37. Жизнь, что сильнее смерти

Закройте на минуту глаза и, открыв их, начните жизнь заново.

Не относитесь к ней слишком серьезно, не ищите смысла, выгоды, мести.

Просто живите, улыбайтесь и любите. Это не трудно.

© Эльчин Сафарли «Расскажи мне о море»

1531 год, декабрь; Валахия, Тырговиште

      Островерхие крыши боярских домов сутулились под толщей пушистого снега. Небо над Тырговиште казалось темным омутом, усеянным острыми яркими звездами. Бледный свет луны сиял алмазами на сугробах. Где-то вдалеке жалобно звякнула обледеневшая цепь колодца, глухо хрустнул наст под сапогом стражника на стене, и вновь воцарилось безмолвие, прерываемое лишь шелестом падающего снега. Даже волки в карпатских лесах не выли, чуя святость момента преддверия Рождества.       Влад стоял на вершине башни, наблюдая за городом. Хатидже болтала с Иляной — он слышал, но не слушал, о чем, уловив лишь имя Мирчи: на днях их сыну исполнился год, в честь чего султанша устроила скромное торжество с приближенными боярынями. Она все еще нервничала из-за брата — Сулейман не спешил приходить в себя, но и не умирал, и где-то Топкапы завис в ожидании вместе со Стамбулом, империей и всем миром.       Нетопыри закружили над замком — излишне суетливо, почти панически. Влад подставил руку одному, закрыл глаза, прислушиваясь к ним…       …проклятье.       На дороге к Сибиу темнели мертвые тела — лица превратились в багровую кашу. В трактире на перепутье за столом сидел путевой купец — усыпанные водянистыми волдырями пальцы уже начали чернеть. На пограничном посту мертвые солдаты вповалку лежали в караулке.       Влад резко открыл глаза.       Такое случалось, и этому не помешало бы ни внушение стригоя, ни мечи, ни стрелы. Еще когда он был ребенком в османском плену, видел, как целые кварталы Адрианополя вымирали за недели — из дворца тайком выносили тела молодых рабов и наложниц, чьи лица превращались в сплошную корку. Султанские лекари жгли благовония и уксус, но это не помогало. Возможно, тогда Влад тоже болел — он не помнил, но если так, то ему повезло. Немногим везло либо не заразиться совсем, либо перенести хворь легко. В тесных лагерях ополчения, где воины спали вповалку на сырой соломе, один зараженный мог погубить полк за десять дней.       Резко развернувшись, Влад стремительно покинул башню.

