Глава 3. 1996 год

      Сентябрь, 1996 год       Миша, несмотря на то, что уже успел перешагнуть рубеж своих тридцати лет, по-прежнему ненавидел ранние подъёмы. Мужчина сравнивал это с теми временами, когда его заставляли в раннем часу просыпаться в школу — слыша строгий голос отца за дверью, тогдашний подросток лишь зарывался с головой в одеяло, не желая покидать нагретую за ночь уютную постель.       Как бы Говоров ни пытался придумывать себе оправданий, сейчас, будучи взрослым человеком, увильнуть от пробуждения по будильнику, громко звонящему ровно в шесть тридцать, не выходило — работу никто не отменял. Зря он, что ли, все эти годы корчил из себя грозного руководителя, у которого все сотрудники ходили по стойке смирно и боялись лишний раз взглянуть в его сторону?       Кое-как выбравшись из кровати и сладко зевнув, будто самый настоящий младенец, Миша прошёл в сторону ванной комнаты, натягивая по пути махровый халат. После вчерашней громкой вечеринки, которую устроил один из сотрудников в честь своего дня рождения, Говоров выглядел помятым: круги под глазами, красные белки, опухшее лицо и взлохмаченные волосы.       И как ему вообще удалось добраться до дома в целости и сохранности? Если его не до конца трезвый разум не решился на измену, то его привёз охранник «Резолюции» — вообще, в обязанности Володи не входило развозить начальство по домам, однако, глядя на пьяного в стельку шефа, мужчина разволновался, как бы этого бедолагу не ограбил водитель какой-нибудь сомнительной службы такси.       Впереди был очередной, не менее трудный день, когда была предельно важна концентрация, однако, Миша не знал, сумеет ли вынести несколько важных совещаний, назначенных на сегодня. В такие моменты он жалел, что не стал наёмным сотрудником — сейчас бы без проблем позвонил своему начальнику и, сославшись на резко возникшую простуду, завалился бы спать дальше.       Хотя, что ему мешает отпроситься у самого себя?       Позвонив Лизе, которая всё ещё оставалась его секретаршей, беспрекословно выполняющей все поручения, Говоров поведал, что назначенные встречи на сегодня отменяются и в стенах работы его ожидать не стоит.       — А я думала, что мы вчера ко мне поедем, — тон её голоса стал ниже. — Ты обещал, помнишь?       — Извини, Лизонька, вчера на подвиги я был не способен, — сделав глоток кофе, усмехнулся Говоров. — Не думаю, что тебя бы возбудил вид пьяного мужика на твоих мягких простынях.       — Так, может, сегодня хоть приедешь?       — Не могу. Я же сказал тебе минуту назад, что заболел, так что буду ответственно лечиться.       После брошенной фразы, вызов завершился. Сейчас лучшим лекарством для него послужит доза очередного крепкого сна. И в этом он, собственно, не ошибся.       В следующий раз Говоров распахнул глаза, когда часы на прикроватной тумбе показывали почти шесть вечера — тело окутала какая-то чересчур приятная усталость, с которой не хотелось расставаться, однако, вполне себе логичная жажда, которая была своеобразным побочным эффектом после вчерашней попойки, была в разы сильнее. Нехотя поднявшись, Миша добрёл до кухни в поисках питьевой воды, которой там не оказалось. Как же хорошо, что в такие моменты он засовывал свою брезгливость куда подальше — уже через пару секунд бедолага довольствовался водой с привкусом хлорки, добытой из-под крана.       Оглянув периметр кухни, почёсывая при этом затылок, Миша здраво оценил, что не мешало бы наведаться в магазин — того и гляди, если в хлебнице, заместо буханки «Бородинского», так и будут валяться одни засохшие крошки, могут завестись тараканы. Однако, в них мужчина ничего плохого не видел — может, хотя бы эти усатые твари сумеют скрасить одиночество и ему наконец-то захочется возвращаться домой после работы?       Тётя Оксана, которая все ещё регулярно к нему наведывалась по просьбам его младшей сестры, а после их с Ульяной развода — так вообще зачастила, не переставала твердить, что Мише пора обзавестись достойной пассией для дальнейшей жизни. Говоров, конечно, к советам их уже довольно пожилой соседки старался прислушиваться, однако, на такие высказывания лишь кивал головой, мол, рано ему ещё о таком думать. Хотя, куда уж тянуть? Не так давно ему стукнул тридцать один год.       Миша по поводу своего одиночества не переживал абсолютно — у него есть своё дело, приносящее хороший доход; куча девушек, готовых падать к нему в ноги и, самое главное — сын, в котором он по-прежнему души не чает.       