Часть 28 Сквозь слёзы — к тебе

      Нину перевезли к Артуру в его палату и уложили на соседнюю кровать. Едва её поместили, девушка, несмотря на слабость от пережитого и сильную усталость, с небывалым вниманием смотрела на любимого, просто глаз не сводила с него, пока медсестра ставила ей капельницу.       Когда она увидела его рядом, не сразу поверила, что это наяву. Что это он. Не галлюцинация. Что он живой. И так близко от неё. Она так часто представляла этот момент, пока находилась в заложниках, когда казалось, что уже никогда не увидит любимого. А теперь он был тут. Совсем рядом. И её сердце вдруг сжалось так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.       Несмотря на дрожь в теле, слабость и навалившуюся усталость, Нина не отрывала взгляда от любимого. Как будто боялась: стоит моргнуть, и он исчезнет. Её Артур. Тот, кто прикрыл собой, не раздумывая. Кто теперь лежал вот так, неподвижный, бледный, как будто где-то очень далеко, и не знал, как она его любит.       Медсестра что-то тихо говорила, но Нина её не слышала. Всё внутри сжалось в комок от боли, любви, вины. Ему было так больно. Он пострадал из-за неё. Она его снова подвела.       Но сейчас она рядом. Сможет держать его за руку. Говорить с ним, даже если он пока не слышит. А когда он очнётся... если только очнётся...       Нина протянула руку и осторожно коснулась его пальцев, провела по ним дрожащей рукой, как будто пытаясь убедиться, что он настоящий.       — Пожалуйста... — прошептала она едва слышно. — Только проснись. Я больше ничего не прошу. Только вернись ко мне.       Внутри всё кричало от любви, от страха и от невозможности дышать без него.

***

      Опасность уже миновала, и ничто не угрожало здоровью самой Нины и жизни её ребёнка. Теперь нужны были только покой и минимум физического и эмоционального напряжения. Когда она была возле Артура, за это можно не опасаться. Катя решила остаться с дочерью, пока она не заснёт.       — Мама, а как он? Ему не хуже? — спросила Нина, сжимая ладони на простыне и слегка дрожа. — Я так боюсь. Если с ним что-то случится... я... я не знаю, что буду делать. — На глаза навернулись слёзы, и она крепче сжала одеяло.       Катя, видя это, осторожно обняла дочь. Нина всхлипнула, прижимаясь к матери. Катя взяла Нину за руку и, поглаживая её, осторожно сообщила:       — Видишь ли, моя дорогая, когда мы узнали, что тебя похитили, Артур, вероятно, услышал об этом и ещё почувствовал, что тебе плохо, и попытался встать с кровати, что было ему строжайше запрещено. Это не могло пройти ему даром, и вскоре мы нашли его на полу без сознания. Показатели сильно упали, и чтобы он не навредил себе ещё больше, я ввела его в искусственную кому. Но уже завтра, я думаю, смогу привести его в чувства. Ведь уже нет никакой опасности, ты здесь, в порядке и снова с нами. Милая, как же мы все волновались за тебя!       Нина сжала ладони матери и задыхалась от волнения.       — Мамочка... — всхлипнула она, голос дрожал, почти срывался, — я не могу... Я боюсь за Артура. Он... он ранен... из-за меня. Что, если... что, если он... умрёт? — Слёзы стекали по щекам, дыхание стало прерывистым, и она прижалась к Кате, как к единственной опоре. — Я... я не могу без него. Мамочка, помоги, пожалуйста...       Катя обняла дочь ещё крепче, поглаживая её по спине и по волосам.       — Слушай, моя дорогая, — сказала она мягко, — Артур в безопасности. Он в коме, но это временно. Всё, что нужно, уже сделано, и мы будем рядом с ним, чтобы помочь ему прийти в себя. Он сильный, он поправится. — Она подняла Нину к себе лицом, чтобы та могла встретиться глазами с матерью. — Ты видишь, правда? Всё будет хорошо. Я с ним и с тобой, мы оба рядом. Ты можешь дышать спокойно, моя девочка.       И, не сдерживая более чувств, Катя ещё крепче обняла старшую дочь и на несколько секунд прижав к себе, уложила головой на свои колени. Женщина гладила её по волосам и продолжала высказывать то, что давно должна была, но каждый раз что-то мешало.       — Ниночка, милая моя, любимая девочка. Ты всегда была мне дорога, — тихо начала она. — Да, я не всегда понимала тебя. Иногда мне казалось, что ты ставишь между нами стену, и я не знала, как её разрушить. Я могла ошибаться, сказать лишнее, но я всегда хотела тебе только добра. — Она погладила дочь по волосам, вспоминая, сколько раз Нина отворачивалась, не желая слушать. — Ты была упрямой, горячей, иногда несправедливой... и всё же ты моя девочка. Даже когда мы ссорились, даже когда ты делала мне больно, я всё равно любила тебя. Просто не всегда могла донести это так, как ты хотела услышать. — Катя чуть отстранилась, чтобы заглянуть дочери в глаза. — Мы обе ошибались, но это не важно. Главное — мы здесь, вместе. И я не позволю, чтобы что-то снова нас разлучило.       Тёплая слеза упала на щеку Нины, девушка поняла вторую руку, свободную от капельницы, и коснулась руки женщины.       — Мам... — голос у неё дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Это не ты виновата. Это я всё перепутала. Я была упрямая, злилась, видела в вас врагов, хотя вы были теми, кто действительно заботился. Я никогда не верила в любовь, всегда думала только о том, что можно получить. И в итоге чуть не угробила себя и вас всех. Мне стыдно за это... Я не знаю, можно ли всё исправить, но если бы можно было, я бы сделала всё иначе.       Катя слушала, и сердце сжималось от боли. Она никогда не была безразличной к чувствам Нины, скорее наоборот, слишком часто нервничала из-за неё. Она видела, что Нина всё держит в себе, и это сводило её с ума. Больше всего Катя боялась того, что дочь совсем отдалится, что из-за своей замкнутости будет страдать в одиночку. Ей не хватало слов, чтобы правильно выразить тревогу, и потому вместо мягкости выходила излишняя строгость. Но равнодушия там никогда не было, лишь постоянное напряжение, тревога и боль за ребёнка. И теперь, когда Нина сама потянулась к ней, Катя впервые позволила себе ослабить этот бесконечный внутренний контроль. Она вновь погладила волосы дочери и заговорила так тепло, как возможно никогда прежде:       — Ниночка, не кори себя, — Катя крепче прижала дочь. — Ты ведь не стала плохой, просто жизнь давила, и ты не знала, как иначе справиться. Иногда боль толкает нас на глупости, но это не значит, что в нас нет хорошего. Главное, что ты остановилась, смогла понять, где правда, а где ложь. И теперь ты знаешь, что важнее всего близкие, те, кто всегда рядом. Мы с тобой, милая, всегда рядом. Мы тебе поможем. Просто помни об этом. — Она провела ладонью по её волосам и улыбнулась сквозь слёзы. — А завтра ты проснёшься и увидишь Артура. Представь только, как он обрадуется, когда узнает, что с тобой всё в порядке.       Нина слушала мамин голос и понемногу засыпала, начинало действовать снотворное. И всю ночь до позднего утра девушка проспала крепко, безо всяких сновидений. Она и не почувствовала, как пришла медсестра и сняла капельницу.

