Глава 72 "Кто ты и почему так мне знакома?"

      Не прошло и часа с тех пор, как адское устройство Коузи начало свою работу, а она уже успела удалиться в отдельную, оборудованную для неё келью. Ривер не понимал, что конкретно делает внушительная установка посреди кратера, но, судя по словам пленных, она выкачивает магию из окружающего мира.        Не слишком приятные мысли закрались в голову единорога, и он ещё раз поразмыслил над своей позицией в этом конфликте.  "Сейчас ни у кого из нас нет ни шанса против нее; откровенно говоря, я не верю, что шансы вообще когда-либо были. Коузи слишком параноидальна, чтобы не предвидеть мое предательство. Лучше быть живым без магии, чем мертвым… Правильно? А Лемон… Что будет с ней? Успокойся, Ривер, она заменит магию золотом и слугами, ведь после всего у нее этого будет более чем достаточно."       К нему испуганно подбежали и сообщили, что Коузи желает говорить с ним.       — Черт, надеюсь она не умеет читать мысли.       Он направился рысью в сторону келии. Попросив разрешения на вход, он отдернул ряд штор и прошёл вовнутрь. В комнате стоял полумрак, хотя она освещалась сотней зажженных свечей, расставленных в хаотичном беспорядке. Среди этих свечей стояли колбы, реторты, холодильники и реперкаляторы, в которых бурлила и струилась разнообразная жидкость. Стены келии были покрыты письменами и символами, начерченными на пергаменте или прямо на стенах; от одного только вида рун и символов у Ривера заболели и зарябили глаза.       Посреди помещения над набором хирургических инструментов и пакетами с кровью сидела, склонившись, Коузи.       — Ривер, какое-то время мне потребуется полный покой. Могу я рассчитывать, что ты его обеспечишь? — говорила Коузи, не оборачиваясь к собеседнику.       — Пожалуй.       — Ты должен будешь приносить мне чистую воду каждое утро и вечер; еды не нужно, никакой. На звуки, доносящиеся отсюда, никто не должен обращать внимания.       — Я понял, но если что нибудь случится…       — Зовёшь меня лишь в случае крайней необходимости. Ты понимаешь это, Ривер? Я рассчитываю только на тебя.       — Понимаю.       Ривер вышел, оставив Коузи одну. Ради верности кобылка подождала ещё какое-то время и приступила к задуманному.       Обезболив тело, она подняла в воздух несколько скальпелей и зеркал. Ожидаемо, это был ее первый опыт в проведении операции на себе, тем более в нескольких плоскостях одновременно. Операция не была сложной, ей нужно было лишь установить на себе несколько подкожных инжекторов.       Операция началась и хоть тело ее не чувствовало боли она все равно ощущала как холодная сталь вгрызается в неё, разрезая кожу и вонзаясь в ее вены и артерии, минуя пучки мышц.       Пришлось повозиться лишь с теми инжекторами, которые стояли в области позвоночника и на ее боках. После операции она даже удивилась качеству своих швов.       Следом шло кровопускание, не обычное, а «на грани». Спустив из себя максимально возможное количество крови, разумеется, чтобы не отдать небу душу, она возместила потраченную багровую жидкость на смесь искусственной гемомантической крови из пакетов и алхимических реагентов. Для этого она подвела трубы непосредственно от колб к инжекторам в своём теле и поставила себе капельницы.        Стоило только первым каплям попасть к ней в организм, как тело ее изогнулось в муках. Жгучая боль пульсацией расходилась в мышцах, даже обезболивающие не спасали ее. Она буквально могла чувствовать как магия в ней дестабилизируется. "Поначалу всегда больно, нужно лишь перетерпеть" — твердила она себе, но легче не становилось.       Не сведущие в вопросах алхимии и магических искусствах могут задаться вопросом: «Для чего она истязает себя?». Все просто, Коузи сохраняла себе жизнь таким страшным образом и готовилась поглотить магию из своего механизма.       Будучи неспособной к магическим искусствам по рождению ее личный магический исток, циркулирующий по ее магическим каналам был слаб и истоки Селестии и Луны, в полном своём объеме, отравляли ее изнутри.       