36. Султанша и господарыня

Страхи учат не отказываться от цели.

Словно хитрые джинны, они шепчут на ухо:

«Остановись, сдайся, мы и есть реальность».

Не подавляйте страхов, посмотрите им в глаза и скажите:

«Вы лишь мысли, не больше».

Когда они снова появятся, продолжайте им не верить и улыбайтесь.

© Эльчин Сафарли «Расскажи мне о море»

1531 год, декабрь; Валахия, Тырговиште

      — Пусть Господь сторицей воздаст тебе за твою милость, господарыня Мелания!       Голос старика дрожал от холода. Узловатые и синие от мороза пальцы почти судорожно вцепились в серебряную монету, поданную ему Хатидже, и он торопливо спрятал милостыню за пазуху засаленного овчинного тулупа, словно боялся, что кто-то отнимет.       Начало зимы принесло с собой пронзительный ветер с Карпат — он летел с вершин, срывая последние сухие листья и превращая мелкую водяную пыль в колючую крупу. Небо висело так низко, что казалось — шпили собора могут проткнуть его свинцовое полотно. Горизонт скрывала мгла, в которой тонули очертания далеких гор.       Собор высился над площадью — узкие окна-бойницы смотрели подозрительно, камни портала потемнели от сырости, на ступенях уже начал намерзать слой льда, подернутый свежей снежной пылью. Вокруг площади теснились приземистые боярские дома и лавки. Дым из труб стелился по земле, смешиваясь с туманом и запахом гари, мокрой шерсти и навоза. Чуть в стороне от соборных врат стоял огромный медный чан, в котором развели огонь — пламя металось на ветру, отбрасывая на серый камень неровные кроваво-рыжие отблески. За стенами крепости обледеневшие ветви каштанов, звенящие при каждом порыве ветра. Все вокруг — от стоптанных постолов просителей до золотого шитья на плаще Влада — было покрыто тонким слоем инея.       Хатидже стояла на ступенях там, где льда не было, окруженная стражей в черных плащах, и старалась забыть, что находится на территории иной веры. Она не была в соборе. Она не делала ничего плохого. Она подавала милостыню, а милостыня была угодна Аллаху. Она не переступила порог чужого храма. Ее брат правил народами разных вер и защищал всех своих подданных. Наконец, как бы она ни звала себя, она была Хатидже, носила именно это имя — в честь первой жены Пророка — и милостыню тоже подавала как Хатидже. Неважно, кого благодарили вслух. Творец видел намерения.       Влад замер чуть поодаль — в тени стрельчатой арки входа, почти сливаясь с темнотой соборного притвора благодаря черному кафтану. Его присутствие выдавал лишь холодный блеск глаз и золотая цепь на груди, но Хатидже спиной чувствовала его взгляд, а когда перед ней возникал очередной проситель — краем глаза замечала, что он опускает руку на эфес сабли.       Колокол собора пробил к обедне, и султанша невольно сжала пальцы, скрытые мехом муфты, вместо потемневших камней портала видя купола Стамбула и золотые шпили минаретов. Сквозь звон колокола в ее сознание ворвался иной, знакомый до боли пронзительный призыв:       — Аллаху Акбар…       Голос муэдзина плыл не над серыми крышами Тырговиште, а над сверкающим Босфором, над садами, где сейчас, должно быть, еще цвели поздние розы. На мгновение колючий снег на щеках показался брызгами морской воды, Хатидже кожей почувствовала жар стамбульского полдня, услышала крик чаек и шелест шелка по мраморным полам…       — Хайя ‘аля-с-салях…       Султанша прикрыла глаза, и мир вокруг нее — нищие в лохмотьях, черные плащи стражи, Влад — все на миг стало призрачным и зыбким сном.       — Господарыня? — чей-то негромкий голос заставил видение дрогнуть.       Хатидже открыла глаза. Золотые шпили минаретов растаяли, превратившись в острые пики соборных башен. Голос муэдзина захлебнулся в очередном ударе колокола. Она все еще стояла на ступенях чужого храма, слыша эхо призрачного азана в своей голове… но если она слышала Его, то Он ее не оставил.       Сразу за стариком, едва не толкнув его плечом, к ступеням придвинулась женщина в сером платке, прижимающая к груди сверток, замотанный в обрывок старого шерстяного одеяла. От нее несло нутряным запахом хвойной смолы и несвежего пота.       — Помилуй, светлая господарыня… Третий день не ела, сосцы пустые… Дитя затихает… — она зашлась в лающем кашле, и Хатидже увидела на ее губах клочья белой пены.       В Стамбуле к такой женщине не подпустили бы даже служанку служанки. Там султанша во время раздачи милостыни сидела в золоченой карете или за резной решеткой, пока евнухи рассыпали золотые акче в толпу — не видела лиц и не чувствовала запахов. Там по приказу Сулеймана на площади Султанахмет выстраивали целые горы из халвы, лукума и засахаренных фруктов, и все благоухало ванилью и розовой водой, и они с сестрами бросали в толпу пригоршни леденцов.       Здесь же… она знала, что ни одна болезнь больше не страшна ей, и все же видеть это было… жутко. Непривычно. Противно.       Жалко.       Хатидже было ужасно жалко этих людей.       — Твое дитя, — она указала на сверток, который почти не шевелился.       — Спит… все время спит, господарыня, — прохрипела женщина. — Холодный он. Совсем холодный.       