Глава 15. 1994 год

      Алёна выскочила на улицу, едва успев набросить на подрагивающие плечи пальто. Морозный воздух, только наступившего девяносто четвёртого года, полоснул по раскрасневшимся щекам, почти что мигом покрывая своеобразной корочкой льда хлынувшие потоком слёзы из её глаз, которые Золотарёва поспешила смахнуть.       Стоило только Яхонтовой счастливо броситься на шею своего уже жениха, как Говорова, залпом осушив чужой бокал с шампанским, стоящий рядом, — и это при условии, что она зареклась однажды, что даже капли алкоголя не попадёт в её организм, — тут же встала со своего места и, никому ничего не объясняя, вышла из-за стола. Хотя, вряд ли кто-то заметил пропажу: все были слишком уж заняты поздравлениями Кати и Вити; даже Кирилл не обратил абсолютно никакого внимания, что его жена вмиг куда-то исчезла.       Алёна шла по заснеженным дворам, глядя в одну точку, то и дело по пути наталкиваясь на громкие компании молодёжи, высыпавшихся на улицу, чтобы запустить салют в честь праздника. Пальто было полностью расстёгнуто, холодный январский ветер обдавал открытые участки кожи, однако, кажется, Говорова вовсе не ощущала этого.       Внутри была такая пустота, которая не шла в сравнение ни с каким морозом.       Она могла поставить на кон всё имеющееся в её жизни, заведомо точно зная, что не потерпит фиаско, если заявит, что Пчёла намеренно устроил всё это. Произнося Кате слова о «вечной любви», намеренно бросал взгляды в её сторону, отмечая с ухмылкой всю скопившуюся в них боль — это именно то, чего он добивался.       Намеренно сделал предложение именно в новогоднюю ночь, как напоминание о том, что этот праздник, полный волшебства, они должны были встретить только вдвоём.       В одном из пустынных дворов, Алёна присела на детскую качель, даже не стряхнув с сидения снег. Сколько она прошла и на какой улице находилась сейчас — не знала и сама: просто брела, надеясь оказаться подальше ото всех.       Шмыгнув покрасневшим носом, Золотарёва задумалась: а что ждёт её дальше? Зная упёртость Пчёлы, голубоглазая не сомневалась, что, чтобы сделать ей ещё больнее, он стопроцентно сыграет эту чёртову свадьбу, переплюнув по пышности даже Белова.       Подняв взгляд на окна чужого дома, в одном из них Алёна заметила счастливые силуэты: это, вероятнее всего, — семья, состоящая из родителей и маленького сынишки. Отец держал мальчика на руках, показывая тому сквозь стекло пролетающие мимо снежинки, а мама стояла рядом, придерживая супруга за локоть. Говорова горько усмехнулась, едва ли не вздрогнув всем телом от мысли, которая накрыла буквально с головой: у неё ведь самой, если разобраться, никогда не было той самой счастливой семьи.       Да что такая, как она, вообще может знать о счастье?!       Вряд ли значением этого слова является злобная мачеха, которая ненавидит тебя всем сердцем и душой; отец, который, хоть и безмерно любит своих детей, однако, большую часть времени всё равно посвящает работе, встречаясь с отпрысками лишь поздними вечерами; муж-тиран, за которого выдали насильно, таким образом «помогая» сохранить шаткое положение. Это, что ли, счастье?..       Когда Алёна была ещё совсем девчонкой, ничего не смыслящей в этой жизни, представляла себе всё иначе: муж, дети, любимая работа, какие-то домашние хлопоты, выполнять которые вовсе не в тягость.       — Не замёрзла? — за спиной послышался тот самый голос, который заставил её подскочить со своего места, тут же поворачиваясь к мужчине.       На его лице — самодовольная ухмылка, пухлые губы уже зажимают сигарету, которую до этого держали пальцы. И всё в его внешнем виде кричит о том, что Пчёлкин считает себя победителем. Тем, кто точно получит по итогу золотую медаль, горделиво повесив награду себе на шею.       — Следил?       — Не поверишь, — Витя пожал плечами. — По зову сердца. Долго шёл, а тут мимо прохожу и вижу — ты сидишь. Судьба, не иначе.       — Тебе самому-то ёрничать не надоело? — Говорова сложила руки на груди.       — А тебе, Алён, не надоело? — Пчёла подошёл ближе, останавливаясь на запредельно близком расстоянии. — Развела тут детский сад, а теперь ещё, может, на последствия будешь жаловаться?       — Спешу напомнить, что тебя, Вить, насильно никто не заставлял делать то, что ты сделал, — она не могла найти в себе силы, чтобы позволить сказать себе эти чёртовы слова.       — Сделал что?       — Не ломай комедию, ты прекрасно понял, о чём я.       — Я-то понял, хочу просто из твоих уст это услышать, — Витя сделал последнюю затяжку, выбросив окурок в сугроб.       — Ты зачем следом попёрся? Я, кажется, просила оставить меня в покое!       Она знала характер Пчёлы. Знала, что ни одно, даже самое грубое, слово в его адрес не заставит отойти от задуманного. Алёна может его толкать, бить, кричать — хоть что угодно, это всё равно не поможет.       — Ты чего злишься, а? Тебе это не идёт, — Витя, обнаглев окончательно, положил свою ладонь на её щеку. Кожа у него была горячей, у неё же, напротив, — почти мертвецки холодной. Под подушечками пальцев ощущалось влага — те самые слёзы, которые, как назло, не успели высохнуть.       — Добился, чего хотел, да? — шёпотом спросила голубоглазая.       — Добился, — мужчина, собственно, и не отрицал, что устроил это показательное выступление только для того, чтобы вывести её из себя. — Но ты сама в этом виновата.       Пчёла, за всё то время, что они с Катей вместе, ни разу всерьёз не задумывался о совместном с ней будущем. Когда Яхонтова щебетала ему, с явными намёками, о детях, Витя, будто самый настоящий уж, уворачивался от этого, переключая внимание блондинки на что-то другое.       А вот с Алёной всё было совсем иначе. Тем летом восемьдесят восьмого года, когда в окне поезда пейзажи сменялись один за другим, Пчёлкин для себя твёрдо решил, что, как только они с Говоровой вновь увидятся, он тут же сделает ей предложение. Тогдашнему рэкетиру было плевать на всё: на то, что их союз — откровенный мезальянс в глазах других; на то, что её отец вряд ли одобрит эти отношения, в целом; Витя даже готов был отречься от своих установок, которые сам себе и внушил, а именно — оттягивать семейную жизнь до последнего.       Его мир рухнул, будто самый настоящий карточный домик, когда, каких-то пару-тройку дней назад, Алёна его отшила, как самого настоящего прыщавого пацана. Словно и не было между ними всех тех страстных ночей, когда она, выгибая под ним спину от удовольствия и сминая подрагивающими пальцами простыни, шептала на ухо о том, что хочет быть только с ним. Отшила, придумав какую-то идиотскую отмазку, что он, видите ли, делает своим нахождением рядом с ней только хуже. Витя понимал, что очень сильно обидел её своими словами, ведь ляпнул их, по сути, вовсе не разобравшись в ситуации. Но тогда злость овладела им настолько сильно, заставляя почти что в один миг принять решение сделать Кате предложение.       Только для того, чтобы принести Алёне ещё большую боль. Заставить её понять, что она была неправа.       Осознание содеянного пришло лишь тогда, когда Яхонтова бросилась ему на шею, а сам Витя краем глаза увидел Золотарёву, покидающую квартиру. Лишь через пятнадцать минут, он уличил момент, чтобы выскользнуть следом, когда Катя, наконец-то, отлипла от него, переключая своё внимание на Тамару и Олю, чтобы продемонстрировать им кольцо. Кольцо, которое он купил ещё два месяца назад и которое предназначалось Алёне. Кольцо, которое Кате было почти что впритык, передавливало кожу, на что блондинка потом услышит отмазку, что мужчина просто прогадал с размером. Стоя в ювелирном магазине, Пчёлкин тогда думал лишь о Говоровой и о том, какие именно слова скажет ей в эту новогоднюю ночь, став на одно колено. Витя не сомневался, что Алёна согласится стать его женой, ведь брак с Золотарёвым — дело поправимое.       — Хочешь снять с себя ответственность? — она по-прежнему говорила шёпотом. — И выставить меня дурой?       — Хорош в игры играть, Алён, — Пчёла невесомо проводит кончиком своего носа по её щеке, до того чувственно, что у неё начинают слегка подкашиваться коленки. — Уже и так друг от друга набегались.       — Что, предложишь сбежать? — голубоглазая отодвинула свою голову чуть дальше, не позволяя ему перейти черту.       — Да, — Витя произносит это на выдохе, надеясь, что сможет всё-таки её вразумить. — Прямо сейчас, хочешь? Сбежим нахер ото всех, так далеко, что вообще никто и никогда не найдёт.       — Не хочу, — Алёна еле как нашла в себе силы покачать головой. Что-то внутри неё кричало, заставляло соглашаться на это предложение здесь и сейчас, но она просто не могла. Не могла нарушить обещание, данное самой себе. — Ты теперь почти что семейный человек, так что не огорчай свою жену.       — Да какую жену, блять?! — Пчёла до этого был уверен, что хотя бы сейчас они смогут поговорить нормально, но Алёна, видимо, решила добить его окончательно. Мужчина убрал руки от её лица, намереваясь вновь закурить, только вот, сунув ладонь в карман пальто, вспомнил, что, по пути сюда, достав последнюю сигарету из пачки песочного цвета, выбросил ту в урну. — Скажи, что ты просто шутишь надо мной, я прав?       — Не шучу, — Говорова была настроена решительно.       Витя опустил руки. Его плечи вдруг будто бы обмякли, лишившись природной самоуверенности. Он молча смотрел на неё и в его глазах, впервые за весь вечер, — не было ни вызова, ни наглости. Только потерянность.       Пчёлкин, пожалуй, впервые в жизни, проиграл.       — Значит, всё? — глухо спросил Пчёла.       — Всё, — резко отчеканила Алёна, глядя прямо на него. — Но не с этого вечера, а уже давно.       Он провёл рукой по лицу, будто надеясь стереть выражение отчаяния с собственных черт, но оно прилипло намертво, как ни счищай.       — Я ведь… — начал Витя и запнулся. — Я ведь реально тебя люблю, Алён.       — И я тебя, — честно ответила Говорова, улыбнувшись. Но улыбка эта была до того горькая, что могла бы запросто обжечь. — Но ты так и не понял самого главного: любовь — это не когда ты делаешь человеку больно, чтобы доказать, что он тебе дорог.       Он медленно опустил взгляд. Его ботинки оставляли неровные отпечатки в снегу — будто он сам не знал, куда идёт. Алёна, наоборот, стояла прямая, как будто стержень внутри вдруг выпрямился, собрав всё, что у неё оставалось.       — А Катя? — тихо спросила Алёна. — Ты женишься на ней, чтобы наказать меня? Или всё-таки потому, что…       — Я женюсь… — перебил Витя, — Потому, что дурак. Потому что думал, что, если ударю первым, не будет больно.       На какое-то время они оба замолчали. Вдалеке рванул фейерверк, осветив на секунду снег, качели и облупленную стену пятиэтажки. Алёна не обернулась — она просто смотрела ему в глаза, и в этом взгляде было то, что когда-то сводило его с ума: огонь, презрение, нежность, сила. Всё вместе. И всё — уже не для него.       — Прощай, Вить, — сказала, наконец, Золотарёва. — И не приходи больше. Не ищи меня. Мне, чтобы выжить, нужно совсем тебя забыть.       Резко развернувшись, девушка зашагала прочь. Шаги были неуверенные, но быстрые. Она шла, словно тот человек, ступающий по тонкому льду и знающий, что остановиться — значит провалиться.       Пчёлкин смотрел ей вслед, не став вновь её останавливать — знал, что бесполезно. И, впервые за долгое время, он не ощущал себя победителем: Алёна ошиблась, решив, что Витя выиграл. Сейчас победила она, бросив его окончательно. Пчёла чувствовал себя мальчишкой, потерявшим что-то очень важное. Что-то, что не переплюнуть ни кольцом, ни свадьбой, ни игрой в «я сильнее».       Снег медленно усиливался, засыпая улицы белым слоем, будто одеялом, укутывая город. А Витя так и остался стоять там, на детской площадке, пока силуэт Алёны окончательно не исчез за поворотом.

***

      Октябрь, 1994 год       Коньяк обжигал глотку до такой степени, что, после хрен знает какого глотка по счёту, было просто тошно. Тошно от атмосферы торжества, которое не приносило ему абсолютно никакой радости. Тошно от этого костюма, бабочки и бутоньерки в нагрудном кармане пиджака. Тошно от самого себя.       До регистрации оставалось ещё около получаса, а Витя ощущал, как с каждой секундой хмелеет всё сильнее. Ему бы, по-хорошему, закинуть бутылку горячительного куда подальше, да выйти к гостям, чтобы послушать поздравления и напутствия для будущей семейной жизни.       Но ноги будто сковали кандалами, из-за чего он не мог лишний раз пошевелиться. Несмотря на дорогущий костюм и начищенные до блеска туфли, Витя выглядел жалко. Не походил он, как сказал перед этим Белый, на счастливого жениха, с нетерпением ждущего дня бракосочетания. Не походил, потому что вовсе им не являлся.       В небольшую комнату, выделенную специально для подготовки, уверенно постучали. Даже если бы у Пчёлы заложило уши, он всё равно бы сумел распознать, кто находится по ту сторону. Отец.       — Можно к тебе? — действительно, спустя секунду, в проёме показалась его фигура.       — Конечно, бать, заходи, — Витя отставил бутылку в сторону, поднимаясь со своего места.       — Сын, ты бы завязывал с этим, — кивок в сторону коньяка. — Хотя бы не перед собственной свадьбой.       Витя кивнул. Молча. Не потому, что согласился — просто не хотелось спорить. Ни сил, ни смысла в этом не было.       — Мне кажется, или тебя тревожит что-то?       Не сказать, что отец с сыном часто говорили по душам; Пчёла, в силу характера, никогда и никому душу не изливал, а родителям — тем более.       — Всё нормально, — молодой человек пожал плечами. — Нервничаю.       — Вить, мы ведь с матерью не слепые, видим, как ты межуешься, — заметил Павел Викторович. — Но и ты сам пойми, что мы-то с Аллой уже далеко не молодые. Сердце за тебя, знаешь, как болит?       — Бать, ты чё это в лирику решил удариться?       — Ты слушай и не перебивай, — Витя смиренно замолк. — Катя очень хорошая девушка, сынок. Добрая, порядочная. Та, которая тебе и нужна. Разве тебе этого мало?       — Запутался я как-то, — голубоглазый усмехнулся, переведя взгляд в окно. — Сам не знаю, правильно ли поступаю? Я ведь явно не тот, кто Кате нужен.       — Перестань, — отец чуть подался вперёд. — Мы все, в какой-то мере, не те, за кого себя выдаём. И, если уж ты решился, раз уж вышел на дорогу — иди до самого конца, без поворотов.       — Прям как на войну отправляешь меня.       — Иногда и семейная жизнь — как поле боя, — отозвался Павел Викторович, не улыбаясь. — Только там ты сам себе противник.       На несколько секунд повисло молчание, которое вновь нарушил Пчёлкин-старший:       — Подумай, сын. Но не затягивай, там уже гости, как-никак, собрались. Выброси все глупости и тревоги из головы, и сделай то, что задумал, — мужчины пожали друг другу руки. — Катя ждёт тебя, уже вся извелась. Красивая такая сегодня, я одним глазком успел подглянуть.       — Спасибо, бать, за поддержку, — Витя улыбнулся. — Иди к остальным, я скоро буду.       Когда отец вышел, Витя так и остался стоять. Глаза защипало — не от чувств, а от усталости. И от того, как сильно хотелось сбежать. Он достал сигарету, прикурил. Поднял бутылку, посмотрел сквозь стекло — в янтарной жидкости дрожал тусклый свет.       Алёна…       Перед глазами всплыл её силуэт, когда она уходила в тот вечер, не обернувшись. Сколько раз Пчёла прокручивал ту секунду, сколько раз думал: «догоню»? А потом — не догнал. Не сумел. Не успел. Не смог. Он быстро допил остатки коньяка и с раздражением бросил бутылку в урну. А потом — шагнул к двери. Не потому, что хотел; потому, что должен. Потому, что научился идти туда, куда страшно.       Он — Витя Пчёлкин, — человек, который не привык пасовать перед трудностями.

***

      Витя глубоко выдохнул, переступив порог зала регистрации. Здесь собрались, кажется, все его знакомые — даже те, кого он видел мельком, на рабочих встречах. Рядом с ним — Фил, как почётный свидетель, чья роль изначально должна была отводиться Космосу, однако, после того, как до Пчёлы дошёл слух о наркозависимости товарища, вполне справедливо было решено передать эту функцию Валере. Вообще, Витя давно заметил, что крепкая дружба их компании пошла на спад и, более-менее нормально, Пчёлкин сейчас общался лишь с Филатовым.       Холмогоров полностью погряз в своих делах, связанных с кристаллическим порошком, маленький пакетик которого отныне всегда был припрятан в кармане пиджака. Даже сейчас, глядя на него, сидящего во втором ряду, рядом с Белым и Ольгой, Витя издалека сумел заметить расширенные зрачки и глуповатую улыбку, то и дело проскакивающую на лице. Пчёла лишь надеялся, что Космос, под гнётом кайфа, распространяющегося по организму, не устроит на торжестве какой-нибудь фигни. Несмотря на подавленное состояние жениха, это, в первую очередь, — праздник для Кати, которая очень долго ждала дня свадьбы. И расстраивать её, по крайней мере, сегодня, Вите не хотелось.       Тихий шёпот в зале стих, когда заиграла медленная, приятная слуху, мелодия. Пчёла не знал, как правильно вести себя в этой ситуации. Если ему не изменяет память, то Саня, когда увидел Олю в свадебном платье цвета слоновой кости, даже слегка прослезился. Сам же Витя, глядя на Яхонтову, которую неспешно под руку вёл отец, не ощущал внутри вообще нечего. Самая настоящая пустота, даже сердцебиение не участилось.       Катя, безусловно, выглядела прекрасно: белокурые локоны, собранные в пучок на затылке; платье с длинным шлейфом, корсет которого был полностью усыпан камнями. Девушка счастливо улыбалась, держа в руках небольшой букетик. Пчёлкин, как самый настоящий идиот, пялился на неё, хотя перед глазами отчётливо видел силуэт другой. Филатов слегка толкнул его в плечо, когда понял, что друг как-то уж совсем загрузился и не замечает, что Ярослав Дмитриевич выжидающе смотрит на будущего зятя, гадая, когда же тот соизволит, наконец-то, спустится с пушистых облаков на землю и обратить на них своё «драгоценное» внимание. Вите ничего не оставалось, кроме как улыбнуться в ответ, поцеловав тыльную сторону Катиной ладони, облачённую в перчатку.       