Часть 26 Боль, из которой рождается свет

      В момент выстрелов Эдвард на мгновение непроизвольно зажмурился. Это была естественная для человека, не приветствующего насилие, реакция на происходящее. Хотя за последние три года он периодически бывал в опасности, но никак не мог смириться с подобным. А затем через сознание прошла волна тревоги за друга. Как можно было вновь допустить подобное, почему опять дошло до стрельбы? А вдруг Кристиан пострадал? И это будет на его совести. А значит, он ответственен не только за ранение Артура и похищение Нины, но и за полицейского, если тот пострадал… или… Нет, он этом он решил не думать. Надо было поскорее осмотреться, понять, что делать.       Тишину прорезал громкий стон. Эдвард резко обернулся и увидел, как Пражский рухнул на песок. Он корчился, крича, пытаясь прижать простреленные конечности к телу. Его правая рука бессильно повисла, из локтя сочилась кровь. Нога дёргалась в конвульсиях. Сухой треск рвущейся ткани смешался с хрипами.       Кристиан уже был рядом. Он выхватывал наручники, не теряя ни секунды. Удар током и электрошоковые кольца защёлкнулись на запястьях, заставив Пражского изогнуться от боли.       — Давай вперёд и не сопротивляйся, — прорычал Кристиан, тяжело дыша, таща его к машине. — Это тебе за… за Нину.       Он не стал разбираться, куда попала его пуля. Или оказывать помощь пострадавшему преступнику. Это сейчас не имело значения, главное было скорее доставить его к месту заключения. Пражский сопротивлялся вяло, его стоны становились тише. В глазах — смесь ужаса и бессилия. Кажется, он уже понял, что это конец.       Теперь ему грозило ещё и обвинение в сопротивлении при задержании, а также в вооружённом нападении на сотрудника полиции. Если всё пойдёт как следует, господин Пражский надолго отправится за решётку, а его Мариночке — прямая дорога в психиатрическую клинику: с её поведением и степенью неадекватности.

***

      Нина окончательно потеряла веру в спасение. Когда Марина уехала, вместо неё пришёл Илья, с этой его мерзкой усмешкой и не менее омерзительным предложением, — Нина окончательно потеряла надежду, которая стремительно угасала, как свеча на ветру, оставляя после себя лишь боль и пустоту.       Когда Илья, брезгливо фыркнув, вышел, чтобы сторожить домик снаружи, она всё ещё была в сознании — едва-едва. Но разум плыл, хватаясь за последние образы, как тонущий за обломки корабля. Сил на сопротивление больше не было. Всё, что могла — сжать руки на животе и мысленно прошептать прощание.       Её тихая борьба казалась напрасной. Тело поддавалось холоду, а сознание — тьме.       Так давно у неё во рту не было ни капли воды, ни крошки хлеба. Даже этого ей Марина пожалела. Видно, решила, что покойникам не полагалось ни еды, ни жалости. В том, что Нина обречена, у Марины, по-видимому, не было ни тени сомнения. Она не собиралась выпускать пленницу. Наоборот, хотела вдоволь поиздеваться, растянуть её конец, превратить в долгую пытку голодом, холодом и страхом. Позволить умереть — да, но не сразу.       Зачем? Что двигало Мариной? Ведь Артур всё равно бы не вернулся к ней. Даже если бы Нина никогда не появилась в его жизни, он бы не стал её снова любить. Дело ведь не в том, что Нина возникла. А в том, что Марина сама разрушила доверие, солгала, предала. Он просто её не любил. И кем бы ни была рядом его будущая — Нина или другая женщина — с Мариной он быть не хотел. И в этом не было Нининой вины. Совсем. Так почему же теперь страдает она?       Ответ пришёл сам. Лёжа, закованная в цепь, на ледяном полу, в промёрзшей лачуге, почти теряя сознание, Нина, наконец, всё поняла. Её прошлое — вот причина. Связь с наркодилером, грубость к родным, равнодушие к тем, кто её любил. Особенно к сестре. К той самой девочке, ласковой, доверчивой, невинной, как котёнок, что тянулась к Нине с таким тёплым сердцем, утешала, обнимала, утирала слёзы. Маленькая, нежная Дашенька.       