Однажды она убила ребенка — нечаянно, но убила… Хатидже на мгновение прикрыла глаза.       — Возьми это, — она вложила в руку женщины тяжелый кошель и две буханки, все еще хранившие тепло пекарни. — И… и это.       Сорвав со своих плеч теплый кашемировый платок, расшитый золотой нитью, султанша набросила его на плечи женщины, укутывая и ее, и ребенка. Стража вскинула головы — было неслыханно, чтобы господарыня отдавала вещь со своего плеча.       — Иди к северным воротам, в монастырский приют, — Хатидже не обратила внимания на стражу. — Скажи, что Мелания приказала дать тебе гусиного жира и меда, и не смей выпускать ребенка из рук, пока не дойдешь.       Женщина рухнула на колени прямо в ледяную кашу, хватая край плаща господарыни и покрывая поцелуями. По площади прошел ропот восхищения, заглушая звон к обедне.       После к Хатидже подошли еще двое: безрукий солдат — его пустые рукава качались на ветру, словно крылья подбитой птицы, и калека на самодельных деревяшках. Она давала им монеты механически, думая о другом.       Вдруг вереница нищих расступилась, словно боясь испачкаться, и султанша увидела девушку — почти юную. Ее лицо было накрашено дешевыми белилами и свекольным соком, и вместо тулупа на ней было лишь промокшее насквозь тонкое суконное платье и вызывающе яркая, пунцовая шаль. Она не кланялась — стояла, вызывающе вскинув подбородок.       — Блудница, — шепнул кто-то в толпе, брезгливо отворачиваясь.       В Стамбуле таких женщин не существовало для ее взора — они были тенями в трущобах Галаты, невидимыми из-за высоких стен гарема. Хатидже знала, что они есть, как знала о существовании нечистот в сточных канавах, но никогда не смотрела на них. Коран называл торговлю собой мерзостью и путем к погибели: «Не приближайтесь к прелюбодеянию, ведь это — мерзость и скверный путь».       Хатидже посмотрела на синие губы девушки и ее трясущиеся от холода руки.       — Уходи, бесстыжая! — выкрикнули из толпы. — Не оскверняй взор господарыни!       Девушка вздрогнула. В ее глазах на мгновение вспыхнула ненависть, и она уже собиралась развернуться и уйти, но Хатидже подала знак страже.       — Стой.       Медленно султанша сошла на одну ступень вниз, чтобы они были почти вровень. От блудницы исходил запах дешевого вина и странного сладковатого тления — так пахнет мясо, которое слишком долго пролежало на солнце, прежде чем его бросили в лед.       Достав из кошелька золотой, Хатидже взяла девушку за руку.       — Купи себе теплую одежду, — тихо сказала она. — И убери эту краску с лица.       Блудница посмотрела на золотой на своей ладони, на господарыню — и чуть не расплакалась.       — Почему? — еле слышно спросила она.       — Потому что для Творца едины мы все.       Девушка прижала золото к груди, и, спотыкаясь, почти побежала прочь.       Влад покинул свою тень, подошел к ней и остановился так близко, что Хатидже почувствовала холод, исходящий от его доспехов.       — Оказывается, ты можешь быть такой милосердной, госпожа, — тихо сказал он.       — Почему нет? Если у меня есть власть… — султанша гордо вскинула голову. — Она блудница, конечно… но она больна.       Влад печально качнул головой.       — Она мертва.       — Мертва? — Хатидже похолодела.       — Ты слышала ее запах? Это называют любовной чумой. Она выедает человека изнутри, превращая кровь в яд. Эта женщина умрет к весне.       — Она знает?..       — Она не знает, — Влад сомкнул губы. — Она думает, что это просто тяжелая зима, что кости ломит от сырости, а слабость пройдет, когда пригреет солнце, и верит, что твой золотой — это начало новой жизни. На самом деле он лишь позволит ей сгнить в тепле, а не в сточной канаве.       — Это заразно? — невольно вырвалось у Хатидже; несмотря на то, что она знала, что не заболеет, еще не отвыкла бояться.       — Для тебя — нет. Даже если бы ты была смертной. Ты всего лишь коснулась ее руки, а чтобы заразиться этим, нужно соитие и смешение телесных соков, — его взгляд стал жестче. — Те, кто ищет у этой девки ласки, заплатят за нее своей жизнью.       Султаншу передернуло.       — Это же ужасно.       — Да, — спокойно согласился Влад. — Ужасно. И это, и гнилая солома, на которой спят младенцы в трущобах Тырговиште, и волки, что зимой вырезают целые деревни, и лихорадка, которая сжигает мозг сильного воина, превращая его в лепечущее дитя, и матери, от голода поедающие своих детей в осажденных крепостях. Мир ужасен, душа моя.       Хатидже вцепилась в его локоть — вдруг показалось, что ступени под ногами шатаются. Она знала, что живет не в сказках, она сама была жестокой, видела смерть и убивала, но в гареме это было… чище. Самоубийство Нигяр, казнь Ибрагима… то, что она знала о смерти братьев по закону Фатиха… все это было или далеко и скрыто от ее глаз, или лишено крови и грязи.       — Я хочу домой, — шепнула она. — Мы можем уехать?       Влад медленно обвел взглядом площадь. Доспехи замерших в отдалении стражников покрылись инеем. Последние нищие, получив монету, спешили укрыться в лабиринтах кривых улочек.       — Можем, — наконец произнес он. — Ты дала им пищу для сплетен на месяц вперед.