***

      К вечеру всё, наконец, стихло. Пострадавших распределили по палатам. У Оскара оказалось лишь неглубокое ранение от удара ножом, который порезал кожу и мышцы. Но дальше не проник, ничего серьёзного не задел. Несколько аккуратных швов и врач отпустил его отдыхать.       Нора тоже потеряла сознание и испытала сильнейший шок. Когда она пришла в себя, первым её движением было инстинктивно прижать ладони к животу, будто проверяя, всё ли в порядке с малышом. Врачи сразу сделали УЗИ и заверили: угрозы нет, ребёнок в безопасности. Только после этих слов Нора позволила себе расплакаться от облегчения, от пережитого ужаса, от накопившейся усталости. Ей сделали укол успокоительного, и вскоре она уснула.       После этого Оскара и Нору определили в одну палату. В больнице в тот вечер было мало свободных мест: незадолго до этого в городе произошла авария автобуса, поэтому пострадавших было много. Тяжелораненых размещали в отдельных палатах, а тех, кто отделался сравнительно легко, старались поселить вместе. Именно поэтому дежурный врач решил, что для персонала так будет намного удобнее.       Остальные решили тоже переночевать в больнице — сил ехать домой не осталось. К тому же у Артура была палата в отдельном ВИП-крыле клиники, где всегда держали несколько свободных комнат для родственников. Там было тише, чем в общем отделении, и врачи разрешили им расположиться рядом. Натали и Владимир разместились в соседней, Катя и Андрей заняли комнату справа от Артура, а Даша и Эдвард уединились в левой.       Комната была просторной и светлой: две широкие кровати с пуховыми покрывалами, тумбочки с изящными лампами, большое окно с плотными шторами, регулирующими свет, и мягкий потолочный светильник, создающий уютную атмосферу. Здесь было достаточно просторно. И удобно, что могли находиться рядом с Артуром и Ниной, зная, что они в соседней палате.       Даша как раз покормила малышек, когда в дверях показался Эдвард. Девочки были спокойные, сонные, но стоило ему приблизиться, как они потянулись к отцу, каждая по-своему, одна улыбнулась в полусне, другая замахала крошечными ладошками.       Эдвард присел рядом, помогая Даше снять с них одеяла, аккуратно поддерживая крошек. Вскоре они перенесли обеих к ванне: Даша взяла одну на руки, Эдвард — другую, и вода слегка задрожала под лёгкими движениями родителей, отражая мягкий свет настольной лампы. Каждое движение было медленным, внимательным, каждая крошечная ножка и ладошка требовали предельной осторожности.       Когда купание закончилось, они аккуратно завернули девочек в полотенца, прижимая, чтобы было тепло. Эдвард помог уложить малышек в коляски, мягко накрыв пледами. Младенцы заснули почти сразу, их дыхание стало ровным и спокойным.       Наконец молодые Оболенские остались вдвоём. Сидели на одной кровати. Они почти не говорили, но в неверной полутьме Даша вдруг заметила, как сильно устал её муж. Она всмотрелась в его лицо и различила то, что днём ускользало от глаз: покрасневшие глаза, тени под ними, тяжёлое измученное выражение. У губ и бровей залегли жёсткие складки, сама поза выдавала напряжение. Когда он поднял глаза на неё, сердце её дрогнуло. Только теперь Даша всерьёз задумалась: для неё он любимый и самый лучший мужчина, а для остальных — глава государства, непоколебимый и сильный, тот, на кого все рассчитывают, кому нельзя ошибаться.       Она вдруг остро почувствовала, какой груз давит на его плечи. Каждый день решения, от которых зависят жизни людей. Ошибаться ему нельзя, и всё это он несёт один. А теперь ещё и семья, новые тревоги... Даша сжала губы: он такой молодой, а уже столько вынес и продолжает держаться. Словно каждый новый день испытывает его на прочность. Мысль о том, сколько ещё выпадет на его долю, кольнула её. Волна сострадания захлестнула — хотелось хоть чем-то облегчить его тяжесть, разделить её. Не раздумывая, она придвинулась ближе, обняла его, провела ладонью по спине. В её движениях было всё тепло и сочувствие, на какое она только была способна. Мягко удерживая его за плечи, Даша уложила Эдварда головой к себе на колени.       Тот, конечно, не возражал и с удовольствием устроился, слегка повозившись. Девушка принялась ласково гладить его волосы и лицо, словно стирая с него усталость. Эдвард слегка улыбался и целовал руки жены. Ладони Даши плавно спускались ему на шею и плечи, разглаживая мышцы. Наконец она решилась спросить у мужа:       — Ты можешь мне рассказать, как всё прошло? Как вы спасли Нину? — голос Даши дрогнул, она сжала ладонь мужа, будто боялась услышать ответ.       