Яхонтов, присев на отведённое ему место, рядом с супругой, тяжело вздохнул, расстегнув мешающие пуговицы на пиджаке. Прознав, что его единственная дочка собралась замуж, мужчина едва ли не молнии метал. Как бы он ни хотел, чтобы Катя послала этого Пчёлкина куда подальше, она его так и не послушалась. Ярослав и вовсе не желал ехать на торжество, однако, жене всё же удалось его вразумить, аргументируя тем, что, если их не будет — отношения с Катей окончательно испортятся.       Витя прикинул, что, в целом, мог бы сойти за весьма неплохого актёра — не каждому удастся так отыграть эмоцию счастья, которого нет и в помине. У него пересохло в горле, когда женщина, регистрирующая их брак, спросила его согласия. И, только сглотнув вязкую слюну, Пчёлкин сумел произнести то самое «да». Это короткое слово, всего из двух букв, полоснуло по языку, будто бы острая кость вмиг разодрала всю глотку.       Яхонтова видела сомнения во взгляде, когда он надевал на её палец обручальное кольцо, рядом с помолвочным. Видела, как у него слегка дрожат руки, и догадывалась, что это — явно не от волнения.       Катя — далеко не глупая девочка в свои года, чтобы не понять одну очень очевидную вещь: Пчёлкин делал всё возможное для того, чтобы оттянуть день свадьбы. Надеялся, видимо, что по итогу она передумает? Мужчина, сделав ей предложение добрых десять месяцев назад, находил различные отмазки: длительная командировка, затянувшаяся почти что на два месяца; безответственные организаторы; неподходящий сезон для проведения мероприятия и прочее.       Катя уже сбилась со счёта, сколько раз, за всё это время, пока никто не видит, заливалась горькими слезами. Пчёла, хоть и оплачивал полностью свадьбу, не принимал абсолютно никакого участия в подготовке; даже костюм, который сейчас на нём, он купил всего лишь неделю назад, по пути на работу, в первом попавшемся магазине. Сделал это мужчина, по большей части, лишь потому, что мама не переставала ему твердить о том, что свадьба может быть только раз в жизни и выглядеть нужно соответственно, — по крайней мере, Алла Александровна тешила себя надеждой, что сын не будет совершать никаких глупостей в отношении Катюши.       — Объявляю вас мужем и женой! — регистратор сняла очки с переносицы, мило улыбаясь. — Теперь можете поздравить друг друга поцелуем.       Витя машинально наклонился, легко коснувшись её губ своими. Поцелуй вышел холодный, словно технический, без капли страсти и любви. Он знал, как должен целовать женщину по-настоящему влюблённый мужчина и, именно поэтому, ещё сильнее ощутил, насколько же фальшиво это всё выглядело со стороны. Яхонтова же старательно делала вид, что её это нисколько не смущает — напротив, обняла своего мужа за плечи, будто надеясь подобным жестом вытащить из него хотя бы малейшую искру.       В зале раздались громкие аплодисменты. Кто-то из родственников щёлкал фотоаппаратом, кто-то выкрикивал поздравления. И всё это было будто бы по сценарию, отрепетировано до мелочей. Словно счастье здесь — дело техники.       — Ну, поздравляю, — Фил подошёл первым, похлопав друга по плечу, но глаза у него при этом были напряжённые, почти что сочувствующие. Он видел, что происходит. Понимал, куда всё катится, но вмешиваться не стал. Витя слегка кивнул, на автомате пожал ладонь Валере, при этом продолжая держать Катю под руку.       Пчёла не замечал, кто и что говорил. Даже не почувствовал вкуса шампанского, бокал с которым Катя сама вложила ему в руку. Всё происходящее воспринималось как немое кино, где даже громкие крики и поздравления звучали, словно глухой гул под водой. Только образ Золотарёвой не исчезал из памяти: губы, сжавшиеся в тонкую линию; слёзы, сверкающие в уголках глаз; холодные руки, которых он не смог согреть; её «всё кончено уже давно» резало гораздо сильнее, чем любое другое слово.       — Пойдём, Вить, — Катя сжала его ладонь. — Гости ждут.       Он кивнул. Механически. Тело двигалось, а разум будто остался в том самом дворе, где снежинки прилипали к её ресницам, а голос дрожал от сдерживаемых эмоций.       Они вышли из загса под вспышки камер, под традиционный крик «горько!», под моросящий дождь, начавшийся, как по заказу. Пчёла обернулся на мгновение, словно кто-то звал его. Но за спиной — только толпа гостей и подъехавшая белая машина с лентами и бантами.       Алёны, разумеется, нигде не было.

