Часть 31 Признать ошибки

      Приглушённый свет лампы падал на белые простыни, на которых лежал Артур. Его руки немного дрожали от слабости, плечи медленно опускались и поднимались в такт дыханию. Рядом сидела Нина, сжимая его ладонь, тихо следя за каждым движением. Её глаза, наполненные тревогой и беспокойством, не отрывались ни на мгновение.       За окном хлестал дождь, проливной, тропический, какой иногда бывает в этих краях в июле. Воздух в палате был сухим, за счёт кондиционера, с едва заметным запахом антисептика и лекарств. Всё казалось слишком чистым, почти искусственным, как будто сама жизнь здесь проходила через фильтр.       Вдруг дверь приоткрылась. На пороге стоял высокий мужчина в голубом больничном костюме. Он выглядел смущённым и нерешительным, словно хотел войти, и одновременно боялся. Казалось, он даже стеснялся поднять глаза на присутствующих.       — Артур... — голос Оскара был тихим, почти осторожным.       Таким же, как его шаги. И этот взгляд. Такой робкий и словно просящий. А ещё в глубине тёмных глаз ясно различалась боль, возникшая там при виде сына. Так непривычно было видеть его таким, всегда уверенный в себе, сильный и дерзкий, сейчас он выглядел слабым и хрупким.       Как в ранней юности, когда Оскар впервые взял на руки тёплый свёрток с новорождённым малышом, который заходился в крике и плаче, открывая маленький розовый ротик, словно прося не бросать его. Отец тогда принялся его укачивать и обещал, что никогда не бросит и никому не отдаст. И острая жалость тогда пронзила сердце и душу юного Моретти, бывшего совсем не злым, просто немного самовлюблённым. Тогда же он забыл о себе и переключился на своего сына, которого бросила мать и он был так одинок в этом большом и страшном мире.       Что-то подобное Оскар испытывал и теперь, глядя на сына, лежавшего на больничной кровати. С бледным, почти восковым лицом, какое бывает вследствие кровопотери. Белой повязкой на груди, видневшейся из-под одеяла, посередине которой алело кровавое пятно, казавшееся на фоне всего белого, как ещё одна рана. Та самая, бывшая в душе обоих мужчин и болевшая долгие годы, не в силах зажить, потому что они нанесли её друг другу. Они же только и могли её залечить.       Артур моргнул, повернул голову и скривился. Впервые за долгое время ему показалось, что внутри снова проснулся подросток, который не желает взглянуть на отца. В нём вспыхнуло то старое раздражение: плебей, невоспитанный, грубый, развязный, и всё это теперь в одном лице, стоящем в дверях.       — Что тебе нужно? — пробормотал он, едва шевеля губами, и взгляд его был острым, как холодный клинок.       Оскар шагнул вперёд, осторожно, будто каждое движение давалось с трудом. Его пальцы дрогнули, когда он протянул руку.       — Я... — начал он, и слова с трудом находили путь, — я пришёл извиниться.       Артур нахмурился, лёгкая улыбка скользнула по его губам, больше из презрения, чем из радости.       — Извиниться? Ну-ну, это будет интересно. Давай, удиви меня.       На лице Оскара мелькнула боль и лёгкая обида, но он тут же вернул спокойное выражение, сделал шаг ближе, присел на краешек стула, не нарушая границы, и вдохнул, будто собирая все силы.       — Я был плохим отцом, Артур. Плохим... и неправильным... и не оправдал твоих ожиданий. Я знаю, что тебе со мной тяжело, что я многое разрушил... — его голос дрожал, и впервые за долгие годы в нём звучала настоящая уязвимость. — Но в этом нет твоей вины, я жил с болью в душе, не зная, как от неё избавиться, и не находил ничего лучше, как превратить боль в ярость и выплёскивать её на тех, кто был рядом, так мне хотя бы ненадолго становилось легче.       Артур почувствовал, как внутри что-то сжалось. Вся его привычная гордость, привычное раздражение, мгновенно смешались с долгим эхом детских воспоминаний.       «Почему я всё ещё ждал этого?» — мелькнула мысль, неожиданная и горькая.       Нина едва заметно погладила его ладонь, чтобы успокоить, напомнить, что он не один. Артур, почувствовав её тепло и нежность, ответил тем же лёгким движением пальцев, будто молча сказал: потом обсудим, просто будь рядом.       — Ладно, — пробормотал он, отводя взгляд. — Слова... слова ничего не значат. Ты уже извинялся несколько месяцев назад, но ничего не изменилось.       — Я знаю, — тихо согласился Оскар. — Но хочу, чтобы ты знал: я понимаю, что многое потерял для тебя, что мог быть лучше. И я... мне жаль.       Время будто застыло между ними. Артур ощущал холод и пустоту внутри себя, но в этих словах была правда, которой он так долго не видел. Он не сразу ответил. Просто сжал руку Нины сильнее, почувствовав, что отец впервые увидел его внутреннюю боль и принял её.       И, похоже, понадобилась настоящая катастрофа, чтобы Оскар, наконец, выглянул из своей скорлупы — из того панциря тоски по прошлому, который он сам возводил вокруг себя все эти годы, и впервые по-настоящему увидел мир. Понял, что происходит рядом. Что сыну нужно его внимание. В любом возрасте. Что они всегда будут друг другу близкими и родными людьми, сколько бы лет не было обоим и как бы они не относились друг к другу.       — Я... — начал Артур, но слова застряли в горле. Вместо них он лишь кивнул, медленно, почти незаметно.       Оскар слегка наклонился, коснувшись его плеча.       — Я буду рядом, если ты позволишь, сын. И больше не буду таким... — он замялся, тяжело вздохнул, — таким плохим.       Артур закрыл глаза на мгновение, и внутри промелькнуло странное, неожиданное чувство: чувство, что мир, в котором он привык лишь терпеть боль и не жаловаться, вдруг стал чуть теплее.       Оскар какое-то время молчал. В палате было слышно только тиканье часов и тихое дыхание Нины, которая от волнения дышала чуть тяжелее и положила руку на живот, чтобы успокоить ребёнка и не нервничать самой. Но её глаза были полны тревоги от мыслей о том, чем завершится очередная встреча отца и сына, которые раньше не заканчивались благополучно, а приводили к новым ссорам и конфликтам. Но и отойти от любимого она не могла. Хотела поддержать.       Оскар провёл рукой по лицу, будто стирая тяжёлые воспоминания, и сказал:       — Знаешь, я много думал, пока ты... был здесь... в том состоянии, — голос дрогнул. — И понял... я ведь всё это время злился не на тебя. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я срывался на тебе за то, что меня бросила твоя мать. Не смог простить ей, что ушла, а ты... ты всё время был рядом, напоминал о ней. Маленький, упрямый, с её гордым взглядом. Как будто это она на меня смотрела. И в такие моменты мне иногда казалось, что я не могу тебя видеть и было бы лучше не брать тебя тогда из роддома, но потом опомнился и старался подавить эти порывы, сам знаешь, ничем хорошим это не завершалось.       Он опустил голову, тяжело выдохнул:       — Мне казалось, что я ненавижу её, но теперь понимаю — ненавидел себя. За то, что не смог удержать. Не смог быть другим. И всё это переносил на тебя.       Артур слушал молча. Он не двигался, не смотрел прямо, только ощущал пальцы Нины в своей ладони — живое прикосновение, удерживающее его в настоящем.       Оскар опустил голову, он говорил тихо, чуть хрипло, и в голосе слышалась та боль и усталость, которую не играют.       Артур смотрел на него не мигая.       Ему вдруг стало ясно, не логикой, а подсознательно: каково это — просыпаться одному, без любимой, вспоминать, что она где-то есть, но уже не рядом. Как болит сама память о ней, будто тянет старый шрам, и как тяжело сходить с ума от тишины её отсутствия.       Он отвёл взгляд, будто случайно, но на самом деле, чтобы не выдать, что понял. Где-то под рёбрами кольнуло коротко, точно острый нож. И впервые за всё время он подумал не о вине отца, не о собственной гордости, а о том, что боль у всех своя.       И, может быть, не такая уж разная.       И, наверное, нет ничего страшнее, чем жить без любви. Без той, что делает тебя живым.       — А теперь? — тихо спросил он.       Оскар посмотрел на сына. В глазах была не привычная бравада, а усталость и странная решимость.       — Теперь я хочу всё исправить. Понимаю, что поздно, но хоть так. Я поговорил с Натали. — Он сделал короткую паузу, будто боялся, как воспримут следующие слова. — Мы решили... попробовать больше не воевать между собой. Не вспоминать старые обиды и то, что было недавно. Как расстались снова. Не только ради себя, скорее ради тебя. Я хочу быть для неё другом, чтобы ты не разрывался между нами. Я не хочу, чтобы тебе снова пришлось выбирать, с кем из нас общаться. Отказываться от меня, чтобы не обидеть её.       