***

      Как только Иляна ушла, Хатидже широко распахнула ставни и прищурилась, изучая серебряный серп. Заканчивались последние дни месяца Джумада аль-уля; еще пара ночей — и тонкий полумесяц исчезнет совсем, уступая место новолунию Джумада ас-сани. Самые засушливые месяцы, но здесь — самые застывшие. Холод больше не доставлял ей неудобств, и все равно щипал за нос, заставляя щеки краснеть.       С неба к ней медленно слетела бабочка-совка, и Хатидже подставила ладонь, любуясь тем, как подрагивают покрытые коричневой пыльцой крылышки. Как только крохотные лапки коснулись кожи, мир вокруг Тырговиште поблек и в сознание султанши хлынули образы: высокие своды опочивальни в Топкапы, затянутые золотой дымкой от курильниц… Огромная кровать под тяжелым балдахином… Сулейман больше не метался в беспамятстве — осунувшийся, бледный, с пробивающейся седой щетиной, но с ясным взглядом, он полулежал на подушках, и тянулся к кубку, который ему подавала Хюррем.       Слава Всевышнему…       Хатидже отпустила бабочку и прислушалась к ночи, опираясь локтями на подоконник: за три мили от замка в лесу треснула ветка под тяжелым копытом оленя… на кухне внизу Параскева тихо напевала старую валашскую песню, переставляя чугунные котелки… Мирча сопел в колыбели…       — Город закрыт, — услышала она голос Влада из караульной. — Немедленно поднять капитанов. К рассвету ни одна душа не должна войти в Тырговиште и ни одна — выйти.       Что?..       Хатидже замерла, вся превратившись в слух.       — Выставить тройные кордоны на всех дорогах, — чеканил Влад. — В пяти верстах от города. Любого, кто движется к нам — купцов, паломников, нищих — разворачивать назад. Если не подчинятся — стрелять без предупреждения. Лошадей и повозки тех, кто кажется больным, сжигать на месте.       Больным?..       — Но господарь… завтра Рождество, — проблеял в ответ голос какого-то старого стражника. — Люди съезжаются на ярмарку…       — Праздника не будет, — отрезал Влад. — Вместо ярмарки на площадях будут гореть костры с уксусом и серой. Кто ослушается — займет место на колу рядом с этими кострами. Выполнять!       — Йа Хафиз… Йа Шафи… Бисмилляхи-ллязи ля йадурру ма’асмихи шай’ун филь-арди ва ля фис-сама… — сорвалось с ее губ.       Это казалось чем-то нереальным… но почему нет?       Хатидже помнила, как в один из годов ее детства в Манисе внезапно затихли базары. Отец отдал приказ оцепить санджак, мать приказывала окуривать покои сандалом и кипарисом, служанки до крови оттирали полы уксусной водой. Из окна кареты она видела черные метки на дверях домов в Эюпе, и видела, как евнухи в панике закрывали лица платками если мимо проносили закрытые носилки. В Топкапы об эпидемиях говорили шепотом, боясь привлечь внимание джиннов, но Хатидже слышала рассказы лекарей о том, как за одну неделю черная оспа выкашивала целые этажи в гареме, превращая прекрасных одалисок в гниющих заживо старух. Няньки шептали, что если на теле появились красные зерна — это знак Азраила…       Хатидже невольно коснулась своей щеки — безупречно гладкой, вспоминая испуганные глаза наложниц, которые каждое утро судорожно вглядывались в зеркала, ища малейшее пятнышко. Если оспа не лишала жизни, то лишала достоинства и красоты, превращая человека в нечто, от чего с содроганием отворачивались даже самые любящие близкие.       Почему сейчас?..       Султанша резко отвернулась от окна и хлопнула в ладоши. На звук в покои скользнула Иляна, а за ней показались испуганные лица нянек.       — Немедленно прикажи слугам принести в покои жаровни, — приказала Хатидже дочери волка. — Много жаровен. Пусть жгут в них можжевельник и сухую полынь. И прикажи каждую щель в дверях заложить холстиной, пропитанной уксусом.       