***

      В карете было тепло от маленькой жаровни с углями, спрятанной под сиденьем. Хатидже смотрела в окно, а не на Влада, нервно покусывая губы. В скудном свете Владу казалось, что ее лицо вырезано из слоновой кости. В глубоких темных глазах отражалось внутреннее смятение и гордая печаль. Локоны, темные, как вороново крыло, выбивались из-под платка, и она держала голову со стальной грацией, присущей тем, в чьих жилах течет кровь халифов. Восточная принцесса и валашская княгиня — она осталась такой же пламенной и прекрасной, как и в тот день, когда он впервые ее увидел.       Она уже не боялась яркого света и не собиралась с усилиями, чтобы не зажать уши ладонями, прячась от какофонии звуков. Она быстро научилась владеть собой — гораздо быстрее, чем когда-то научился сам Влад, и благодаря ему, и благодаря своей сути. Та же суть помогала ей легче постигать дар внушения: Влад не рассчитывал, что она поставит Албу на колени на празднике жатвы. Он думал, все ограничится упавшим кубком, но оказалось… кровь проклятой османской Династии, привыкшей править миром, давала ей особую силу. Уже через неделю после этого она поняла, как подчинять людей, и юные боярыни во главе с Илинкой заглядывали ей в рот, считая чуть ли не святой. Совки прилетали к ней по одному движению изящной тонкой руки, и она училась всему так легко, что иногда на долю мгновения Владу становилось страшно.       Что, если она однажды решит, что он ей не нужен?       Он привык к предательствам так же, как привыкают к шрамам на теле. Его предавали братья, вассалы и союзники, и это было чем-то обыденным и будничным — все они были временными. После Вишгорода Влада это совершенно перестало задевать… но он понял, что боится, что однажды Хатидже от него отвернется.       Она уже не была той испуганной птицей из Стамбула. Она окончательно превратилась в хищницу, которую он увидел в ней с первого взгляда, в ту, чья кровь — кровь Династии, правившей миром — давала ей власть, превосходящую его ожидания. Если она осознает, что ее сила самодостаточна, что она может повелевать людьми, созданиями ночи и самой смертью без его подсказок, то кем он станет для нее? Он был ее мужем и отцом ее ребенка, и, казалось бы, эти узы неразрывны, но на самом деле ни венец, ни общее дитя не были гарантией верности для того, кто наделен истинной силой. Особенно для тех, кто рожден властвовать.