Артур поднял глаза. Его взгляд был тяжёлым, но в глубине мелькнуло что-то похожее на растерянность.       — Ты и она? Вы — друзья? — в голосе прозвучало сомнение, почти недоверие.       Оскар чуть усмехнулся.       — Не веришь? Я сам не верил. Но, наверное, в жизни всё-таки бывают шансы. И очень неожиданные порой. — Он откинулся на спинку стула, оставив его стоять только на двух ножках. — Я не жду, что ты сразу простишь. Просто хотел, чтобы ты знал: я больше не ищу вражды. Не хочу ссор или равнодушия. Ни от тебя, ни от неё. Мы — семья. Пусть и необычная.       Артур слушал и горло сжимал тугой комок. Где-то на грани сознания вдруг мелькнуло что-то непривычное.       Не жалость — понимание.       Оскар говорил о Натали, о боли, о том, как когда-то не смог простить... и Артур поймал себя на мысли, что никогда не смотрел на это так. Не думал, каково было отцу жить рядом с пустотой, с памятью, которая дышит тебе в спину, пока ты притворяешься, что забыл.       Он сам столько лет злился на отца за ложь, за горечь, за то, что тот всё скрывал. А ведь скрывал, может быть, из страха разрушить жизнь Натали, даже на расстоянии.       Потом сам Артур стал частью её жизни. Сыном, которого мать любит. Которого приняли, сделали частью своего мира, поделились не только теплом, но и благополучием, пусть последнее не имело для него значения, но всё равно было знакомо, что его приняли в семью.       Отец же всё потерял.       Оказался один на обочине жизни, ненужный никому.       Артур стал нужным, любимым, а Оскар один.       И теперь сам Артур лежит здесь, окружённый заботой: Нина рядом, мать, брат, родители Нины, врачи, друзья... даже Нора. Все волнуются, все тревожатся.       А отец?       Тот ведь тоже был ранен, из-за него, из-за всего этого кошмара, и никому тогда не было дела. Никто не спросил, как он, не помог, не навестил. Он просто встал раньше срока и пришёл к нему, сжимая зубы, будто боли не существовало.       Эта мысль резанула.       Тепло в груди обернулось чем-то жгучим: смесью стыда и внезапного осознания, насколько и он сам был не прав, глух к несчастьям отца.       Сколько лет он жил, глядя только в себя.       Сколько раз считал отца виноватым во всём, не замечая, что тот тоже устал и тоже страдал. И Артур даже не попытался понять его, поговорить с ним откровенно, поддержать, стать другом. Нет, закрылся в своей детской обиде и морально дистанцировался в плане эмоций и чувств, разговаривая с отцом лишь о насущном, и то лишь в крайней необходимости. И при первой возможности вовсе покинул родительский дом и страну.       На миг стало почти больно, но не от воспоминаний, а от внезапного сочувствия. Того самого, которое приходит слишком поздно.       Внутри поднималась волна: смесь боли, усталости и чего-то, похожего на облегчение. Впервые за годы отец говорил честно и искренне, без грубости, без громких слов, просто говорил правду. И ещё ценнее оказалось, что несмотря на прошлое, Оскар готов сделать этот шаг, забыть об обидах на Натали, стать её другом.       На секунду ему показалось, будто внутри всё замирает, но ещё не от прощения, а от усталости. Артур не мог сказать, готов ли принять эти слова, но понял одно: он тоже больше не хочет воевать.       Он отвёл взгляд к окну. За стеклом шёл мелкий дождь.       — Ладно, — сказал он тихо, — если ты и правда больше не злишься... может, я тоже перестану.       Нина, всё это время сидевшая рядом, чуть сильнее сжала его руку. Она облегчённо вздохнула.       Оскар кивнул, не улыбаясь, но в глазах его мелькнул слабый отблеск надежды, не победной, а человеческой, хрупкой, как свет фонаря в окне.       Артур ещё несколько мгновений смотрел в окно. Дождь шумел тихо, словно напоминал о том, что время идёт, а старые раны не исчезают сразу. Внутри что-то потянулось, лёгкое и осторожное: мысль о том, что можно перестать держать щит, что можно попробовать научиться доверять. Он не знал, получится ли когда-нибудь простить полностью, но впервые за долгие годы почувствовал, что отец, возможно, не враг. Пусть и не сразу, но может получится разглядеть в нём человека — такого же, как он сам, со своей болью, травмами и прошлым.