Эдвард на мгновение закрыл глаза, будто прокручивал перед собой картину заново. И всё же рассказал, как они ворвались в дом, где Нина лежала избитая, вымотанная, как она едва подняла голову, когда увидела их. Как пыталась сказать, что не заслуживает помощи.       Даша слушала, и в груди у неё холодело. Она представила сестру, бледную, обессиленную в том мраке. Сердце болезненно сжалось: а если бы они опоздали хоть на час?       Эдвард глубоко вздохнул, словно ему было тяжело подбирать слова.       — Когда мы её нашли... — он замолчал на миг, сжал пальцы. — Она была в ужасном состоянии. Но самое страшное даже не это. Нина... она всё ещё винит себя во всём, что случилось с тобой. Представляешь? Она сказала, что готова умереть за свою вину.       У Даши дрогнули губы, в груди снова всё сжалось.       — Господи... — только и выдохнула она, прижимая ладони к лицу.       Эдвард тихо продолжил:       — Если бы не мысли о дочери, она бы... не знаю... просто не стала бороться. Это единственное, что позволяет ей держаться.       Даша молча смотрела на мужа, и сердце наполнилось жалостью и болью. Она знала: обязательно нужно будет поговорить с Ниной, объяснить, что никто не обвиняет её, что жизнь продолжается.       Даша невольно возвращалась мыслями к тому, что происходило совсем недавно. Она помнила, как они с матерью обрабатывали ссадины и перевязывали Нине руки, как проверяли ребёнка на УЗИ и какое облегчение охватило всех, когда убедились, что угрозы нет даже кровотечения в этот раз не было. Теперь сестра спала в соседней палате, рядом с Артуром, подключённая к капельнице с глюкозой и питательным составом. Даша не видела этого сама, но легко могла представить: мама наверняка сидела у изголовья и гладила Нину по волосам, пока та не уснула. Так было всегда, ещё с их детства.       В помещение на мгновение воцарилась тишина. Даша ещё держала в голове каждое слово о Нине, но по глазам мужа поняла, что он хотел сказать ещё что-то. И действительно, после короткой паузы он заговорил:       — Его арестовали, — тихо сказал Эдвард. — Илью уже доставили в главное управление полиции.       — Полиции?.. — Даша вздрогнула. — Значит, всё... Он больше никому не причинит вреда? И не сбежит?       — Конечно. — Он опустил взгляд. — Кристиан поехал туда же на допрос, хотя и его ранили, и он имел право взять больничный.       — Кристиан?.. — тревога прозвучала в её голосе. — Бедный, но такой молодец. Герой!       — С ним всё будет в порядке. Завтра придёт на перевязку, тогда поговорим. — Эдвард помолчал, затем добавил чуть твёрже: — Я хочу представить его к награде. И повысить в должности. Он это заслужил.       Даша сжала его ладонь.       — Конечно, заслужил, — согласилась она. — Ты прав.       Она всматривалась в его лицо и вдруг заметила, как каждое слово словно отдаётся болью. Словно он снова проживает всё заново. И Даша немного пожалела, что начала этот разговор.       — Ты сегодня тоже сильно устал... — сказала Даша мягко и тепло, стараясь подобрать слова. — Я вижу, как тебе тяжело, ведь ты всё пропускаешь через себя, переживаешь за всех. Это такой тяжёлый груз. Но я рядом, помогу тебе его хотя бы немного снять.       Слова Даша сопровождала действиями: осторожно проводила руками по коже под майкой, расслабляла напряжение, а потом ненавязчиво начала её снимать. Эдвард понял замысел без слов и не возражал.       Наоборот, рад был расслабиться и что они смогут продолжить то, на чём прервались. Он поднял руки, помогая снять футболку, и Даша легко повернула его на живот. Осторожно поправив подушку под головой, она уложила его руки вдоль тела, следя, чтобы ему было удобно. Убедившись, что он вытянулся на кровати во весь рост и устроился комфортно, она забралась сверху. Рука потянулась к сумочке, достала привычный тюбик крема для рук и щедро намазала ладони. Когда она опустила их на его спину, лёгкие движения пальцев и ладоней растирали крем, гладя кожу и расслабляя напряжение. Каждое движение было наполнено вниманием и заботой, Даша хотела, чтобы любимый почувствовал облегчение и тепло от её прикосновений.       