Глеб, которому в феврале будущего девяносто седьмого исполнится уже целых четыре года, был для Говорова, что называется, самой настоящей отдушиной. Забирая его к себе вечером в пятницу и проводя совместно все выходные, Миша понимал, что, пожалуй, это и можно назвать смыслом жизни — видеть улыбку ребёнка и слышать его искренние слова о том, что тебя любят. Не напускные, которыми его одаривала когда-то Ульяна, а, действительно, настоящие.       Уже давно бывшая Говорова, после замужества вернувшая девичью фамилию, по-прежнему не упускала возможности упрекнуть Мишу в том, что он Глебу приходится не более, чем левым человеком, пытающимся навязать своё общество. Фомичёва была уверена, что бывший муж, проводя с её сыном время, настраивает его против собственной матери, даже не осознавая, что своими же действиями отдаляется от ребёнка, предпочитая проводить время не с ним, а подругами или мужчинами, которых не стесняется приводить в дом. Глеб, пока Ульяна наслаждалась прелестями жизни, находился с няней, либо же и вовсе насильно отправлялся к её родителям.       Отец негодовал, причитал, что внук скоро забудет обличие своей родительницы, если она и дальше будет наплевательски относиться к своим обязанностям. Самой же Ульяне на все эти упрёки было всё равно: если все в один голос твердят, что она — плохая мать, то могут забрать Глеба себе и воспитывать его так, как считают нужным.       Говоров был не против, чтобы мальчик жил у него — всё же лучше, чем с такой кукушкой, как Фомичёва. Однако, будучи человеком, связанным с законодательством, понимал, что просто так, без особо веской на то причины, не может забрать Глеба к себе — у него, просто-напросто, нет на это никаких прав. Поэтому, пока приходилось довольствоваться такими короткими встречами, которые порой не ограничивались одними выходными — стоило только наступить вечеру воскресенья, как у сына начиналась истерика от того, что он не хочет уезжать от Миши.       Вечерний город встретил его прохладным ветерком, но подобное было, пожалуй, к лучшему — от этого дышалось в разы легче, нежели от удушающей жары, которая стояла всё лето. Сбежав по ступенькам, ремонт видавшим пару десятков лет назад, Миша уже хотел проследовать далее, как взгляд его зацепился за девушку, сидящую на лавке около подъезда. И, пожалуй, если бы не её слёзы, то он бы так и прошёл дальше, оставляя блондинку лишь коротким воспоминанием за день в своей голове. Однако, испуганные глаза, хоть и смотрели в пол, будто молили о помощи.       И Говоров, отбросив все сомнения, которых, в принципе, и не имелось, подошёл к незнакомке.       — У вас всё нормально? — не успела фраза слететь с его уст, как девушка, тут же подняв карие омуты, испуганно дёрнулась.       — Вы кто?       — Я? — мужчина хмыкнул. — Добрый волшебник, который лишь решил узнать, почему же столь прекрасное создание терзает себя слезами? Может, могу чем-то помочь?       — Не можете, — она отодвинулась дальше. — Идите, куда шли.       — Как же можно спокойно идти по делам, если вы ревёте прямо под моими окнами? Это сбивает с ритма жизни, — Миша сел рядом и, прислонившись к спинке, решительно проговорил: — Никуда я не уйду, пока не скажете, в чём дело.       И зачем он вообще ввязывается в это? Мало ему в жизни, что ли, приключений? Или, неужто всё же решил, прямо здесь и сейчас, прислушаться к советам соседки, обзаведясь любовью всей жизни, с которой познакомился возле подъезда? Но Говоров вообще ни о чём таком не думал — с серьёзными отношениями он закончил ещё в тот момент, когда получил на руки свидетельство о разводе с Ульяной.       — Что, любите утешать попавших в беду дам, заманивая их тем самым в свою постель? — шмыгнув покрасневшим носом, спросила незнакомка.       — А вы догадливая, — покачивая ногой, Говоров вёл себя непринуждённо. — Но, отбросив шутки, скажу, что меня воспитали таким образом, при котором я просто не могу позволить себе бросить вас в беде. Так что, либо вы всё же рассказываете, что у вас стряслось и почему вы плачете, либо я буду вынужден вызвать соответствующие органы — они-то точно сумеют разговорить, возможно, в разы быстрее меня.       Блондинка внимательно посмотрела на своего нового, весьма надоедливого, знакомого, про себя отмечая, что внешне он не похож на человека, который сможет её обидеть.       — Если скажу, что мне идти некуда — поверите?       — Нет, — Миша качнул головой. — Не может у такой девушки, как вы, не быть дома.       — «Такой» — это какой?       Говоров не стал ничего отвечать, лишь потянулся в карман за сигаретами, вытягивая оттуда смятую пачку и зажигалку. И всё-таки, сейчас, пожалуй, для комплиментов не самое лучшее время — видно же, что ей действительно требуется помощь. Миша щёлкнул кнопкой, прикрывая ладонью огонёк от ветра, и, затянувшись, какое-то время молча всматривался в пространство перед собой. Девушка всё так же сидела, уткнувшись взглядом в свои руки, будто боясь, что любая эмоция выдаст лишнее. Лишь когда дым от его сигареты лёгкой завесой коснулся её щеки, она чуть заметно поёжилась — никогда не переносила, если рядом с ней кто-то курил.       — Поссорилась, что ли, с кем-то? — аккуратно уточнил, ведь ситуация, хоть и была не до конца прояснённой, но, всё же, весьма очевидной.       — А мы на «ты» уже успели перейти? — она усмехнулась. — Поссорилась — мягко сказано. Скорее, выхватила по-полной.       — Это как?       — Молча. Просто под горячую руку попала.       Блондинка вздрогнула от недавних воспоминаний, пронёсшихся в голове. Своего молодого человека — Александра, с которым они вместе чуть больше полугода, в целом, нельзя было назвать таким уж прям плохим, скорее — своеобразным. Парень был слаб к алкоголю, любил глазеть на других девушек даже в её присутствии, да и не брезговал рукоприкладством. Именно из-за последнего ей и пришлось выскочить в этот осенний вечер на улицу, едва успев натянуть обувь, оставив в квартире, которую они снимали, все свои вещи, в том числе и документы.       Идти ей было некуда — родители живут в другом городе, до которого из Харькова пять часов езды, да и близких подруг, у которых можно было бы остаться переночевать и переждать, когда же Сашу отпустит очередная «белочка», тоже, увы, не наблюдалось. Похоже, единственный выход из ситуации — провести ночь тут.       — И ты решила переждать на лавке? — уточнил Говоров. — Ждать, что тебя обратно позовут?       Девушка, имени которой он не знал до сих пор, вскинула не него глаза — карие, бездонные, но, в то же время — упрямые и заплаканные.       — Ничего я не жду. И вообще, вас никто сидеть рядом со мной не заставляет.       — Всё с тобой ясно, — Миша затушил сигарету об урну, поднялся с места и неожиданно протянул ей ладонь. Простой жест — увереный и спокойный, без какой-либо попытки поиграть в героя. — Пошли.       — Куда? — она не спешила отвечать на его действия. Не сказать, что этот мужчина вызвал в ней какой-то страх — напротив, сейчас девушка больше боялась своего, по всей видимости, теперь уже бывшего парня.       Однако, не кажется ли странным, вот так сразу, принимать предложение от человека, которого знаешь всего пять минут?       — Чаем напою тебя, а то ты вся продрогла уже. Потом будем решать, что с тобой дальше делать.       Она в сомнении замерла на секунду, будто бы между ними проходила невидимая граница, шаг через которую — это доверие. Но, всё же, вложила свою ладошку в его — крепкую и тёплую.       — А вы, надеюсь, не маньяк? — спросила, пытаясь скрыть смущение.       — А как же? Самый настоящий ученик Чикатило, прямо как Фишер. Слышала о таком? — открывая перед ней дверь подъезда, поинтересовался Говоров. Неужели он и вправду смахивает на сумасшедшего серийника?       — Так его же расстреляли, вроде, недавно? — только дурак, пожалуй, не видел новостные сводки, которые трубили в один голос о том, что один из самых жестоких убийц бывшего Союза, понёс, наконец-то, своё наказание.       — А я живучим оказался, — вытянутая рука, которой он держал дверь, уже начинала побаливать. — Ты, может, наконец-то зайдёшь?       Блондинка фыркнула — первый звук, с момента их знакомства, который не напоминал плач. Несмело она ступила в подъезд, где освещением служила лишь одна лампа, висевшая высоко на потолке.       — Тебя как зовут? — уже стоя под дверью его квартиры, соизволил спросить Говоров.       — Лера, — послышался её тонкий голосок у него из-за спины. — А тебя?       — Миша, — вновь галантно пропустив даму вперёд, ответил он. — Будем знакомы.       И, впервые за долгое время, ему показалось, что тот прохладный вечерний ветер, который окутывал их тела на улице, принёс не только свежесть, отрезвляющую организм… но и что-то новое — то, чего никто из этих двоих не мог ожидать. То самое, что осталось с ними, стоило только Говорову захлопнуть за собой дверь.