А Нина… она лишь снисходительно отмахивалась. Считала её глупенькой. Никогда не делилась сокровенным, не раскрывалась. А потом… обвинила в несуществующем предательстве. Оскорбила. Так жестоко, что боль на лице Даши до сих пор стояла у Нины перед глазами, а ведь потом она сделала ещё страшнее. Едва не убила её и детей.       И не смогла даже помочь, когда Дашу увозили на операцию. Кровь бы не подошла, другая группа. Оставалось только сидеть в коридоре и мучиться, сгорая от чувства вины, от ужаса, от понимания, что это нельзя исправить.       Казалось бы, она уже была наказана за то преступление. Но нет — судьба всё ещё била её без пощады. И, быть может, она заслужила это.       Но она понимала, что должна быть сильной, продолжать бороться. Как бы тяжело ни было. Нельзя сдаваться. Но тело сдавалось, подводило её на этот раз. Сил уже не оставалось. Боролась только за одно — за маленькую жизнь внутри. За дочь. Она ни в чём не виновата. Не должна страдать. Пусть наказание падёт только на Нину. Лишь бы девочку спасли.       С трудом приподняв руки, она снова прижала ладони к животу. Правая почти не слушалась — болела, ныла, пульсировала. Но ей было всё равно. Она передавала дочери всё, что ещё оставалось. Всё тепло, всю силу, всю любовь.       Как странно…       Так мало она знала о своей дочке — ещё даже не видела её. Не держала на руках, не слышала, как она плачет. Но любовь была, такая жгучая, безусловная, настоящая. Нина не могла объяснить её словами. Это был даже не материнский инстинкт. Больше, чем долг. Это было чувство, жившее в самом сердце. Она любила её за каждый неслышный удар крошечного сердца. За каждый лёгкий толчок под ладонью. За то, что эта малышка — часть её самой и её любимого. Чистая, невинная, ещё не обожжённая болью мира.       «Сонечка. Моя девочка. Пожалуйста, живи. Пусть тебе повезёт больше, чем мне. Ты не повторишь мои ошибки… и грехи».       А Артур…       О, если бы только он знал, как сильно она его любила. Даже не за внешность, не за статус, не за то, как он смотрел на неё в те короткие мгновения счастья. А за то, что был другим. Непохожим на остальных, уникальным. Искреннее всех. Настоящий, не играющий роль, непритворяющийся другим. Он всегда был собой. Тем, кто давал ей силы в самое тёмное время. Он ничего не требовал взамен. Просто был рядом — и этого уже хватало, чтобы становилось чуть легче дышать.       Она вспоминала, как он однажды просто взял её за руку — молча, без слов. И весь мир будто затих. С ним было не страшно. С ним она чувствовала себя живой.       И теперь… если бы судьба позволила, она бы всё отдала, чтобы хоть ещё раз посмотреть ему в глаза. Сказать, как сильно он нужен. Что любит. Всей душой. Навсегда. Даже если чаще демонстрировала холодность.       Хоть бы у него всё было хорошо. Но будет ли? Разве он сможет жить без любимой? Зачем ему тогда жить? Она и его подвела. Он уже не будет счастлив…       За окном всё сильнее темнело, и в крохотное окно, чуть выше головы Нины, виднелся кусочек тёмно-синего ночного неба, на котором загорелись бледные звёзды. Нина осознала, что больше не сможет гулять под этим небом, не вдохнуть весенний воздух, не почувствовать свободу. Нет, как же хотелось жить. Жить, даже если без славы, без сцены, без ролей. Только бы жить. Дышать полной грудью, смеяться шуткам друзей, обнимать сестру и родителей и Артур… чтобы он был рядом, ведь без любви и жизнь теряет смысл. Но не будет этого больше.       Лишь бы маленькая Сонечка ничего не понимала, слабо толкаясь под руками Нины, жизнь которой уже обрывалась. Ещё немного, несколько секунд и всё. Ещё одно мгновение…       Малышка внутри еле заметно толкнулась — слабый, последний отклик…