Даша провела ладонями и пальцами вдоль спины, едва касаясь по обе стороны позвоночника. Мышцы постепенно расслаблялись, дыхание Эдварда стало ровнее, а напряжение уходило вместе с каждым прикосновением. Она перешла к плечам, мягко, но с ощутимым нажимом разминая поверхность, постепенно спускаясь к шее, где пальцы легко стирали остатки напряжения. Он тихо вздохнул, почти постанывая от облегчения, которое распространялось по телу от заботливых рук. Когда Даша стала совершать медленные круговые движения по спине снизу вверх, он полностью расслабился, позволяя мыслям отойти в сторону. Волна тепла разливалась по телу, а дыхание становилось сбивчивым от прикосновений, от близости, от того, как хорошо он ощущал заботу и внимание. На смену усталости пришло другое ощущение, мягкое и тянущее, чуть ниже живота, от которого тело реагировало самой тонкой дрожью, дыхание участилось. Ему хотелось, чтобы руки Даши скользили не только по спине, но и дальше, ниже: ближе к центру этого тепла, ощущая каждое движение и отклик. Даша тоже чувствовала это, словно его тело отзывалось на её собственные чувства.       Как только она размяла ему поясницу, Даша помогла ему перевернуться и осторожно скользнула руками ниже, ощущая тепло и напряжение тела, чувствуя, как он реагирует на её прикосновения. Внутри возникла дрожь, смешанная с волнением и желанием. Ей самой хотелось снять накопившееся напряжение и, мягко изменив положение, она осторожно обхватила его, прикоснувшись к члену, чувствуя, как он напрягается и откликается. Она провела губами по коже, исследуя каждый сантиметр, медленно и внимательно, ощущая его реакцию и наслаждаясь этим моментом близости.       Эдвард вздрогнул, ощущая её язык, дыхание учащалось, сердце билось быстрее. Он начал тихо постанывать. Но торопиться было некуда, они могли наслаждаться этим моментом. Вдруг он мягко отстранился, обнял Дашу за талию и медленно коснулся губами её лица, шеи, плеч. Лёгкие прикосновения рук спускались по её плечам и вдоль тела, пока пальцы осторожно находили путь под ткань платья, чувствуя тепло и мягкость, раскрывая её красоту, вызывая дрожь в каждом движении.       Он почувствовал тепло её груди, аромат молока, едва уловимый, и это словно завело его сильнее. Губы касались её нежной кожи, лёгкие прикосновения языка вызывали дрожь. Она сама отозвалась на его прикосновения, ощущая в себе возбуждение и желание. Каждое движение было медленным, внимательным, полным наслаждения, и они могли просто раствориться друг в друге, не спеша, наслаждаясь близостью. Он обвёл сосок губами, слегка потянул его. Потом сделал так же с другим, а рукой начал поглаживать уже увлажнившуюся промежность.       Указательный палец нашёл клитор и погладил его, вызывая у девушки дрожь по всему телу. Другой палец проник в глубину и погладил изнутри. Даша выгнулась, ощущая, как его прикосновения разжигают её тело. Его пальцы были медленны и внимательны, исследуя её, вызывая дрожь и тихие стоны удовольствия. Она запрокинула голову, позволяя себе полностью раствориться в ощущениях, а затем сама подтянула ноги, стремясь облегчить контакт.       Он усадил её на край кровати, колени его прочно держали её, и губы снова нашли её, исследуя, пробуждая каждое нервное окончание. Даша сжала губы, чтобы звуки не были слишком громкими, но внутри всё кипело, и когда волна наслаждения накрыла её, стон прорвался сам собой. Эдвард тут же мягко накрыл её рот губами, входя в неё одновременно, и они слились в движении, повторяя друг за другом позы, позволяя телам говорить вместо слов. Кровать тихо поскрипывала, а за окном была непроглядная ночь, более спокойная, чем прежде, обещая им минуту покоя. Только под утро, когда розоватый рассвет стал мягко размывать темноту, они смогли, наконец, заснуть в объятиях друг друга, усталые, но наполненные близостью и доверием.

***

      Едва только наступило утро, Катя вошла осторожно, словно боялась нарушить хрупкую тишину палаты. Нина спала, уткнувшись щекой в подушку. Женщина наклонилась, осторожно взяла дочь за руку, коснулась лба. Кожа была прохладной, без жара. Катя облегчённо выдохнула и положила ладонь на живот — под пальцами сразу отозвался ровный ритм маленького сердца. Ребёнок был в порядке.       Только тогда она подошла к Артуру. Одного взгляда на экран аппарата хватило, чтобы нахмуриться. Показатели тревожили: слишком занижены, неустойчивы. Было мало надежды, что он проснётся сразу, несмотря на все усилия. Нужно было выводить его постепенно. Катя проверила настройки, слегка сменила режим, распорядилась ввести препараты. «Нужен ещё час... два...» — подумала она, глядя на неподвижное лицо мужчины.       Голод вдруг напомнил о себе резкой пустотой в желудке. Со вчерашнего дня она не брала в рот ни крошки. Катя задержалась ещё на мгновение, потом тихо позвала Лину, сменщицу на дежурстве. Когда та вошла и устроилась возле Артура, Катя вышла в коридор, решив, наконец, зайти в столовую.