***

      Когда они вернулись, султанша лишь мимолетно коснулась плеча Влада, коротко кивнула страже и, подхватив подол тяжелого платья, стремительно направилась в сторону детской — проверить ребенка и отдать распоряжения Параскеве, чтобы потом заняться подготовкой к предстоящему празднику. Влад остался стоять в пустом холодном коридоре, глядя ей вслед и понимая, что ему грустно.       Впрочем, он сам выковал этот клинок. Он видел в ней господарыню и она ею стала, и он никогда не собирался быть ее тюремщиком.       У него тоже были свои дела.       Свечи в его кабинете озаряли стопки бумаг. На столе лежала карта Валахии, прижатая по углам тяжелыми бронзовыми слитками, и ворох донесений. Гарнизоны жаловались на нехватку провианта и ранние морозы, сковавшие Дунай. В Буде шептались о новом союзе против него. Нужно было утвердить списки закупок для праздника Рождества — вина из Молдавии, специи, ткани…       За окном раздался тихий шум кожистых крыльев, и Влад поднялся из-за стола, открывая створку. Из морозной тьмы на подоконник опустился нетопырь, и тут же перебрался на подставленную руку хозяина.       В сознание Влада хлынули образы: Сулейман мечется в лихорадке… Хюррем сидит у его постели, не позволяет лекарям отойти ни на шаг, кричит на слуг, требует невозможного и молится так, будто торгуется с самим Богом…       Если султан умрет, равновесие мира рухнет с грохотом, который услышат даже в Риме. Карл V и Фердинанд Габсбург только того и ждут — без железной воли Сулеймана османская армия увязнет в усобицах, и Венгрия снова станет полем битвы.       С одной стороны, в чем-то смерть султана была ему выгодна: если османам будет не до Трансильвании — он сможет окончательно разорвать цепи и перестать платить дань… С другой… хотя он внушил всем, кто мог бы быть опасен, что с Валахией воевать нельзя — никакое внушение не могло повлиять на торговлю, а чертов Стамбул был центром этой торговли. Если в Империи начнется смута, дороги мгновенно станут небезопасными, торговые караваны перестанут идти из Леванта через Валахию в Польшу и Венгрию, и если Стамбул закроется на время гражданской войны, казна опустеет. Цены взлетят до небес. На границы Валахии хлынут дезертиры и беженцы…       И Хатидже расстроится. Она любила своего брата: Влад наблюдал за ними в окно в виде нетопыря. Они были близки в детстве, остались близки, когда выросли, и, хотя она отпустила прошлое, все же не могла и не должна была стирать из памяти и души.       Может, не говорить ей?..       Нет, тут же мысленно усмехнулся Влад сам себе — что за глупости? Она узнает. Не о болезни, болезнь тщательно скрывают, возможно, даже от своих, но о смерти узнает точно.       — Влад!       Он обернулся. Хатидже стояла на пороге, испуганно на него глядя.       — Душа моя?       Будто не слыша, она прошла внутрь, села в кресло напротив его стола — опустилась так, словно ноги не держали, и одними губами проговорила:       — Сулейман умирает.       Влад подошел к ней и опустился на колени у кресла, взяв руки султанши в свои.       — Откуда ты знаешь? — почти шепотом спросил он. — Мои нетопыри только-только коснулись башен Тырговиште…       — Бабочки, — нервно усмехнулась Хатидже. — Совки. Я… я приказала им следить… когда поняла, что могу. Матушка иссохла от горя… Махидевран ходит по гарему, как полноправная валиде, будто ее Мустафа уже взошел на трон! Эта рыжая ведьма Хюррем впала в безумие и воет так, что слышно в садах… Гюльфем плачет, но на нее никто не смотрит… Наложницы шепчутся по углам и прячут золото в матрасы, ага переглядываются, решая, кому первому перерезать глотку… Мой брат — величайший из османов, а они превратили его опочивальню в базарную площадь, где торгуются за его наследство!       Не зная, как утешить, Влад прижал к губам ее ладони.       — Они все заслуживают смерти за это! — отрезала Хатидже. — Махидевран — за гордыню! Хюррем — за алчность! Они разрывают Империю на куски!       — Тише, душа моя, тише, — Влад крепче сжал ее руки. — Твой брат еще жив. На нем держится небо Востока. Такие люди не уходят по прихоти лихорадки.       — Лихорадка не выбирает! — Хатидже издала нервный смех. — Что правитель, что нищий! И я ничего не могу сделать, даже взять его за руку!       На самом деле Влад ее понимал и чувствовал почти то же самое когда-то в прошлой жизни в Адрианополе, узнав вести из Валахии. После он годами представлял, как Мирча скреб ногтями крышку гроба — его старший брат, такой близкий в детстве. И он не мог даже отомстить.       — Если бы я была там, я бы заставила их молить о смерти раньше, чем она коснется Сулеймана!       