***

      Золотарёва не знала, зачем решилась на это. Возможно, чтобы показать, что ей, по большому счёту, целиком и полностью плевать на происходящее, но это было, конечно же, абсолютной неправдой. Возможно, чтобы взглянуть в Витины голубые глаза, в надежде найти там ответы на все свои вопросы, коих за всё время немало скопилось.       Духи, заполняя своим ароматом спальню, тоненькой капелькой стекали по изящной шее, впитываясь после в дорогую ткань чёрного платья, вырез которого тянулся по всей ноге. Говорова бросила взгляд на часы, понимая, что, если будет копошиться и дальше, то точно опоздает и пропустит всё самое интересное. Хотя, пожалуй, вряд ли скучные тосты многочисленных родственников и друзей будут интереснее того, что собирается сказать она. Да и, в целом, её появление на свадьбе — точно то, что повергнет в шок многих.       Такси уже ждало внизу, поэтому Алёна, набросив плащ на плечи и подхватив сумочку, поспешила покинуть пределы квартиры, дважды провернув ключ в замочной скважине. Попросив водителя затормозить по пути около цветочного магазина, девушка откинулась на спинку сидения, прикрыв глаза. Собственное сердце колотилось, будто бешеное, и Золотарёва не могла до конца понять, откуда взялось это ощущение.       Алёна прекрасно знала, что поступает ужасно — в первую очередь, по отношению к Кате. Вот уж кто-кто, но она точно не заслужила, чтобы, в один из самых главных дней её жизни, такая, как Говорова, нагло приезжала и портила всем настроение. Возможно, Алёна так бы и не поступала, отсидевшись в этот вечер дома, если бы не пригласительное, валявшееся сейчас на дне сумки, которое она получила ещё летом.       — Ой, Алёнушка Викторовна, подождите, милая! — когда она подошла к лифту, нажав перед этим на кнопку, сзади её окликнул голос — пожилой мужчина-консьерж, который работал тут от силы недавно — всего каких-то полгода.       — Здравствуйте, Василий Прохорович, — обернувшись, Алёна добродушно улыбнулась. Старичок этот, без исключения, у всех жителей вызывал только положительные эмоции.       — Вам тут просили передать, — мужчина, поднявшись со своего места, подошёл к ней ближе, держа в руках небольшой белый конвертик, перевязанный красной атласной ленточкой.       — И от кого это? — Золотарёва с нескрываемым удивлением приняла столь своеобразный презент из чужих рук, повертев в разные стороны.       — Да мужчина тут приезжал один солидный, попросил, чтобы лично в руки отдал вам. Сказал, что внутри что-то очень важное, — Прохорович провёл тыльной стороной морщинистой ладони по седым волосам. — Он только когда порог обратно переступил, я сразу, голова моя дурная, вспомнил, что видал-то его уже у нас.       — Так это, может, новый житель наш какой? — лифт, который Алёна ждала до этого, уже давно приехал, отворив двери прямо перед ней. Но девушка проигнорировала этот призыв войти вовнутрь, чтобы после оказаться в квартире, продолжая терзать себя догадками, кто же именно мог ей это передать.       Хотя здесь, пожалуй, и гадать-то особо не нужно. Ответ очевиден.       — Да нет уж, не житель. Он к нам сюда в начале года наведывался, всё о вас расспрашивал, просился, чтобы наверх пустил, мол, в гости пришёл, а номер квартиры — забыл. Я его тогда в шею погнал, мало ли? Рожа-то бандитская у него, доверия не вызывает.       — Спасибо вам, Василий Прохорович, — Алёна вновь, несмотря на подступающее волнение, улыбнулась. — Пойду к себе тогда, буду разбираться, что за незнакомец мной интересуется.       — Всего доброго. Берегите себя, голубушка, — мужчина, будто по-отцовски, положил свою тёплую ладонь ей на плечо. — Сейчас столько бандюганов развелось, страшно и подумать.       — Не переживайте попросту за меня. Я в тех местах, где эти бандюганы обитают, не хожу.       — Вам повезло, у вас такой муж рядом ведь — надёжный, как скала. Вот он-то точно вас в обиду не даст, — заметил Василий Прохорович, вызывая у Алёны уже не улыбку, а, скорее, оскал.       Странное чувство дежавю окутало её, когда, переступив порог квартиры, она распечатала конверт, вытягивая оттуда небольшую разноцветную карточку, где от руки было написано следующее:

«Кирилл и Алёна! Будем рады видеть Вас на нашей свадьбе, которая состоится 3-го октября 1994-го года, по адресу Малый Харитоньевский переулок, 10.

С уважением, Виктор и Екатерина.»

      Золотарёвой тогда будто бы зарядили чем-то очень тяжёлым по голове. Так, что аж ноги подкосились и дыхание спёрло. Алёна очень хорошо знала Витю, чтобы распознать его почерк в пригласительном. И очень хорошо для того, чтобы быть уверенной, что позвал он её намеренно; она бы не удивилась, если бы узнала, что Пчёлкин сделал это ещё и втайне от Кати.       Думал, что Говорова струсит? Да, он ставил на это многое. Только вот сама Алёна, ещё тогда, жарким днём июля девяносто четвёртого, точно для себя решила, что придёт. Обрадует молодожёнов своим присутствием.       Шипы роз, купленных по дороге, больно впивались в нежную кожу ладоней. Голубоглазая уверенно ступала по асфальту, не слыша вокруг ничего, кроме стука собственных туфель на шпильке. По идее, рядом с ней сейчас должен был находиться и Кирилл, чтобы они продолжали играть, как он сам выражался, очень счастливую семью, однако, на праздник новоиспечённой семьи Пчёлкиных, Алёна явилась в гордом одиночестве.       