***

      Войдя в дом, Эдвард уже едва мог дышать от подступающей к горлу паники. Хотелось зажмурить глаза и не смотреть, не знать, что ему предстоит увидеть. Но он не мог. Он должен быть сильным и принять всё как должное, ведь он за всех отвечает, значит, не должен бояться.       Он застыл в дверях, как будто кто-то вырубил звук и свет одновременно.       Она лежала на холодном полу, вся такая хрупкая, в ужасном состоянии. Лицо — бледное до синевы, губы покрыты кровью, волосы спутаны и липли к коже. Платье порвано, руки сжаты на животе, словно в последней отчаянной попытке защитить нерождённого ребёнка.       Эдвард почувствовал, как что-то сжалось в груди — резко, мучительно. Сердце будто сбилось с ритма. Он не мог пошевелиться. Даже дышать. Только смотрел, не веря глазам: на цепь, впившуюся в её шею, на свежую кровь на запястье, на её пальцы, замёрзшие, но всё ещё прикрывавшие живот.       — Боже… — выдохнул он хрипло, почти беззвучно. И в этом шёпоте — ужас, вина, паника. Он опоздал.       Внезапно вспыхнуло ощущение дежавю о том, как уже больше семи лет назад они с Дашей также спасали Нину после передозировки. И почему эта девушка с таким завидным постоянством попадает в неприятности? Как и у большинства в их семье, все её проблемы от любви. С трудом преодолевая нахлынувшую панику, Эдвард наклонился к ней и уловил слабое дыхание. Она была в глубоком обмороке. Слабое поверхностное дыхание почти не поднимало грудную клетку.       Сердце Эдварда сжалось от боли. Он не сразу понял, что шепчет её имя раз за разом, почти беззвучно. И в этих словах было всё: ужас, раскаяние, страх.       Он опустился на колени рядом, не касаясь её — боялся, что одно неосторожное движение причинит боль. Но всё же надо было прикоснуться как можно более аккуратно, чтобы не причинить боль. Он пытался привести её в чувства, коснувшись щеки Нины кончиками пальцев. Пальцы дрожали.       — Прости… пожалуйста, только держись. Я здесь, слышишь?..       Из его ладоней тонкой волной начала струиться энергия — тёплая, мягкая, как солнечный свет сквозь утренний туман. Она текла в неё, проникая в тело, обволакивая изнутри. Её грудь едва заметно приподнялась, дыхание стало чуть глубже.       — Вот так… держись. Ради него… ради нас.       Он передавал ей всё, что у него было: силу, надежду, часть собственной жизни, если понадобится. Всё, лишь бы она осталась. Он надеялся, что это лишь упадок сил. И Нина серьёзно не пострадала, главное, чтобы не было внутренних повреждений.       — Кристиан! — нетерпеливо позвал Эдвард.       В дом вошёл Кристиан. Его обычно спокойное лицо побелело, когда взгляд наткнулся на Нину. Он резко замер, будто получил удар прямо в душу. Всё вокруг словно на миг сжалось — воздух, тишина, время.       — Чёрт… — выдохнул он одними губами.       Девушка лежала, не двигаясь, и вид её не оставлял сомнений: медлить нельзя. Надо было срочно в больницу. Ни минуты промедления.       Крис бросился к ней и дрожащими пальцами, шаря по карманам, нащупал маленькую металлическую отмычку. Вставил в замок цепи.       Щёлк. Механизм поддался.       Цепь с лязгом спала с её шеи.       Нина была свободна.       Едва цепь упала на пол, звякнув в последний раз, как будто и правда оборвались последние путы, Нина слабо пошевелилась. Пальцы дрогнули, грудь вздрогнула в болезненном, но всё ещё живом вдохе.       И едва-едва приоткрылись глаза.       Мутный взгляд метался, не фокусируясь, пока, наконец, не остановился на чьём-то лице. На нём. На Эдварде.       Словно во сне. Словно мираж. Неужели это не галлюцинация?       Она смотрела на него, будто не веря. Как на чудо, которого не может быть. Как на солнце, пробившееся сквозь чёрный ледяной мрак.       — Эдвард… — еле слышно прошептала она, губы едва шевелились. — Я… я жива?..       Слёзы подступили к её глазам, но даже на это у неё не хватило сил. Только дрожь в ресницах и слабая улыбка, почти детская, полная боли, изумления и тепла.       Эдвард всё ещё стоял на коленях рядом и, не отрываясь от неё, продолжал передавать энергию. Тепло струилось от его ладоней, охватывало ладонь Нины, проникало в грудную клетку, в сердце, в самую душу.       Дыхание её стало чуть ровнее. Лицо, всё ещё бледное, едва порозовело. Жизнь возвращалась.       Нина открыла глаза чуть шире. С трудом, с усилием прошептала:       — Ребёнку… отдай ей… не мне…       Губы дрожали. Взгляд был умоляющим.       Эдвард покачал головой, едва заметно, но уверенно.       — Ниночка, малышка зависит от тебя. Если ты сдашься — не справится и она. Сначала ты… Пожалуйста.       Он осторожно склонился и нежно поцеловал округлившийся живот, почти не касаясь — бережно, как будто боялся причинить боль.       — Ты справишься, — прошептал он уже ей обеим. — Я здесь.       И на одно короткое мгновение в этой темноте, посреди страха и боли, казалось, что возник свет.       Эдвард продолжал нежно держать её живот, его руки были горячими, полными силы, но и нежности. Он наклонился ещё ближе, как будто мог почувствовать дыхание девочки. Прижался лицом к животу Нины, чтобы уловить движения ребёнка.       — Малышка, — тихо сказал он, едва слышно, но с глубокой искренностью. — Я твой дядя, брат твоего папы. И я очень люблю тебя.       Он словно слушал ответ в каждом ударе её маленького сердечка. В состоянии связи с Высшим разумом Эдвард мог связаться даже с ещё нерождённым ребёнком, понять, что она в порядке, успокоить, чтобы не боялась. Голос его был тихим, полным чувств.       — Ты будешь в безопасности, обещаю. Я всегда буду рядом. Ты не одна.       Эдвард поцеловал живот Нины ещё раз, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. В эти мгновения мир вокруг исчез, осталась только эта связь — неразрывная, не поддающаяся времени и боли — родственная связь.       Нина слегка повернула голову, устремив взгляд на него, её глаза были полны слёз. Она не могла удержаться от этого вопроса, который давно беспокоил её сердце. Она знала, что их отношения были сложными, полными боли и разочарований, что она сама предала его в прошлом. Но сейчас, когда он был рядом, когда его энергия буквально спасало её, душу терзал один вопрос, который не могла больше игнорировать.       — Эдвард… — её голос был едва слышен, но в нём сквозила боль и сомнение. — Ты… ты действительно любишь меня? Или помогаешь ради Артура? Или я важна для тебя, как близкая подруга? Мы вроде давно всё обсудили, но я продолжала сомневаться… в глубине души… ведь я ужасно поступила с тобой. Предала… чуть не убила… — Она прикусила губу, не в силах скрыть бурю эмоций, которая поднялась в груди. Не могла понять, что чувствует Эдвард, особенно после всего, что между ними произошло. — Мы много ссорились. И ты меня ненавидел. Ты же сам это говорил. Но теперь спасаешь меня и… девочку. Почему? Только ради Артура? Или ради меня?       Её голос снова задрожал, но она продолжала смотреть ему в глаза, ожидая ответа.       Эдвард задержал взгляд на Нине, её слова острым лезвием проникали прямо в сердце, и он почувствовал, как его собственная боль и сомнения рассеиваются, уступая место тому, что было важнее — правде.       Он не отводил глаз от её лица, от её умоляющего взгляда, и его голос был твёрдым, но полным нежности.       — Я здесь ради тебя, Нина. Не только ради Артура. Ты важна для меня. И, если честно, я давно это понял, и говорил же тебе не раз. Давно уже простил. — Он взял её за руку, осторожно, как будто она могла сломаться от любого более сильного прикосновения. — Ты предала меня, да. Но я сам был не лучше. Мы оба ошибались, и я не могу забыть тех моментов, когда ты была рядом, когда твоя поддержка значила для меня больше, чем всё остальное. Ты не просто моя подруга. Ты… ты не можешь быть только этим. И я не могу тебя бросить, когда ты в такой ситуации. Я не могу позволить тебе уйти. — Он посмотрел на её лицо, на каждый излом её выражения и добавил, как будто раскрывая свою душу, — Да, я люблю тебя. Ты мне как сестра. Даже дороже родной сестры, — он немного подался вперёд, почти не касаясь её, и тихо добавил, — я и сам был не лучше, когда не смог вовремя понять, что тебе требуется помощь. Позволил перейти на тёмную сторону, вместо того, чтобы поддержать. Никогда не думал, как тебе больно от всего происходящего. Не задумывался о твоих эмоциях.       Нина долго молчала, впитывая каждое слово Эдварда, и испытывала сильнейшее облегчение. Она чувствовала себя бодрее, сильнее, жизненная энергия возвращалась.       — Спасибо, — прошептала она.       — А теперь, родная, мы должны ехать, — сказал Эдвард, видя, что энергия Нины восстановилась до того уровня, что она выдержит дорогу.       Эдвард с великой осторожностью поднял её на руки и вынес на воздух. Там стояла машина Кристиана, в багажник которой он с трудом затолкал стонущего Илью в наручниках.       В этот раз за руль сел Кристиан, а Эдвард устроился сзади, укладывая Нину так, чтобы её голова лежала у него на коленях. Он осторожно гладил её по спутанным волосам, затем нежно провёл ладонью по округлившемуся животу. Ему хотелось, чтобы она расслабилась, почувствовала себя в безопасности, хотя понимал, что после всего, что она пережила, говорить о спокойствии пока рано.       Он приподнял голову Нины, достал бутылку воды и аккуратно поднёс к её рту. Она пила жадно, но с трудом — горло сжалось от обезвоживания, каждый глоток сопровождался кашлем. Вода проливалась, стекала по подбородку, облила их обоих, но ни один из них не обращал на это внимания. Главное — она была жива и приходила в себя.       О еде Эдвард пока не решался даже думать. Кто знает, в каком состоянии её желудок после долгого голодания? А в полицейской машине, кроме пачки сухарей с перцем и списком Е-добавок и не нашлось ничего съестного. Даже здоровому человеку он бы их не дал, не то что ей — измученной, истощённой, беременной…       Нина вдруг слабо шевельнулась и тихо прошептала, словно боясь, что не поймут:       — Получается, эта тварь держала меня там весь день? Если похитила ночью, а сейчас… опять ночь? — Она всмотрелась в темноту за окном и, словно прозрев, резко выдохнула: — Сонечка… Она же весь день не ела? — Голос сорвался, в нём прозвучала тревога, почти паника. — Что теперь будет? Как она? Как она перенесёт это?       Нина всегда следила за питанием — ела часто, строго по режиму, только здоровую пищу, приготовленную Артуром по специальным рекомендациям врача. Он изучал всё: баланс нутриентов, витамины, каждый продукт. Сам заботился о любимой, не доверял другим.       Теперь режим сбит. Один ужасный день мог перечеркнуть всю эту заботу.       Эдвард наклонился, коснулся губами её лба, затем осторожно живота.       — Всё будет хорошо, — прошептал он как заклинание. — Я не позволю, чтобы с ней что-то случилось. Обещаю. — Он помолчал, затем добавил уверенно, чтобы развеять её страх: — Один день без еды — не смертельно. Она справится. Ты ведь держалась до последнего ради неё. А теперь моя очередь — защищать вас обеих.       — Ладно, — Нина немного расслабилась, улавливая в голосе Эдварда ту уверенность, которой ей так не хватало.       