Иляна кивнула. Хатидже обратилась к нянькам Мирчи, которые застыли у колыбели:       — Никто не смеет входить в комнату наследника. Если я увижу, что кто-то коснулся колыбели, не омыв руки в чаше с вином и уксусом — лично отдам палачу.       Няньки начали креститься. Султанша перевела взгляд на стражника у дверей ее покоев:       — Ты. Спустись на кухню. Передай Параскеве, чтобы всю воду для питья кипятила трижды. Продукты, что привезли сегодня с рынка — сжечь. Мы будем есть только то, что лежит в подвалах замка больше месяца.       — Но госпожа… завтра праздник, — заикнулся было стражник.       В глазах Хатидже отразилось нечто такое, что он поежился.       — Если через час на кухне не будет гореть огонь под котлами, а у ворот не будет полыхать костер из рыночного товара — я забуду о милосердии, о котором проповедует твой священник, — отчеканила она. — А если хоть одна крошка сегодняшнего хлеба попадет в колыбель моего сына — лично прослежу, чтобы тебя живым замуровали в стену этой башни. Пошел!       Слуги бросились выполнять приказы — все, кроме Иляны, которая намеренно задержалась.       — Найди среди моих вещей сундуки с миррой и ладаном, — распорядилась Хатидже уже менее резко. — Раздай страже у дверей. Пусть жуют смолу и окуривают одежду. Если увидишь у кого-то из челяди жар или хотя бы одно красное пятно на коже — сразу зови Влада.       — Отец уже знает, — тихо сказала Иляна. — Он не сказал мне прямо… но еще на закате ушел к нижним воротам замка и велел передать тебе, чтобы в покоях князя всю ночь горел огонь… и что чует гниль в крови за версту. Теперь я поняла, о чем он… И если зараза просочится в замок через кого-то из людей, отец найдет его первым и не будет ждать приказа господаря.       Хатидже кивнула и Иляна тенью метнулась прочь мимо вошедшего в покои Влада.       — Оспа уже на дорогах, — без предисловий сказал он. — Пришла вместе с беглецами из Трансильвании и торговыми обозами с Дуная.       — Пусть она провалится в самую бездну ада! — выплюнула султанша. — Проклятая зараза! Когда мой брат только что обманул Азраила!       — По крайней мере, — Влад на мгновение прикрыл глаза, — сюда не хлынут беженцы из Стамбула. Я рад, что ты не боишься.       — Я боюсь, но что толку? — Хатидже закрыла окно, шагнула к нему ближе и схватила за руку, впиваясь пальцами в предплечье. — Слушай меня!       Раздавать приказы мужу было чем-то почти противоестественным, и в прежней жизни она бы никогда не решилась на такое, но это было в прежней жизни. Та Хатидже, которая боялась повысить голос даже на Ибрагима, умерла вместе с Мехмедом.       — Пусть жгут не только уксус и серу, но и деготь и кости, — четко выговорила она. — Объяви, что все, кто соберется на улице больше троих, будут немедленно арестованы. Запри церкви. Прикажи страже помечать дома, где появится хоть один больной и сразу заколотить двери и окна снаружи. Никто не должен выходить, пока все не выздоровеют или не умрут. Вещи умерших сжигать немедленно.       Влад слушал ее с восхищенным вниманием.       — Твои люди каждый день должны обыскивать дома, — жестко продолжила Хатидже. — Если кто-то скроет больного из жалости — пусть казнят всю семью.       — Если запереть церкви перед Рождеством, они будут шептаться, что я — Антихрист и бояре поднимут вой, что я лишаю их последнего утешения… — Влад хищно усмехнулся. — Но пусть воют. Я поставлю по два кола перед входом в каждый собор. Один — для того, кто попытается открыть двери, другой — для того, кто попытается войти. Я сейчас же отправлю гонцов к логофету и все, что ты сказала, будет облечено в закон до того, как взойдет солнце.

