястью, пачкая край белоснежного рукава. Султанша медленно обернулась к притихшей толпе.       — Пусть это вино будет крепким, как наша вера, и сладким, как наша победа! — она подняла руку вверх, демонстрируя испачканные пальцы. — Да будет благословенна жатва!       — Аминь! — громовым басом выкрикнул самый старый боярин, ударяя посохом о камни двора. — Начинайте!       Толпа взорвалась криками, и десятки молодых людей бросились к чанам, сбрасывая постолы. Дико, необузданно: крики парней, ныряющих в чаны, девичий смех, стук посохов и топот босых ног — все слилось в единый гул. Брызги темного сока взлетали в воздух, переливаясь на солнце, точно россыпи рубинов, белые рубахи вмиг покрывались багряными пятнами… люди будто сражались с виноградом и побеждали его, выжимая саму жизнь из тугих ягод. Хмельной аромат заполнил собой все пространство до самого неба и Хатидже вспомнила о безумном боге вина с виноградной лозой в волосах, чей приход заставлял людей бросать свои дома и танцевать до изнеможения — эти рассказы евнухов-греков были греховными сказками, недостойными слуха правоверной женщины, но то, что происходило сейчас, было похоже на их сказки.       Влад оказался рядом так бесшумно, что Хатидже вздрогнула, когда его плечо коснулось ее плеча.       — Тебе нравится этот хаос, Мелания? — прошептал он. — Это и есть мой народ. Они могут петь, пока их руки в соку, и могут убивать с той же легкостью и страстью… Запомни это чувство.

***

      Высокие сводчатые потолки пиршественного зала терялись в тени. На длинных столах стояло множество яств — огромные туши диких кабанов, запеченные целиком до черной корки, пирамиды из жареных фазанов и перепелов, томленая в вине баранина с черносливом и чесноком, дунайские осетры, запеченные с лимоном и травами, пышные калачи, заплетенные в косы и посыпанные маком, целые круги овечьей брынзы и соленого сыра, моченые яблоки, соленые грибы и корзины с виноградом — тем самым, что сейчас давили во дворе.       Хатидже наблюдала за пиром, сидя рядом с Владом на возвышении в самом конце зала. Бояре не церемонились — брали куски мяса руками, срезали лучшее охотничьими ножами, и запивали большими глотками вина, которое стекало на бороды.       Увидев ее замешательство и то, как она косится на свинину, Влад повернулся к слуге и что-то негромко приказал. Спустя мгновение перед господарыней поставили блюдо с нежными кусочками ягненка, томленого в горшочке с айвой и горьким медом. Сам Влад отрезал себе кусок хлеба, но есть не стал, указав кончиком ножа на середину зала.       — Смотри на него.       Албу Мовилешти сидел за первым столом и медленно обгладывал кость перепела.       — Он думает, что ты всего лишь красивая кукла, которую я привез, чтобы украсить свой трон, — сказал Влад. — Сейчас он поднимется и предложит тебе первый кубок белого муста. Не смотри на кубок. Смотри ему в зрачки.       — И что я там увижу? — спросила Хатидже, отправляя в рот кусочек мяса — несмотря ни на что, тревоги она почти не испытывала. Совсем немного, и то это было скорее предвкушение.       — Страх, — сказал Влад. — Он боится, что ты окажешься сильнее, чем он думал. Но он все равно будет смотреть на тебя сверху вниз, даже если склонит голову. Заставь его разум споткнуться. Когда ваши взгляды встретятся, представь, что твоя воля — это тонкая игла. Не пытайся поглотить его разум целиком, ты еще не умеешь. Просто пожелай… например, чтобы его рука дрогнула, когда он будет протягивать тебе кубок. Сосредоточь всю свою волю на его запястье, представь, что оно наливается свинцом, и не моргай.       Албу тяжело отодвинул лавку, поднялся и подошел к ним, склонив голову перед Владом.       — Господарь, — пророкотал он, — Земля в этом году была щедра. Прими этот кубок как знак того, что погреба твоих верных слуг полны, а мечи — остры.       Влад едва заметно кивнул, но не пошевелился — продолжал сидеть, расслабленно откинувшись на спинку кресла.       — Твое рвение похвально, но сегодня первый кубок принадлежит не мне. Господарыня благословила жатву — ей и решать, достоин ли этот муст нашего стола.       Боярин медленно перевел взгляд с Дракулы на нее.       — Господарыня Мелания, возьми этот кубок из рук того, кто видел здесь трех господарей до твоего прихода.       Хатидже оценила ядовитый намек на то, что они с Владом никому не известные выскочки. Лицо Албу было изрезано глубокими морщинами, седые волосы выбивались из-под боярской шапки, в маленьких глубоко посаженных глазах цвета мутной речной воды застыло вековое упрямство. Зрачки отражали ее — белую фигурку в платке, маленькую, незнакомую и незначительную.       «Дрогни, — приказала Хатидже, не моргая. — Почувствуй, как тяжелеет серебро. Как слабеют твои пальцы».       — Три господаря? — ее голос прозвучал удивительно чисто и звонко. — Значит, ты привык провожать правителей в могилу?       Острая игла воли дочери Династии пронзила руку старика.       Глаза Албу расширились в первобытном ужасе. Пальцы разжались сами собой. Кубок с грохотом ударился о каменные плиты, и мутный белый сок веером брызнул во все стороны, заливая сапоги и пачкая подол роскошного кафтана.       По залу пронеслись шепотки: уронить первый кубок из рук господарыни было дурным предзнаменованием и позором.       — Твоя рука слабеет, — произнесла Хатидже почти ласково. — Видимо, память о трех господарях — слишком тяжелая ноша для одного человека.       Это пьянило лучше, чем вино. Она правда заставила его выронить кубок одной мыслью… это была власть, которой не было даже у Сулеймана. Ни у кого из самых грозных султанов. Кровь Селима Явуза вскипела в ее жилах и на мгновение Хатидже забыла даже о том, что рядом с ней сидит Влад.       — Подними, — приказала она боярину.       Албу вздрогнул — поднять кубок с пола перед женщиной на глазах у всех своих вассалов и соперников было неприемлемо для его гордости. Все равно что признать себя ее слугой.       — Подними, — повторила Хатидже, понизив голос. — Или ты хочешь, чтобы господарыня сама убирала грязь, которую ты развел у ее ног?       «Опустись на колени. Твои ноги подгибаются. Ты не можешь стоять. Не передо мной».       Албу медленно опустился на одно колено. Его посох с глухим стуком покатился по плитам. В зале кто-то из молодых бояр потрясенно охнул.       — Прости… мою неловкость… господарыня, — прохрипел он, не поднимая глаз.       — Проси прощения у земли, ибо ты пролил ее дар, который я благословила, — гордо произнесла Хатидже и поднялась, зная, что все в зале смотрят только на нее. Взяв у слуги другой кубок, полный, она протянула его Албу.       Можно было сделать все, что угодно. Вылить на него вино. Метнуть взгляд на кого-то еще… приказать… внутри Хатидже словно взметнулось пламя. Она могла поставить на колени всех в этом зале. Каждого. Прямо сейчас.       — Встань, боярин, — приказала она. — Но если твоя рука дрогнет снова, это будет означать, что ты неспособен удержать не только кубок, но и свои земли.       Албу встал, шатаясь, как пьяный, взял чашу у нее из рук и выпил вино залпом, проливая на бороду. Когда он отступил в тень, почти пятясь, наконец заговорил господарь.       — Кажется, жатва в этом году будет особенной. Садитесь, бояре!       Господарыня первой медленно опустилась в свое кресло. Влад накрыл ее руку своей и слегка пожал пальцы.