Не будет же она, в самом деле, звонить Кириллу и просить его пойти с ней? Тем более, что Говорова не знала, где именно сейчас находится муж, который уже почти год живёт отдельно: может, опять умотал в командировку или развлекается с какой-нибудь молоденькой девчонкой? Золотарёв в их квартире на Восстания появлялся редко — примерно раз в две недели, сугубо для того, чтобы проверить, как поживает его «узница»; оставлял деньги в конверте на её туалетном столике в спальне и всегда спрашивал, всё ли у неё нормально. Алёна же не спешила интересоваться в ответ, где именно пропадает Кирилл — ей, как и до этого, было на него глубоко плевать.       — Добрый день, — вежливо кивнул швейцар, улыбнувшись. — Ваше пригласительное, пожалуйста.       — Прошу, — Золотарёва, с точно такой же улыбкой на лице, протянула карточку.       Молодой человек, найдя её имя в списке приглашённых гостей, передал картонку обратно, после помогая снять плащ с тонких женских плеч.       — Что-то задержались вы, Алёна Викторовна, — замечание, вызвавшее очередную ухмылку на лице. — Празднование уже давно началось.       — Пробки, — всего-то и ответила девушка. Вряд ли бы она получила такой эффект от своего появления, явись в чётко назначенное время.       Стоило ей только переступить порог пышно наряженного банкетного зала, как тут же, кажется, все разом стихли, вытаращив свои взгляды на неё. Или ей так только казалось? Хотя, вряд ли.       Пчёлкин заметил её сразу. Алёна, однозначно, выделялась из толпы всех гостей, затмевая своим открытым платьем каждую приглашённую даму. Витя встал со своего места, шаря глазами по её телу, по мере того, как она подходила ближе к их столу. Катя, которая, вот уже как пару часов, носила новую фамилию, тут же подорвалась за муженьком, ухватив его под локоть. Неужели боялась, что Пчёла сорвётся и убежит с торжества следом за Золотарёвой?       И этот страх был оправданным. Потому что, если Алёна сейчас поманит Витю пальцем — он тут же побежит за ней, даже не оглядываясь.       — Мои поздравления, — в её голосе — ни капли дрожи и переживания. Она протянула этот до ужаса пошлый букет из девятнадцати алых роз, надеясь, что шипы оставят след на ладони Вити точно так же, как и на её собственной.       — Спасибо, — если бы позволяла ситуация, Пчёлкин бы громко выругался себе под нос.       Но это было невозможно — рядом сидят их с Катей родители; Павел Викторович с Аллой Александровой, ровно, как и мать Яхонтовой, выглядят растерянными, чего нельзя сказать о Ярославе Дмитриевиче, прожигающего в этот момент спину Вити очередным ненавистным взглядом. Думал, видимо, что Пчёла конкретно поломал жизнь его единственной дочери. Дочери, которая, глядя сейчас на Алёну, едва ли не плачет.       — Я хочу сказать тост, — Говорова взяла бокал шампанского с подноса у подоспевшего официанта. — Знаешь, Вить, я ведь действительно рада за тебя.       Катя от всего этого морщится и дрожит, будто лист, насильно сорванный с дерева холодным осенним ветром. Но она ведь не мёрзнет, а просто боится того, что Алёна может произнести дальше.       — Рада, что ты смог, наконец-то, осчастливить хотя бы одну девушку, а не просто зря проморочить голову…       Филатов, склонив голову, внимательно смотрит на Золотарёву, отмечая во взгляде, да и, в целом, каждом её действии, невыносимую боль, которую она транслирует словами. И Валере её искренне, чисто по-человечески, становится жаль.       Алёна — лишь очередная жертва Вити Пчёлкина, которая запуталась в его паутине.       — Я хочу поднять этот бокал за любовь. За ту самую любовь, которой клянутся в тот момент, когда очень удобно это делать. За ту самую любовь, о которой забывают, едва ли не за мгновение, — она медленно отпивает из своего бокала, не сводя взгляда с Пчёлкина, в котором, вместо упрёка — обычная усталость от всего происходящего. — Но нет, я, правда, рада. Ты теперь — с новой жизнью, с кольцом на пальце и новыми возможностями.       Опять пауза. В зале кто-то неловко кашлянул.       — Не хочу больше напоминать тебе о своём существовании. Ты ведь всё равно, рано или поздно, но забудешь меня, у тебя это очень хорошо получается, — смешок срывается с губ. — И всё же… Хочу сказать тебе спасибо. Спасибо, что помог мне вынести самый главный жизненный урок: теперь я точно знаю, как не должен поступать с женщиной тот, кто хоть немного способен любить.       Алёна поднимает бокал выше.       — За тебя, Кать. Надеюсь, что в этом браке ты сумеешь обрести настоящее нерушимое счастье. И не потеряешь себя, как личность, рядом с этим человеком.       Говорова залпом осушила бокал, отставив после на стол. По залу прокатилась волна глухой неловкости, воздух словно застыл. Яхонтова стояла, будто пригвождённая, а на её лице читалась целая смесь напряжённости, страха и стыда. Её глаза бегали по помещению, стараясь найти точку опоры, но всё равно натыкались на Алёну. И единственное, чего хотела Катя в этот момент — чтобы та ушла и никогда больше не появлялась.       Витя тоже не шевелился, сжимая пальцами стебли цветов, которые вручила ему девушка. Пчёла не хотел признавать, однако, другого выбора не было: Алёна права в каждом произнесённом ею слове.       Золотарёва же развернулась и, не глядя ни на кого больше, направилась через весь банкетный зал к выходу. Прямая спина, высокий подбородок. Только вот руки предательски дрожали, но она крепко сжимала клатч, словно в нём — всё её достоинство. Слёз уже нет, подступающей истерики — тоже. Только тишина и шаги, отсчитывающие удары по чужому самолюбию.       Пчёлкин хотел сорваться следом, чтобы в очередной раз объясниться, чтобы ещё раз заставить её подумать на собственными словами. Его остановило лишь одно — тяжёлая рука Филатова и слова, читающиеся во взгляде, чтобы Витя этого не делал. И голубоглазый, на удивление, подчинился, принимая неизбежную участь: Алёна больше никогда не вернётся.