***

      Первые холодные лучи зимнего солнца еле проникали через завесу дыма, поднимающегося над всеми главными перекрестками и у городских ворот. Рынок на центральной площади был пуст. На улицах не было слышно ни смеха, ни криков торговцев, ни церковных колоколов — Влад приказал ударить в набат лишь один раз на рассвете, и после этого воцарилась противоестественная тишина, нарушаемая только скрипом снега под сапогами патрульных.       Двери соборов и церквей крест-накрест забили досками — перед входами стояли стражники с обнаженными мечами. На выездах из города выросли завалы из бревен. Сотни паломников и купцов, прибывших на ярмарку, оказались заперты с внешней стороны ворот; их гнали прочь плетьми и выстрелами в воздух, не позволяя даже приблизиться к стенам.       На некоторых дверях в бедных кварталах у реки уже появились первые кресты, начертанные красной охрой или дегтем. Едва в доме слышали подозрительный стон или видели человека в жару, здание оцепляли и окна первых этажей заколачивали тяжелыми плахами.       Для тех, кто не верил в серьезность приказов, на рыночной площади и у главных ворот Влад приказал возвести колы и виселицы. На одном из них уже висел мародер, попытавшийся украсть товары из закрытой лавки, на другом — купец, который пытался прокрасться в город через тайную калитку.       — Посмотри, — негромко произнес Влад, указывая вниз на главную площадь. — Они ненавидят нас. Я чувствую эту ненависть даже сквозь дым.       Хатидже стояла рядом с ним на балконе, кутаясь в соболиную накидку. За кольцом стражников виднелись редкие фигурки людей, которые испуганно жались к стенам домов,       — Пусть знают свое место! — зло бросила она. — Мой отец не спрашивал у черни, нравится ли им запах пороха над Стамбулом! Если их ненависть — это цена за жизнь нашего сына, я готова собрать эту ненависть в ладони и выпить как шербет!       В глазах султанши горела та же неумолимая воля, что веками вела армии ее предков к стенам чужих столиц, и Влад невольно залюбовался ею — он ненавидел эту османскую ярость, но в Хатидже — обожал. Поначалу он немного сомневался, не придется ли убеждать ее, что жесткие методы необходимы, но оказалось, что она не только не пугается, она сама первая потребовала казней.       Не сдержавшись, он взял ее лицо в ладони и коснулся губами лба, словно накладывая печать.       — В тебе живет сталь, которая стоит десяти моих лучших мечей… За этот твой гнев я люблю тебя больше, чем за всю твою нежность.       В ее зрачках отражалось пламя городских костров, и она хотела что-то сказать, но тут со стороны каменной кладки, где стена башни круто уходила вниз к обрыву, донесся резкий скрежет. Секунду спустя на перила балкона легла мозолистая ладонь, а затем из клубов дыма и тумана возник Шкелгим. Глаза оборотня в рассветных сумерках светились желтым светом.       — Господарь… Господарыня… — он склонил голову. — Зверь уже перепрыгнул через стены.       — Где? — коротко бросил Влад.       — В нижних конюшнях. Один из конюхов вернулся ночью из города и спрятался в сене.       — Проклятый сын шакала! — взорвалась Хатидже. — Пусть это станет его последним ядом! Мало сжечь его тело — нужно выжечь само место, где он лежал!       — Ты уже сделал это? — прищурился Влад.       — Сделал, — ответил Шкелгим. — Он даже не успел вскрикнуть. Я сломал ему шею и бросил в большую печь псарни вместе с одеждой и подстилкой.       Хатидже в бессильной ярости стукнула ладонью по перилам.       Шкелгим протянул ей небольшой кожаный мешочек, пахнущий землей и горькими травами.       — Бросьте это в огонь в своих покоях, господарыня. Я скажу Иляне, чтобы она омыла пороги кровью черного петуха.       Влад перевел взгляд на капитана стражи, который замер у дверей балкона.       — Всех, кто был в нижнем дворе этой ночью — конюхов, псарей, младших слуг — согнать в дальний амбар! Всех до единого! Если кто-то попытается бежать или спрятаться в жилых покоях — убивать на месте, — отчеканил он. — Шкелгим, ты проверишь каждого, и у кого почуешь хотя бы тень лихорадки — в огонь немедленно. Остальных держать под замком две недели и кормить через окно. Если через две недели выживут — значит, Бог милостив. Если нет — заколотить амбар и сжечь до основания. Выполняйте!       