Магия обыкновенно всегда полярна своему владельцу и лишь в редчайших случаях эти полярности смежны или подходят кому то другому. Попадая в чужой организм магия носителя вступает в диссонанс со вторженцем вызывая подобие сильной аллергии или аутоиммунного заболевания, иными словами в попытках перебороть эту полярность организм начинает убивать сам себя. С магией Грогара такой проблемы не возникало ибо Грогар, отце чудовищ, был воплощением чистой природной магии не подверженной определенной поляризации.       Чтобы не умереть Коузи требовалось дестабилизировать магию в своём теле, чтобы оно смогло задать этому бурному потоку свои личностные параметры. Если бы она была сильным единорогом, то такой бы нужды у неё не возникло, тогда бы бурный магический поток успокоился сам собой, единственной проблемой было бы сдерживание собственных сил которые начали бы скверно работать.       Когда зелья подходили к концу, она была готова содрать с себя кожу и броситься на горящие угли, лишь бы заглушить одну боль другой. Ее крючило в судорогах, конечности изламывались, изо рта шла пена, а глаза выпучились и покраснели.        — Мама… — стонала она, в то время как перед глазами ее стоял призрачный облик, бредовая галлюцинация. — Ты не мама… Кто ты?       Галлюцинация улыбнулась и растаяла в воздухе. Резко все боли Коузи оборвались, и она смогла позволить себе вдохнуть полной грудью. Приподнявшись с пола, Коузи заметила, что не только ее боль, но и все вокруг затихло; словно мир за пределами комнаты перестал существовать. Она поняла, что одновременно стоит и лежит, точнее одна Коузи лежала на полу в конвульсиях и припадке, а другая (она сама) смотрела на нее.       Поняв, что у нее сильнейший жар и галлюцинации она попыталась смириться с тем, что ее «дух» сейчас отделился от тела и стоял рядом с ним. Она решила вслушаться в пустоту, поначалу ей показалось, что мир безмолвен и больше не осталось звуков, кроме ее дыхания и частого сердцебиения. Но скоро ее уши начали улавливать тонкую мелодию, такую невозможную и прекрасную, что ее нельзя было ни повторить, ни описать словами. Как к Паганини во сне пришёл дьявол, сыгравший ему на скрипке прекраснейшее произведение, которое он не смог повторить, так и Коузи слышала симфонию, которую ей пела сама вселенная.       Мелодия нарастала, ее темп, ее звучность — всё призывало Коузи к действию, но когда она приподнялась чуть выше, ее выгнуло дугой и стошнило под себя. Под ней разлилась зеркальная лужа серебристого металла, вроде ртути или галлия. Стены резко начали плавиться, ее тело на полу тоже, превращаясь в тот же серебристый металл.       Коузи сплюнула остатки металла изо рта и вгляделась в своё отражение, вернее, отражение было не её. По ту сторону плоскости на неё смотрела кобылка из её галлюцинации.        — Что это?       Ее вопрос остался без ответа. Ее копыто начало проваливаться в жидкий металл глубже, чем это было возможно. Она хотела вытащить его, но кобылка по ту сторону отражения протянула к ней свои копыта, которые высунулись из лужи и, обхватив ее за шею, уволокли полностью в металлическую гладь.        Жидкость вокруг неё была стоячей, но ее почему-то куда-то тащило, невзирая на все ее попытки грести обратно. Жидкость была гуще и тяжелее воды, чем-то напоминая глицерин. Металлический отблеск сменился белизной бумажного листа, а она всё продолжала плыть. Чувствуя, что кислород на исходе, она не выдержала и вдохнула, но, к собственному удивлению, когда жидкость заполнила ее легкие, она не начала задыхаться, а, наоборот, начала дышать легче, чем на воздухе.       Наконец она всплыла, всё ее тело побелело и потеряло краски, лишь тонкие чёрные линии-границы все ещё позволяли различать ее черты лица и очертания тела. Небеса были багряного цвета, и по ним плыли темно-синие облака. Вокруг было широкое море белил, где то вдалеке виднелись мелкие насыпи, по всей видимости розового песка и исполинские золотые фигуры по форме напоминающие кристаллы висмута. На поверхности по которой медленно дрейфовала Коузи, лёжа на спине, также плавали вороны и тела, много тел кобыл которые казались ей смутно знакомыми.        