***

      Время близилось к обеду, но Артур всё так и не приходил в себя.       Когда Нина проснулась, Катя принесла ей поднос с едой и мягко сказала:       — Тебе нужно поесть, иначе у тебя просто не хватит сил.       — Я не могу, — глухо ответила Нина, не отводя взгляда от лица Артура. — В горло не лезет.       — Ниночка, прошу, — Катя положила ладонь ей на плечо. — Хоть немного. Ради ребёнка.       Нина нехотя взяла ложку, сделала пару глотков, но еда тут же показалась ей сухой и безвкусной. Она отставила тарелку и снова обратила встревоженный взгляд на Артура.       Как только смогла подняться с постели, Нина пересела к нему. Мама сказала, что Артур мог очнуться в любое время, и поэтому нельзя было оставлять его одного. Нина и подумать не могла об этом. Она держала его за руку, и ей всё время казалось, что пальцы становятся холоднее. Она грела их своей ладонью, как будто могла вдохнуть в него тепло и жизнь.       — Проснись, — шептала она, прижимаясь щекой к его пальцам. — Ты же сильный... ты обещал.       Внутри росло отчаяние: сердце билось слишком быстро, дыхание срывалось. Нина знала, что в фильмах герои иногда не просыпаются из комы неделями. От этой мысли ей становилось дурно, будто земля ускользала из-под ног.       Она ещё крепче сжала его ладонь обеими руками и стала говорить о своей любви, будто боялась, что тишина станет слишком густой.       — Я люблю тебя... слышишь? — её голос дрожал, но она продолжала. — Я жду, когда ты откроешь глаза. Ты ведь всегда держал меня, не давал упасть, а теперь я держу тебя. Верю, что ты слышишь меня, Артур. Верю...       И когда к обеду Артур так и не открыл глаза, Нина почувствовала, как в груди поднимается ещё более сильная волна отчаяния. Она схватила его руку, прижала к губам, будто надеясь вдохнуть в него жизнь своим дыханием.       — Милый, где ты? Где твоя душа сейчас?.. Почему ты всё не возвращаешься ко мне?.. Нам с дочкой без тебя так тяжело... Ты нужен мне, ты нужен всем нам. Артур, любимый, ты моя жизнь, моё сердце. Скажи, где ты сейчас?.. Я без тебя жить не смогу... Ты же знаешь... — исступлённо прошептала она, почти рыдая, словно каждое слово вырывалось из самых глубин души.       И едва Нина замолчала, в палате установилась гнетущая тишина, такая плотная, что можно было коснуться её рукой и ощутить под пальцами липкое и густое безмолвие, опускавшееся в душе безнадёжным чёрным туманом.       Тем неожиданнее было услышать прозвучавшее оглушающе громко, хотя на самом деле сказано было очень тихим и немного хриплым голосом:       — Я здесь, любимая, не бойся ничего, я с тобой.       Слабые пальцы легко сжали горячую ладонь Нины. Любимые глаза взглянули на неё с такой огромной любовью, что на глазах у девушки выступили слёзы, дыхание сбилось. Она всхлипнула, будто сама только что вернулась к жизни вместе с ним, и вцепилась в его руку обеими ладонями, прижимая её к губам.       — Артур, любовь моя, — прошептала она сдавленно и тихо. — Ты снова с нами, как же я счастлива! — слова вырывались одновременно со слезами и смехом.       Она почти захлёбывалась счастьем, не в силах остановить поток слёз. Казалось, сердце готово выпрыгнуть из груди, так сильно и быстро оно билось. Нина прижалась щекой к его ладони, потом наклонилась и коснулась губами его лица, виска, лба, словно боялась, что если перестанет целовать, он исчезнет снова.       — Ты жив... ты вернулся ко мне... — повторяла она сквозь смех и всхлипы, не замечая, что слова сбиваются и превращаются в шёпот.       В груди стало легко, будто тяжёлый камень, давивший всё это время, наконец, рухнул и рассыпался прахом. Она впервые за долгое время дышала свободно, наполняясь тем невыразимым счастьем, о котором раньше могла только мечтать.       И не в силах больше сидеть, она опустилась рядом с Артуром, положив голову на подушку рядом с его лицом. Она погладила его по щеке и прижалась губами к его губам, сухим и бледным, передавая этим поцелуем всю силу своей любви. А значит, и силу жизни.