Но вдруг её взгляд стал тревожным. Она чуть приподнялась, насколько позволяли силы, и прошептала:       — А что с Артуром?.. Он… он знает, что со мной случилось? Беспокоится обо мне? Или… — её голос дрогнул, — или он уже нашёл замену? С Норой, может быть?.. — Её дыхание участилось, в глазах отразилась паника, и по лицу скользнула тень страха. — А вдруг… вдруг он уже забыл меня?.. Вдруг разлюбил? Я ведь исчезла… а Нора рядом…       Эдвард напрягся. Сначала он не знал, как сказать Нине правду о состоянии Артура. Но теперь, видя её мучения, понял: именно это и есть доказательство любви, которое может её успокоить. Может быть, даже спасти.       Он заговорил осторожно, но твёрдо:       — Ниночка… ты только не пугайся. Пожалуйста, будь сильной…       — Он бросил меня?.. — голос её стал еле слышным, как шелест.       — Нет! — сразу возразил Эдвард. — Ни за что. Артур и не думал об этом. Но… когда узнал, что тебя похитили, ему стало намного хуже. Он попытался встать, хотел сам отправиться искать тебя… но не смог. И теперь он в коме.       Нина замерла. Затем, медленно, будто не веря услышанному, прошептала:       — Он… так меня любит?.. Настолько… беспокоился? — На её лице промелькнула слабая изумлённая улыбка. Но в следующую секунду она резко побледнела. — Что ты сказал?.. Кома?.. — дыхание сбилось, она крепко вцепилась в руку Эдварда, так, что тот едва сдержал болезненный стон. — Он не поправится?! Эдвард!.. Скажи!       Эдвард слегка поморщился, когда её пальцы судорожно сжались на его руке, но не убрал её — пусть держит, если это придаёт ей силы.       — Эй, тише, Ниночка… — он мягко положил ладонь поверх её руки, — не надо так пугаться. Он жив. Просто ему стало чуть хуже. Но это пройдёт. Как только ты вернёшься.       Нина смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых отражались и страх, и надежда. Эдвард вдохнул глубже, продолжая:       — Когда он узнал, что ты пропала, видимо, решил, что у него не осталось смысла жить. Наверное, подумал, что это его вина… что не уберёг… пытался встать, но не смог. И Катя ввела его в кому. — Он помолчал, глядя, как её губы дрожат. — Но это не конец, Нина. Он сильный. Он держится ради тебя. Думаю, он чувствует, что ты жива. Ждёт тебя.       На секунду повисла тишина, и только дыхание Нины всё ещё ощущалось, тяжёлое, прерывистое. Потом она прошептала:       — Он ждал меня… всё это время. Даже когда я не была рядом. Даже после всего, что я ему сделала…       — Он любит тебя, — тихо, но твёрдо ответил Эдвард, — как никто и никогда. Не оглядывается на прошлое, не вспоминает боль. Просто любит. По-настоящему. И за это держится.       Нина зажмурилась, и по щеке скатилась слеза — не от страха, не от боли, а от нежности, от того, что ещё можно верить. Верить в любовь. В спасение. В то, что она нужна.       — Я вернусь к нему, — прошептала она. — Что бы ни было, я вернусь. Мы ещё будем вместе… все трое.       И её рука, наконец, отпустила Эдварда. Хотя девушка и была уставшей, но видно было, что надежда вернулась в душу.       До больницы добрались быстро. Кристиан был всё ещё под всплеском адреналина после поимки Ильи и почти не обращал внимания на дорогу — ехал на автомате, ведомый одним желанием: довезти друзей, чтобы они, наконец, оказались в безопасности. На душе у него было удивительное чувство подъёма и облегчения. Он действительно гордился собой: сумел спасти Нину, задержать преступника, сделать всё правильно.       Теперь Нина и ребёнок были вне опасности. Разве могло быть что-то важнее?       Правда, в теле уже ощущалась усталость. Левая рука ныла — он решил, что, наверное, потянул мышцу, когда запихивал в багажник этого негодяя Пражского. Хотя боль была странная… не просто тянущая — она будто пульсировала изнутри, с отдачей в плечо и пальцы. И ладонь немного подёргивало. Крис нахмурился, но ничего не сказал. Ну и чёрт с ней. Пара дней и пройдёт. Мазь от растяжений в аптечке ещё оставалась. Главное — Нина жива.