Птицы были живы и полностью, как и она, покрыты белой жидкостью, которая, подобно белоснежному нефтяному пятну, тянула их вниз, заставляя лениво хлопать крыльями по глади моря и изредка, устало и хрипло, каркать, моля о помощи. Лишь одна Коузи спокойно дрейфовала по поверхности, окружённая утопающими.       Прочие кобылы спокойно лежали на спинах, держась на плаву без движения, казалось, они лишь дремлют. Тяжело было понять кто есть кто без красок на их телах, но все они чем-то напоминали друг друга. Вдруг она осеклась, увидев среди тел Табию, но не такой какой она видела при жизни, а молодой, как на картине в особняке Ноктилусент. Тогда образы и имена сами начали настигать ее один за другим: Платинум Мирор Ноктилусент, ее прабабушка в пятом колене, Аргента Ноктилусент, ещё более дальняя родственница, Нарциния, Клауд Квинн, Миттеншпиль, Моргана… и все они были Ноктилусент. Всех их она видела на гравюрах когда изучала своё родовое древо.       Коузи судорожно начала искать взглядом одно единственное лицо среди сотен, но все было тщетно. Тогда она обратила свой взгляд в небо и резко ей стало не до ворон и не до Ноктилусент, ее взгляд заворожил венец; корона этого мира, показавшаяся из-за облаков. В небе, среди синих облаков, висел чёрный диск идеальной формы, окружённый ореолом розового пламени. Она перевернулась на спину и принялась созерцать его.       — Что это? — ее вопрос остался без ответа.       В ушах вновь заиграла прекрасная мелодия. Вместе с музыкой она услышала давно знакомые слова, произнесённые совершенно незнакомым голосом. 

— Ты в этот мрачный мир пришла, как светлый луч. Несчастным ты воздашь, поможешь обделенным. Ты будешь как святая, благой и всемогущей, и памяти чужой напомнишь о справедливости.

      — Кто ты? — спросила она, когда голова ее уперлась в ноги стоящей на водной глади прекрасной кобылки-пегаса.        У неё была волнистая грива один в один цвета лепестков цветущего персика, в которой проглядывались редкие небольшие косички. Шерсть ее была почти белой, но с золотисто-желтым отливом, что делало ее цвет похожим скорее на цвет хорошо взбитого масляного крема. Ее лица, как и метки, она не разглядела, но его черты показались ей нежными и утончёнными, даже слегка заострёнными; оно, как и прочие лица, казалось ей знакомым и родным. Последнее, что она смогла разобрать, это два блестящих глаза, смотрящих на неё с озорством и любовью, цвет их можно было описать как нечто усредненное между венозной кровью и южным пурпурным вином десятилетней выдержки.       Что это? — вновь задала она вопрос, обращая взгляд к небу.       Ей показалось, что таинственная фигура улыбнулась ей чуть шире. Затем неизвестная наклонила голову прямо к ее уху и прошептала: «То, что ты видишь, мой бриллиантик, называют затмением, оно происходит, когда Луна перекрывает Солнце на небосводе».       — Затмение… Как это прекрасно… — ахнула Коузи.       Таинственная фигура довольно хмыкнула.       — Для первого свидания достаточно. И помни об одном — молчи об этом, а то подумают ещё, что ты больна иль обезумела, тогда тебе будет грозить пожизненный дурдом. Всё это только сон, дитя мое, сотри его, забудь, не бойся! Ты не получишь то, чего желаешь, так, как ты хотела, прости за это, в том моя вина. Но результат тебя устроит, я тебе клянусь. Стерпеть возможно всё… терпи! Но вот тебе ненужная подсказка: игра — вот что жизнь мирскую обратит в сказку.       — Да… игра. Игра, что я затеяла для всего мира, ведь так? — жалобно спросила Коузи.       — Всё так, — ответил, смеясь, голос. — Спокойной ночи, моя милая маленькая Коузи.       Коузи почувствовала, как ее тело вновь начало погружаться в воду, она снова начала тонуть, и перед ее взглядом померк свет; наступила кромешная тьма.       Глаза она открыла вновь лёжа на полу, из глаз и носа у неё шла кровь, внутренние органы пылали огнём, а кости сводило от дрожи. Она постаралась встать на копыта и у неё это даже получилось, хоть и не с первого раза.        Нужно было продолжать, и она начала откупоривать бутылки с благовонными маслами.