Шкелгим бесшумно скользнул вслед за стражей. Кивнув Владу, Хатидже решительно шагнула вглубь покоев, на ходу сбрасывая тяжелую соболью накидку.       — Иляна!       Иляна тут же оказалась рядом — почти так же незаметно и тихо, как Шкелгим.       — Собирай всех женщин, кому я доверяю, — распорядилась Хатидже, стремительно шагая по коридору. — Тащите чаны с кипятком и бочки с самым крепким уксусом.       Под ее надзором служанки начали заливать полы и стены переходов едкой смесью уксуса и вина. Все второстепенные двери и потайные лестницы, которыми пользовалась прислуга, заперли и запечатали горячим воском, оставив лишь один проход. Все тяжелые ковры и гобелены в коридорах свернули и вынесли на мороз. Через каждые десять шагов ставили курильницы с миррой, ладаном и горькими травами Шкелгима, от которых замок наполнился белым дымом, сквозь который фигуры стражников казались призрачными тенями.       — Госпожа, — прошептала Иляна, услышав крики и топот — стража выполняла приказ Влада, загоняя людей в амбар. — Там ведь и Параскева, и те, кто пек хлеб…       — Если среди них есть невинные, Творец примет их души, — отрезала Хатидже, не оборачиваясь. — Но я не открою эту дверь, даже если они будут царапаться в нее ногтями.       В первые секунды она боялась, но сейчас — нет. Сейчас в ней осталась только ярость, и ей казалось, проклятый амбар может вспыхнуть от одного ее взгляда. Оспа не выбирала, кого заражать, и им с Владом ничего не угрожало, но Мирча все еще был человеком, а она не позволила бы никому забрать у нее еще одного сына. Она бы перегрызла глотку самому Азраилу, но не пустила к колыбели — что ей какая-то Параскева? Хатидже затолкала бы в печь даже Иляну, если бы пришлось.       Но…       Осознание заставило ее вздрогнуть.       — Драгош… — одними губами произнесла Хатидже. — Твой муж. Он ведь тоже в нижних конюшнях.       — Ничего, — Иляна покачала головой. — Пересидит. Я заговорила его кровь на горечь полыни, и смерть пройдет мимо него, потому что не узнает в нем человека.       Султанша слегка удивленно вскинула бровь — настолько та была спокойна и уверена. Значит, Шкелгим правда учил дочь… даже этому…       — Раз так, тогда теперь иди в купальни и прикажи подготовить чаны с хвоей, — проговорила она. — Проследи, чтобы каждая служанка, оставшаяся в этой части замка, омылась с головы до ног. Одежду — в огонь. Волосы пропитать уксусом. Заметишь хоть одну немытую прядь — брей наголо.       Иляна кивнула и метнулась прочь.       Из пелены белого дыма медленно вышел Влад и остановился в нескольких шагах, глядя на Хатидже.       — Все кончено, — глухо сказал он. — Нижний двор пуст. Шкелгим стоит на страже у амбара. Огонь в печах замка разведен такой, что стены начали нагреваться.       — Иди и проверь посты еще раз, — Хатидже вскинула подбородок, глядя на него так, словно за ее спиной стояли тысячи янычар. — Лично. Пусть каждый чувствует на затылке твой взгляд и боится его сильнее, чем заразы.       Влад не уставал поражаться ее гордости и этому хладнокровно-гневному спокойствию — она злилась, но ее не трясло, она не срывалась на крик или слезы, она оставалась сдержанной, и от этой выдержки даже ему хотелось склонить голову.       — Господарь! — Шкелгим появился из тени, уже не скрываясь — все равно рядом никого не было.       — Что? — вместо Влада спросила Хатидже.       — Там, — он ткнул костлявым пальцем в сторону донжона. — Чуете? Сладкий дух.       — Ты хочешь сказать, что болезнь уже на стенах? — ее голос прозвучал удивительно спокойно.       — Да, господарыня. Запах идет от стражи. Кто-то из тех, кто вчера был в дозоре на Дунайском тракте, принес ее на своей шкуре и молчит, потому что боится кола.       Не дожидаясь, что скажет Влад, Хатидже резко обернулась к капитану стражи, который замер внизу у лестницы, и указала рукой на плац:       — Прикажи всем, кто был в дозоре на Дунайском тракте и кто стоял на стенах этой ночью, немедленно явиться на плац! Пусть каждый снимет доспехи и рубахи! Пусть так и стоят на снегу! Если кто-то замешкается или попытается скрыть под кольчугой хотя бы пятнышко — рубите голову на месте!       Стражник перекрестился. Хатидже обернулась к Шкелгиму.       — Пройди вдоль строя! Почуешь след болезни — укажи!       Влад кивнул капитану, подтверждая, что приказ господарыни Мелании равен его собственному.