***

      Декабрь, 1996 год       До главного праздника года оставалось всего каких-то пятнадцать минут: по телевизору, не изменяя традициям, показывали «Голубой огонёк», на улице было слышно сигналящие друг другу машины, водители которых явно опаздывали к застолью, а в гостиной, где был накрыт праздничный стол на двоих, пахло разнообразием ароматов — до такой степени, что Пчёла даже клялся, что съест всё за один раз и на утро даже крошки не оставит.       В их кругу друзей, где общение между собой поддерживали в данный момент только Витя и Валера, было принято отмечать Новый год всем вместе. Однако, несмотря на приглашение Филатовых, Алёна с Пчёлкиным решили, что хотят эту волшебную ночь провести только вдвоём.       Своих родителей Витя отправил в пансионат, чтобы те, впервые за все годы, наконец-то отдохнули и не думали о каких-либо проблемах. В конце-концов, когда они в последний раз куда-то выбирались? Ещё, пожалуй, работая на заводе, где им выдавали профсоюзные путёвки.       — Ладно, Фил, с наступающим вас, — выйдя с балкона, Витя закрыл за собой дверь, не давая холодному декабрьскому морозу пробраться в квартиру. — Томке тоже поздравления передавай.       — Можем садиться, — Алёна почувствовала, как мужские руки крепко обвили её талию сзади.       Она была уверена, что вполне могла бы закончить подготовку стола гораздо раньше, однако, Пчёлкин постоянно её отвлекал, то и дело вовлекая в поцелуи. Мужчина откровенно не понимал, к чему так заморачиваться с готовкой, учитывая, что они будут вдвоём? Или к ним на приём должна заглянуть Английская Королева, а он об этом не осведомлён заранее?       — Что ты будешь пить? — оставив поцелуй на её виске, Пчёлкин потянулся к одной из бутылок, рассматривая этикетку — выбор у Алёны был не сильно велик: красное полусладкое или «Вдова Клико».       — Лучше вино, — подставив бокал, ответила девушка. — От шампанского голова трещит потом.       Витя слегка улыбнулся и Говорова тут же поняла, почему именно. Она уже не раз рассказывала, как они с Диной впервые, ещё будучи в десятом классе, решили попробовать алкоголь. Благо, Виктор Михайлович не заметил тогда пропажи бутылки той самой «Вдовы Клико» — именно на неё и пал взор тогдашней школьницы. К слову, оставшись у подруги с ночёвкой, во время которой они и приговорили бутылку, закусывая колбасной нарезкой, девушки на утро умирали от похмелья. Конечно, состояние дочки не укрылось от отца — за строгим выговором последовал самый настоящий арест. Так ещё и Мишка не переставал подкалывать, то и дело предлагая ей выпить с ним пивка, чтобы избавиться от головной боли.       — За нас? — наполнив свой стакан виски, Витя внимательно взглянул на неё.       — За нас, — в следующую секунду послышался звон стекла.       Пчёла нервничал так, как уже давненько не приходилось. И это — неспроста. Он не зря изъявил желание отметить этот праздник, находясь с Алёной один на один, ведь время, чтобы выполнить задуманное, было как никогда удачным и довольно связующим.       Ровно три года назад, в этот самый день и почти в тот же самый час, Витя хотел сделать Алёне предложение. Ему тогда было плевать на её брак с Золотарёвым, плевать, что и сам был, по сути, не свободен. И, кто знает, как сложилась бы их судьба к этому моменту, если бы ему удалось тогда совершить то, что он запланировал? У них вполне себе уже мог бы родиться малыш — Витя, почему-то, не сомневался, что их с Алёной первенцем стала бы девочка, похожая на него самого — с ярко-голубыми глазами, чуть вздёрнутым носиком и кудрявыми светло-пшеничными волосами. Малышка стала бы его Принцессой, которую нужно оберегать от всех невзгод и задаривать самыми лучшими подарками — последним, он был уверен, Алёна точно была бы не сильно довольна, аргументируя, что дочка может вырасти чересчур избалованной.       Безусловно, о сыне, которому пару дней назад исполнилось уже восемь месяцев, мужчина тоже не забывал — как минимум, он каждый вечер созванивался с бывшей женой, чтобы разузнать все новости о подрастающем Жене и регулярно присылал деньги, чтобы не возникало никаких забот. Пчёла хотел, чтобы его ребёнок был рядом с ним; хотел отмечать, как тот растёт не по дням, а буквально по часам; услышать его первое слово, увидеть топот мелких ножек по комнате и первый прорезавшийся зубик. К слову, последнее Витя всё же пропустил — первый молочный резец у Женьки появился ещё две недели назад.       