***

      Прошло больше суток с тех пор, как Коузи скрылась от чужих взоров. С того момента наступило время в очередной раз принести ей воду, и в этот раз этим решил заняться Голден Ривер.       Он подошёл к первому слою ширм и, зайдя за него, поставил тазик с холодной питьевой водой. В кои-то веки за второй ширмой не было слышно ни стонов, ни возни, ни бормотания. Ривера насторожила или, лучше сказать, обнадежила такая тишина, и он, снедаемый любопытством, решил заглянуть вовнутрь.       Первое, что встретило Ривера, — это резкий запах трав, смешанный с химией, кровью, благовониями и чем-то ещё. Его глаза от такого коктейля раздразнились и слегка намокли; ему даже пришлось подавить кашель.        Коузи лежала недвижимо на боку в центре комнаты, ее шерсть и перья были слипшимися от грязи, крови и масла. Грудная клетка не подымалась, и она в целом не подавала никаких признаков жизни.       В душе Ривера промелькнула надежда, и он решил пройти дальше, подготовив нож на всякий случай.       Он прошёл несколько шагов, осторожно ступая по полу. Затем остановился, чтобы вновь убедиться, что дыхания нет. К его сожалению, оно присутствовало, крайне слабое и поверхностное, и всё же он взял нож на изготовку.       Убийство спящего было подлым и бесчестным поступком, но он успокаивал себя мыслью, что нож ему лишь для самообороны. Кто знает, в каком она сейчас состоянии?       Не успел Ривер сделать ещё один шаг, как Коузи проснулась и сделала резкий и громкий вдох, как утопающий, которого только что выловили из-под воды. Этот стремительный и хриплый вздох так напугал Ривера, что тот чуть не выронил нож из телекинетического поля. Он решил убрать его за спину, по крайней мере пока что, и отойти, на пару шагов.       — «…Красота — это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что Боги загадали одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут. Я, брат, очень необразован, но я об этом много думал. Страшно много тайн! Слишком много тайн угнетают на земле пони. Разгадывай как знаешь и вылезай сух из воды. Красота! Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем пони и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Ещё страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его, и воистину, воистину горит, как в юные беспорочные годы. Нет, широк пони, слишком даже широк, я бы сузил. Черт знает что такое даже, вот что! Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В содоме ли красота?.. А впрочем, у кого что болит, тот о том и говорит…» — тараторила на грани внятности Коузи переворачиваясь с бока на спину и расстилаясь на полу.       — Раз ты цитируешь Достоевского, то, значит, ты чувствуешь себя в порядке.       — Ривер? Что-то случилось? — спрашивала она, медленно поднимаясь на ноги.       — Ничего я…       — Вот именно, в твоей жизни ничего не происходит! Я знаю то, чего не знаешь ты, и это знание мне не дает покоя! Оно заставляет меня сатанеть от суеты. Все эти тайны, тайны, тайны! Все они плывут мутным пятном на грани моего взгляда и сознания или лезут ко мне в голову и шепчут мне в уши всеми своими безумными ртами, они шепчут…       Коузи начала подражать неведомому шёпоту, меняя интонации, языки и тона голоса. Некоторые из языков Ривер частично знал, другие же показались ему давно вымершими и устаревшими. Наконец, опомнившись, она смолкла и вновь уставилась на Ривера.       — Зачем пришёл?       — Принёс воды.       — Да? Как мило с твоей стороны.       Коузи захватила в телекинез небольшой пузырёк воды, примерно с один глоток, и, поместив себе в рот, попыталась проглотить. Удалось ей это с большим усилием, так что ей пришлось мучительно выгнуть спину и напрячь все мышцы тела, как это делают те, кто страдает от инкубационного периода бешенства. Наконец, когда ей это удалось, она облизнула губы и сказала: «спасибо».       — А нож зачем? — внезапно добавила она.       — Какой нож?       — Который ты старательно пытаешься спрятать за спиной, — Коузи приблизилась вплотную и рассматривала Ривера глубоким и бесчувственным взглядом. Белок ее глаз резко почернел, а радужка, алыми кольцами на фоне абсолютной темноты, начала источать лёгкое свечение подсвечивая борозды запекшейся крови под веками.       