***

      Тишину на плацу нарушал лишь треск факелов и завывание ветра в бойницах. Пятнадцать обнаженных до пояса воинов стояли в ряд. Хатидже замерла на галерее, возвышаясь над ними. Влад стоял за ней, скрестив руки на груди.       Шкелгим начал осматривать их, обходя каждого со спины и заглядывая в лицо. Сначала прошел мимо молодого лучника — чист. У третьего задержался, и тот задрожал от ужаса, но пахло от него не болезнью, а страхом.       Наконец Шкелгим дошел до седьмого — рослого десятника по имени Раду, и внезапно отпрянул, словно его ударили в грудь.       — Вот она! Сладкая гниль! Она уже вскипает у него под кожей!       Раду побледнел и рухнул на колени.       — Господарь, пощадите! На мне ничего нет! Этот старик лжет! Он хочет моей смерти!       Стражники из оцепления инстинктивно подались вперед, готовые схватить товарища, но замерли, глядя на галерею. Влад молчал, решив, что сейчас его голос все равно не пригодится — разгневанная султанша не услышит, к тому же, на данный момент все боялись ее гораздо больше, чем его.       — Замолчи, пес! — рявкнула Хатидже. — Ты смеешь осквернять слух господаря своей жалкой ложью? Если ты так боишься кола, то огонь милосерднее! Он не оставит от тебя даже праха, который мог бы заразить нашу землю!       Увидев блеск ее глаз, стражники в оцеплении невольно отшатнулись.       — Чего вы ждете?! Или вы хотите разделить с ним его сладкую гниль? Хватайте его и в огонь!       Раду закричал. Стражники потащили его к огромному костру в центре двора.       Влад подошел к Хатидже — хотел обнять увести, чтобы не видела казни, но она дернула плечом, стряхивая его руки.       — Не трогай меня, — прошипела она, и он невольно отступил на полшага.       Внизу Раду отчаянно сопротивлялся и его крики сливались с гулом разгорающегося пламени. Стражники, стараясь не смотреть в глаза, толкнули его в самое пекло. Вверх взметнулся сноп искр, ярко озарив двор.       — Devlet-i Ebed-müddet, — шепотом проговорила Хатидже так, чтобы ее услышал только Влад — и все время, пока горел огонь, не отворачивалась.

***

      Следующие три недели длились, как вечность.       Каждый день Хатидже лично проверяла запасы уксуса, дегтя и масел и собственноручно обмывала колыбель сына отваром хвои. Влад проверял стражу каждые три часа и по его приказу из замка выдворяли любого, кто хотя бы раз кашлянул. Шкелгим поддерживал костры на плацу круглые сутки, бросая в них подозрительные вещи, кости и даже крыс. Иляна не приближалась к амбару, где был Драгош, и будто бы совсем о нем забыла, но султанша замечала, что она нагревает соль на огне и зашивает в кожаные мешочки, шепча какие-то заклинания — видимо, обереги. Когда-то Хатидже стало бы страшно лицезреть такой грех, но теперь было все равно.       То, что прошли праздники, тоже никто не заметил — год просто перелистнулся на очередную страницу сам по себе.