Хатидже резко выдернула руки из его ладоней, поднялась и принялась мерить кабинет шагами. Полы ее вишневого платья метнулись по каменному полу, точно хвост разъяренной кошки — или лисы-яломиште.       — Я бы приказала страже вытащить Махидевран прямо на середину двора — пусть бы она в лицо мне сказала о троне своего сына! Я бы лично затянула шелковый шнурок на шее каждого аги, который посмел переглянуться за спиной лекарей! Я бы зашила рот Хюррем ее же золотыми нитями, чтобы она не смела тревожить покой Повелителя своими фальшивыми стенаниями!       Влад наблюдал за ней, застыв у кресла. Султанша резко обернулась к нему.       — Если бы лекари не подняли брата на ноги за одну ночь, я бы велела вскрыть им вены и вливать кровь в его чашу, пока они не иссохнут! Они бы совершили чудо или сами отправились бы в Джаханнам первыми!       Почему-то Влад даже на мгновение в этом не усомнился и очень легко представил: вот стража волочит Махидевран по холодным плитам двора и Хатидже, не проронив ни слова, берет шелковый шнур… вот Хюррем прижата к стене в темном коридоре и тонкая игла с золотой нитью мелькает в пальцах сестры султана… вот дрожащие старые греки и евреи склонились над чашей, Хатидже держит нож у их запястий и их кровь медленно стекает в кубок…       Сама Смерть побоялась бы войти в комнату, где стоит такая женщина.       По спине Влада пробежал холодок восхищения. Она была истинной дочерью Селима Явуза — страстная и неукротимая в этой изысканной, абсолютной и ледяной жестокости.       — Ты была бы великолепна в своей ярости, — негромко произнес он. — Клянусь, твой брат открыл бы глаза хотя бы ради того, чтобы увидеть свою сестру, ставшую сильнее его самого.       — Открыл бы! Если бы я была там! — Хатидже оперлась ладонями о подоконник, вглядываясь в метель, словно надеялась увидеть там очертания Босфора.       Влад медленно подошел к ней со спины и встал рядом.       — Ты говорил, что летал нетопырем к моему прадеду, — вдруг сказала султанша. — Я теперь тоже так умею? Превращаться?       Он осекся на полуслове. Хотел сказать, что она еще не научилась, что на это требуется время, что даже если она прилетит туда бабочкой — сможет лишь биться в стекло и не более, ибо предстать в человеческом облике в Топкапы — безумие… но внутри будто что-то щелкнуло.       — Ты помнишь мое обещание, — произнес он. — Я клялся честью крови, что не стану держать тебя силой, и я не нарушу клятву. Если ты решишь, что твое место в Стамбуле, у постели брата — ты там окажешься. Ты уже достаточно глубоко впустила в себя свой дар. Ты владеешь собой и своей силой лучше, чем ты думаешь… Но ты должна понимать: если ты выберешь путь назад, пути к возвращению в этот замок не будет.       Султанша широко распахнула глаза.       — Что касается Мирчи… — продолжил Влад. — Если ты решишь остаться там, я найду способ передать тебе сына. Он — твоя плоть, и я не стану использовать его как цепь… Решай.       Хатидже молча смотрела на него, и Влад понял, что он боится.       Он сам разрешил ей уйти, подтвердил ее силу, пообещал отдать сына — и теперь с ужасом ждал, что она этим воспользуется, почти видя, как в ее уме, привыкшем к масштабам империи, уже выстраиваются схемы: Стамбул, сын, власть, защита брата.       Что он наделал?       Вдруг она сейчас скажет, чтобы он ее вернул — и он будет обязан это сделать? Он будет обязан смотреть, как она превращается в ту самую бабочку-совку и растворяется в метели, и он останется один на один со своей вечностью… Он наделил ее правом выбора, забыв, что сам может не пережить этого выбора.       Никогда — ни в плену у султана Мурада, ни на поле боя под огнем пушек — Влад Дракула не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас.       Тишина казалась оглушительной. Хатидже все так же смотрела на него, не мигая — и вдруг в ее глазах полыхнуло знакомое пламя.       — Как ты смеешь?! — рявкнула она, хватая его за воротник. — Если бы я хотела вернуться — я бы попросила об этом в ту же ночь два года назад! Или на следующее утро! Я бы не согласилась выйти за тебя замуж! Я бы не… я бы ни на что не согласилась!       Влад удивленно смотрел на нее. Хатидже с силой его встряхнула.       — Я сама тебя выбрала, ясно? Я люблю тебя, и если я плачу о брате, это не значит, что я хочу обратно в клетку! Если ты еще раз заикнешься о том, что мне здесь не место — я клянусь, я найду способ зашить тебе рот быстрее, чем это сделала бы с Хюррем!       С облегчением улыбнувшись, Влад обнял ее и прижал к себе так крепко, словно хотел с ней срастись.