***

      Молчание между ними длилось долго, но в нём уже не было вражды.       Оскар снова решился подать голос и спросил уже совсем мягко, с сочувствием и теплотой:       — Скажи мне, а как ты себя чувствуешь сейчас? Тебе очень больно?       Артур посмотрел на него потеплевшим взором и ответил безо всякого стеснения:       — Теперь уже не так сильно, мне сперва давали обезболивающие, а сейчас начали снижать дозировку, сказали, что всё идёт хорошо. Но сначала было ужасно, пуля пробила лёгкое, и было очень много крови, я запросто мог умереть. Но Катрин спасла меня снова. Она и мама. Ведь именно Натали сдала для меня кровь.       Артуру легко было об этом рассказывать, хотя он никогда прежде не говорил так откровенно о своей боли и травмах. Даже в детстве, когда разбивал коленки, не шёл жаловаться к родителям, а переживал это в одиночку. Ведь родители всегда были так заняты, он не мог позволить им отвлекаться ещё и на его проблемы. Промывал ссадины под краном и смазывал йодом. Знал, что нельзя показывать слабость и вынуждать себя жалеть. Нужно быть сильным и уметь справляться с собой. Но сейчас неожиданно показалось таким простым и естественным просто сказать отцу о том, что тебе больно, получив в ответ не упрёк в слабости, а искреннее участие.       — Да, я могу представить, что это такое, — сказал после этого Оскар, невольно опуская руку на плечо сына и слегка проведя по нему. — Это и правда ужасно больно, даже вздохнуть свободно нельзя, но это пройдёт, скоро тебе станет лучше, только не нарушай предписания врачей. Старайся не вставать раньше времени и не делать резких движений. Теперь, когда все испытаний пройдены, ты должен выздороветь, у нас впереди ещё столько всего интересного. Я приду к тебе снова, если ты не против, нам есть много о чём поговорить.       — Пап, — неожиданно сказал Артур, опустив свою руку поверх отцовской, всё ещё лежавшей на его плече, — а принеси мне завтра тот сборник фантастики, который ты мне в детстве читал. Помнишь? Что-то захотелось самому прочесть его.       — Надо же, ты не забыл, — растроганно произнёс Оскар, вспоминая, как в раннем детстве, укладывая Артура спать, он читал ему разные книги. Детских у него дома не было, и приходилось читать те, что есть. Это были в основном его учебники по инженерному делу, комиксы про супергероев и несколько томиков фантастики. Не слишком подходящее чтение для малыша, но другого же не было. Так маленький Артур и засыпал под его какое-нибудь устройство инжекторных двигателей или рассказы о космических приключениях.       — Да, я помню, интересно было слушать и засыпать, — сказал Артур и вспомнил ещё одно. — А те стишки, которые ты мне рассказывал, когда кормил или одевал. Только потом до меня дошло, что они были не детские. Что-то там про парочки и любовь, в самом примитивном смысле, а ещё про мертвецов. Прикинь, что было, когда я ребятам их рассказывал?       — Испанский стыд, — прокомментировал Оскар и засмеялся.       — Итальянский, пап, — поправил его Артур, — или мексиканский.       — Что делать, не знал я других стихов, это потом, когда на Наташе женился, она и сказки тебе читала, и стихи разные, — смеясь, развёл руками Оскар.       — Кстати, как она сейчас? — вспомнил Артур о приёмной матери.       — Она сейчас в Париже, с Франсуа, — сказал Оскар с налётом некоторого сожаления о невозвратном прошлом. — Она счастлива теперь и заслужила это. Я не звонил ей. Не хотел мешать. Но если хочешь, я с ней поговорю, расскажу о случившемся с тобой. Думаю, она должна знать.       — Я сам позвоню ей, — решительно сказал Артур. — Думаю, нам всем вместе нужно встретиться и поговорить.       Оскар считал так же и потому согласился с сыном.       Тут дверь в палату снова чуть приоткрылась, и туда заглянула медсестра, сказав, что время посещения окончилось и нужно сделать пациенту перевязку и принять лекарство. Оскар с сожалением встал и начал прощаться:       — Прости, сынок, нужно идти, не скучай, я скоро приду снова.       После чего неожиданно склонился и, обняв Артура одной рукой, поцеловал в щёку. Затем, не оглядываясь, вышел, краснея как мальчишка.