1532 год, январь; Валахия, Тырговиште

      Новое утро выдалось ослепительно ясным и обжигающе холодным. Весь мир вокруг замка был погребен под толстым слоем девственно белого снега, который скрыл и грязь нижнего двора, и пепелище, где Шкелгим жег тряпье. Солнечный свет, отражаясь от ледяной корки на зубцах башен, был таким ярким, что на него больно было смотреть. Деревья за крепостными стенами превратились в призрачные хрустальные изваяния, согнувшись под тяжестью инея.       Влад вошел в покои Хатидже, когда она стояла у окна, и остановился рядом, глядя, как солнечные зайчики пляшут на стенах.       — Шкелгим обошел замок на рассвете, — сказал он, подходя ближе и опустив руку на подоконник рядом с ее ладонью. — Он говорит, что даже запах гари исчез. Мороз выпил и дым, и страх, и саму болезнь. Нам больше ничего не угрожает. Ты победила.       Она откинулась спиной на его грудь и закрыла глаза.       — Альхамдулилляхи-ллязи бини’матихи татиммус-салихат…       Влад поцеловал ее в макушку.       — Моя княгиня… Ты напугала всех их больше, чем я когда-либо мог.       Хатидже невесело усмехнулась.       — Я не шучу, — он снова поцеловал ее, но теперь в висок. — Даже мне бывало не по себе.       — Так и должно быть, — полушутливо проговорила она.       Влад низко рассмеялся и покачал головой.       — Теперь я буду дважды думать, прежде чем спорить с тобой о делах княжества, — прошептал он, подставив ей локоть. — Идем. Пусть они увидят свою госпожу.       Они вышли на галерею, где внизу у распахнутых дверей амбара замерли люди. При появлении господаря во дворе воцарилась такая тишина, что было слышно, как шуршит иней, осыпаясь с карнизов. Стражники застыли, вытянувшись в струну. Те, кто только что вышел из амбара — изможденные и серые от копоти — медленно падали на колени прямо в сугробы, с благоговением глядя на господарыню. Шкелгим, стоявший в центре двора, медленно склонил голову, почти касаясь подбородком груди. Иляна, замершая у колонны, не сводила глаз с Драгоша, но даже она не посмела шелохнуться.       — Ваше испытание окончено! — голос Влада раскатился над двором. — Смерть отступила. Возвращайтесь к своим трудам и благодарите небо и вашу княгиню!       Иляна сорвалась с места, Драгош сделал шаг ей навстречу, раскрывая объятия, и в следующее мгновение она буквально врезалась в него, обхватив руками за шею. Он прижал ее к себе, зажмурившись и раскачиваясь из стороны в сторону.       — Она даже ни разу не пожаловалась, — тихо сказала Хатидже, наблюдая за ними.       — Она просто знала, — Влад пожал плечами. — Шкелгим не зря ее учил и дар передавал.       Позади Драгоша из амбара выбралась Параскева. Пошатнулась, сделала несколько шагов, перекрестилась на купола замковой церкви и, увидев на галерее господарыню, поклонилась до самой земли.       В тот же миг в бездонной синеве неба запела синица.

***

      Вечером в замке впервые за долгое время не жгли костров на плацу. Запах уксуса окончательно выветрился, уступив место тонкому аромату воска, сушеной лаванды и свежего хлеба.       — Смотри, — прошептал Влад, обнимая Хатидже за плечи. — Он даже во сне улыбается.       Погруженный в безмятежный сон Мирча действительно забавно дернул щечкой. Султанша протянула руку и осторожно поправила одеяльце.       — Я думала… — тихо сказала она, — Что будет потом? Когда мы… мы же не постареем. Он будет расти, а мы не изменимся, и если ему мы сможем это объяснить, то что насчет остальных? Ты же не внушишь всему миру, что господарь Валахии неподвластен времени.       Влад отпустил ее плечи и подошел к окну, за которым синела морозная ночь.       — У нас есть пять лет, — заговорил он. — За это время мы превратим Валахию в крепость, о которую обломает зубы и султан, и венгерский король, сделаем ее процветающей и богатой, и ни один враг не зайдет на эти земли… а потом мы умрем.       — Умрем?..       — Не по-настоящему. Все будут думать, что князь Влад, его верная супруга и маленький наследник погибли, но похоронят пустые гробы. Мы уйдем и Мирча уйдет с нами… и вы увидите мир. Весь мир, Хатидже. Мы пройдем по узким улочкам Венеции, где дворцы растут прямо из воды, увидим вечные пески твоей родины и святыни Египта, поднимемся на вершины гор и спустимся в долины, где весна длится вечно… На наших глазах будут расцветать и рушиться империи…       — А Валахия? — прошептала султанша.       — Я уже выбрал того, кто сядет на трон после меня. Это преданный человек, и я наложу на него такие оковы разума, что он будет лишь марионеткой в моих руках.       — То есть, ты все-таки будешь править, — улыбнулась Хатидже.       — Мы, душа моя, — сказал Влад ей в губы. — Мы будем.