***

      Освещением в спальне служил лишь одинокий настольный торшер, стоящий около кровати на тумбе. Катя молча сидела на заправленных простынях и, потупив взгляд в пол, сжимала пальцами края матраса. Веки с густо прокрашенными ресницами уже почти слипались, однако, Пчёлкина не спешила отдаваться царству Морфея, дожидаясь мужа, который, стоило им только переступить порог их квартиры, удалился на кухню — молча курил в открытую форточку.       Самостоятельно переодевшись из пышного платья в красивый пеньюар, Катя то и дело поглядывала на настенные часы. Неужели, все эти полтора часа, Витя действительно курит без перерыва, только для того, чтобы не приходить к ней? Неужели появление Алёны так сильно по нему ударило, что он готов был бросить всё и побежать за ней?       Пчёла возник в дверях неожиданно, руки его были заняты: в одной — початая бутылка коньяка, в другой — очередная тлеющая сигарета; белоснежная рубашка расстёгнута на несколько верхних пуговиц, благодаря чему виднелась массивная золотая цепь с крестом. Блондинка тут же встала с места, не зная, что делать дальше. Подойти к нему самой или остаться, ожидая от него хоть каких-то действий? Витя, выдохнув сигаретный дым в сторону, оглядел Катю с ног до головы — красивая, тут уж ничего не скажешь. Любой другой на его месте уже давно тешился бы в её объятиях, но сам Пчёлкин не мог. Не мог заставить себя коснуться её, и это всё — вовсе не от того, что супруга вызывает в нём отвращение. Он был уверен на сто процентов, что, стоит только поцеловать Яхонтову, зарываясь пальцами в её длинные волосы, — перед глазами тут же возникнет образ Алёны. Той, которая никогда больше не будет ему принадлежать.       Витя всё же ступил ближе, затушив окурок в пепельнице и оставив рядом бутылку коньяка. Аккуратно провёл кончиками пальцев по её нежной щеке, глядя, как Катя ластится к нему, словно беззащитный котёнок. Она уже хотела потянуться ближе, прикоснуться к его губам и заставить, наконец-то, забыть обо всех переживаниях, позволить ему сделать с ней всё, что ему только захочется, но… Пчёлкин в мгновение отстранился, чуть отодвинув голову.       — Извини, — хрипло, еле слышно, произнёс он. — Не сегодня.       Это его холодное «извини» обрушило на неё тяжесть, к которой она явно не была готова. Катя не сразу поняла, что Витя снова отдалился — тепло его пальцев на собственной щеке всё ещё держалось, пульсировало в памяти. Мужчина, не в силах выдержать её взгляд, наполненный мольбой, поспешил отвести глаза в сторону.       — Это… это из-за неё, да?       Витя не ответил, вновь взяв в руки бутылку со стола. Да и что отвечать? Признать, что Катя безоговорочно права?       — Я пойду, — всё так же хрипло. — Не могу сейчас, правда.       Каждый нерв, каждая клетка внутри него кричали, что он поступает подло. Но остаться сейчас с ней рядом — ещё подлее. Яхонтова не заслужила живое тело с абсолютно мёртвой душой, которое к ней ничего не ощущает.       Было страшно от мысли, что вряд ли когда-нибудь вообще ощутит хоть что-то.       Катя осталась в спальне одна. Воздух стал спёртым, густым, будто бы перед грозой. Пеньюар теперь казался слишком тонким, слишком откровенным, почти что неуместным в сложившейся ситуации. Она, обняв себя за плечи двумя руками, словно защищаясь от внешнего мира, легла на кровать, укрываясь одеялом.       Где-то в коридоре послышались чужие шаги. После — шорох одежды, ключ в замке и, как итог, — звенящая тишина. Витя просто ушёл. Бросил её одну в их первую совместную ночь в качестве мужа и жены.       Пчёлкина неподвижно лежала, ощущая, как горькие слёзы впитываются в подушку. Сдавленный ком застрял в горле, не давая нормально вздохнуть. Она смотрела в пустоту коридора, где только что растворился Витя, чувствуя себя чужой. Будто бы сегодня состоялась не её свадьба, а обычный спектакль, где ей лишь отводилась одна из ролей. И вот, после занавеса, все ушли, оставляя её один на один с тишиной и пением ночного города за окном.       А Витя просто шёл по улице, даже не глядя по сторонам. Ему, в принципе, некуда было идти — он покинул квартиру, только лишь бы не находиться там. Не быть рядом с Катей, не чувствовать её тепла, не видеть глаз, потому что в каждом этом взгляде слышался вопрос, на который он не имел права отвечать.       В голове снова и снова вспыхивала улыбка Алёны — не теперешняя, а та — прежняя, с отблеском беззаботного лета восемьдесят восьмого, когда они только-только познакомились.       Витя знал, что потерял. Но, что ещё хуже, — прямо сейчас он теряет самого себя.