Он молча и тяжело дышал, пожираемый взглядом Коузи. Ни один мускул на лице не дрогнул, и ни одна капля пота не выдала его страха и волнения. Но Коузи Глоу не была бы Коузи Глоу, если бы не смогла прочитать все эти знаки в нем.       — Кажется, я поняла, в чем дело. — она немного отдалила лицо и ее глаза пришли в норму. — Всё из-за них, да? Из-за того, что они наговорили тебе во время моего отсутствия. В тебе зреет семя сомнения по поводу меня. Ты думаешь, я схожу с ума, думаешь, что сила превратила меня в кровожадное чудовище. Пусть так… Твои мысли лишь результат ошибки; я могу простить ошибку, но никогда не прощаю предательства или невежества. Позволь же мне процитировать тебе «Гамлета» и исправить сложившееся положение.       Она наклонилась к его уху и прошептала обещанный отрывок из «Гамлета». Он отшатнулся от неё и ещё раз взглянул в ее глаза; их взгляд не изменился.       — Но зачем?..       Коузи улыбнулась той самой улыбкой, которая могла вызвать мурашки по коже даже у Тирека, и ничего не ответила.       — И помни об одном — молчи об этом, иначе тебе грозит пожизненный дурдом. Смотри не облажайся, — выдавила она со смехом.       Ривер нахмурил брови, демонстративно убрал нож и, развернувшись, вышел из келии. Выйдя наружу, он выдохнул, словно с его плеч сняли тяжкий груз; душе и телу стало гораздо легче.       — Вот ж бестия. — прошептал он.       — Пс-с-с, Босс! — послышался шёпот со стороны.       Рядом стояла внушительная часть его группировки, в основном старые члены банды. Все они, заметив его посещение, ждали итогового результата.       — Ну что? — спросил один из разбойников, как только тот приблизился.       — Что «что»?       — Что с милсдарыней?!       — С милсдарыней?       — С Коузи Глоу?       — А что с ней?       — Она «того»?       — Нет, жива, насколько я мог судить.       — Жива… — зашептались меж собою разбойники. — Значит, прежний план в силе? Мы сваливаем послезавтра, и будь что будет, босс?       — Нет, планы поменялись, мы остаёмся.       — Как?! Зачем?!       — Мы остаёмся и точка, черт вас всех подери! O-o, vado in bestia!       — Тише, босс, мы поняли, поняли. Но что в действительности будет? Мы же не откинем здесь копыта, да?       — Поживем — увидим, друг мой, поживем — увидим. — с некоторой долей колебания, хоть и гораздо меньшей, чем раньше, отвечал Ривер.

***

      Ривер вышел из келии, и Коузи вновь шлепнулась на пол, принимаясь разглядывать потолок, усыпанный сделанными ею беспорядочными записями.        — Я в этот мир пришла, как грозный трибунал, чтоб написать позор на лбу его бесстыжем. Сполна воздала жизнь всем тем, кто был ею унижен, но я стократ воздам всем тем, кто унижал!       Ее рог зажегся, и ее тело начало медленно подниматься в воздух. Свитки пергамента начали отрываться от стен и оплетать ее тело, делая ее похожей на мумию. Следом за пергаментом к ней потянулись трубки с новой порцией алхимических препаратов.       Войдя в уже знакомые пазы, они влили новую дозу препаратов и крови в ее организм. Реакция была иной, в этот раз ни судорог, ни адской боли она не ощутила, но ее тело вновь пришло в нервное возбуждение, и она начала задыхаться, пока не потеряла сознание, рухнув на пол.        Перед глазами начали плыть образы: затмение, золото, мать, золотой свет, эшафот, кровь, золото, песочные часы, в которых песок сыплется вверх, золото, Кантерлот, затмение и золото, много, много золота.       В голове всплыли слова тети Лили: «…Ты не богиня, Коузи. Боги бессмертны, они владеют временем и вечностью, а такие, как мы, — нет.»       — Бедное дитя, тебе не стать богом, моя милая Коузи, — вновь послышался голос незнакомки. — Твоя попытка приблизиться к божественному потребовала от тебя столько страданий. Но на твоё благо я люблю своих деток и заинтригованна твоими успехами, а потому я помогу тебе, но лишь когда придёт время. Считай это проверкой и моим подарком ко дню, когда ты родилась на этот свет, моя Коузи, моя милая Коузи. А теперь поспи, пусть тебе снится твоё счастье…