Однако, какие бы страдания его ни одолевали, Пчёлкин понимал, что в этой ситуации, по сути, бессилен. Не будет же он, ей-Богу, силой отбирать ребёнка у родной матери? К тому же, Катя, вроде как, дала надежду, что, возможно, весной наведается в Москву, чтобы Витя смог, наконец-то, увидеть сына.       — Я хочу сказать кое-что, — прерывая свои, внезапно нахлынувшие мысли, Пчёла сплёл их с Алёной пальцы, взяв её ладонь в свою. До наступления Нового года оставалось буквально пять минут, на фоне продолжал работать телевизор, где президент уже начал свою традиционную речь о том, насколько же этот год выдался непростым для всех, однако, Вите и Алёне на это было абсолютно наплевать.       Они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь и, кажется, думали об одном и том же.       — За этот год я в очередной раз убедился в том, что не вижу своей жизни без тебя, — начал Пчёлкин. — Я, конечно, догадывался, что ты могла приворожить меня к себе, но не думал, что это может быть настолько прочно.       Алёна на эти слова тихо рассмеялась. Она уже знала, о чём именно будет говорить Витя, однако, слушала и не перебивала.       — И всё же… — продолжил он уже тише, будто в комнате стало настолько спокойно, что слова могли разбиться о воздух. — Я понял, что никакие люди, годы и обстоятельства не смогут забрать нас друг у друга.       Алёна уловила, как изменилось его дыхание, как крепче он сжал её ладонь. Пчёла медлил, однако, не потому, что сомневался, а потому, что пытался собрать воедино самые важные слова за сегодня.       На экране телевизора голос Ельцина уже переходил к словам о надежде на грядущий год, а сквозь толщу оконного стекла слышались взрывы первых петард — Новый год входил в Москву шумно и торопливо. До боя курантов оставалась ровно одна минута, но для них время будто рассыпалось на миллисекунды, став вязким и мягким.       Витя, будто в самом настоящем фильме о неземной любви, медленно опустился на одно колено, доставая из внутреннего кармана пиджака тёмно-бордовую бархатную коробочку. Подобный расклад должен был произойти с ними ещё три года назад, однако, тогда всё полетело к чертям, перевернув не только их жизни. А теперь кольцо, блестевшее на свету, было символом того, что всё-таки вовремя — это именно сейчас.       — Алён, — мужской голос сорвался на шёпот. — Ты согласна стать моей женой?       Своим пронзительным взглядом, брошенным на него, она не давала ему даже малейшего повода усомниться в том, что ответ будет положительным. Наклонившись к нему, девушка положила ладонь на гладкую щёку, поглаживая пальцем кожу.       — Согласна, — таким же шёпотом ответила Алёна, едва не задыхаясь от переполняющих эмоций. — Конечно, да.       Каким по-истине резиновым было предложение руки и сердца от Золотарёва тогда, в восемьдесят восьмом — от него буквально за километр разило напыщенностью и желанием угодить отцу, абсолютно не сравнимое с тем, как это делал Витя сейчас. Да, пускай вокруг не было чего-то чересчур феноменального — салюта, который бы украсил всё небо пёстрыми огнями, огромного букета, который едва ли поместится в вазу и прочего, Говорова была счастлива. Счастлива от того, что её жизнь наконец-то начала двигаться в нужном направлении, не имея на пути ненужных тропинок, которые могут завести в глубокую лесную чащу.       Пчёла с облегчением выдохнул — так, будто бы держал кислород в лёгких не один десяток лет. Поднявшись на ноги, Витя аккуратным движением надел золотой ободок ей на безымянный палец правой руки, который сел туда, как влитой — иначе и быть не могло, ведь мужчина, перед тем, как поехать за обручальным, незаметно умыкнул из её шкатулки другое кольцо, чтобы не прогадать с размером.       В следующее мгновение поцеловал — словно это был их первый и единственный в жизни поцелуй, из-за которого останавливалось время.       Девяносто седьмой год вступил в свои законные права примерно с полминуты назад, но ни Витя, ни Алёна, этого не заметили — вокруг них был словно вакуум, не пропускающий ни единого звука: боя курантов, величественно разносившегося по комнате и отражающегося от поверхности стеклянных бокалов; гула людей не улице и сигналы клаксонов.       — С Новым годом, жена, — оставив поцелуй на макушке, проговорил Пчёлкин.       — С Новым годом, муж.