Глава 4. 1997 год

      Сентябрь, 1997 год       Когда первый месяц осени подходил к своему логическому завершению, на улице, что было для Москвы весьма не характерно, стояла тёплая погода. Светило солнце, нагревая уже наполовину опавшую листву с деревьев, окрашенную пёстрыми красками. Порой даже пригревало в спину столь сильно, что хотелось стянуть с себя пальто — однако, температура была довольно обманчивой, а слечь с простудой после этого не очень-то и хотелось.       В особенности это касалось Ольги Беловой, которая буквально через каждые три минуты ловила сына за руку и натягивала ему шапку обратно — белокурый мальчишка всё время её стягивал, устраивая капризы, что носить головной убор не будет. Бывшая скрипачка только тяжело вздыхала: что уж тут говорить, если сын — копия своего отца?       Алёна, со стороны глядя на эту, в какой-то степени, умилительную картину, улыбалась: до чего же всё-таки Ванька был хорошеньким ребёнком. Порой, конечно, весьма упрямым, однако, абсолютно все дети в его возрасте такие — они с Мишкой тоже, по рассказам отца, были до жути своенравными; в особенности старший брат, который не упускал возможности то школу прогулять, то выкинуть ещё какой-нибудь поступок, за который потом Виктора Михайловича не раз вызывали к директору, уповая на то, что не подобает сыну столь высокопоставленного человека вести себя подобным образом.       Говорова всё чаще стала засматриваться на маленьких детей и мечтать, что, однажды, и они с Витей испытают это чувство — возьмут на руки собственного ребёнка. Находясь в браке с Золотарёвым, Алёна даже и подумать боялась о подобном, ведь это означало одно: стать навеки заложницей Кирилла, без какой-либо возможности на побег.       Теперь же, живя с Пчёлкиным под одной крышей уже почти два года, она, напротив, предвкушала этот момент, понимая, что готова. Да и сам Витя тоже говорил, что не против ещё одного малыша, мол, чтобы подрастающему Женьке не было потом скучно.       К тому же, Пчёла был уверен, что любой нормальный мужчина будет хотеть ребёнка от женщины, которую любит.       Когда Яхонтова, сдержав данное ему слово, приехала минувшей весной в Москву, чтобы Пчёла смог наконец-то увидеться с сыном, Витя испытал весьма странное ощущение: с одной стороны, сейчас он впервые взял на руки своего сына, которого, несмотря на их с Катей разлад, всё равно любит; с другой — отчего-то тут же вспомнил, как, ещё во время беременности, не проявлял к будущему ребёнку абсолютно никакого внимания — Вите на это было совершенно всё равно, ведь на тот период времени, как ни странно, больше заботила Алёна.       Говорова, стоило Кате вместе с Женей оказаться в Москве, наотрез отказалась ехать к его родителям, у которых и остановились бывшая невестка с внуком. Алёна там явно будет лишней, да и как это будет выглядеть со стороны? Как бы Витя ни пытался её уговорить, аргументируя, что она — его будущая жена, ничего не вышло.       Пчёлкин в тот день вернулся домой окрылённый, таким Говорова его не видела уже давно. Алёна сразу поняла: долгожданная встреча с сыном сумела задеть в нём какую-то глубинную струну — ту, о которой он сам, кажется, и не знал.       Пчёла вошёл в квартиру неслышно, застав девушку на кухне за мытьём посуды. В голубых глазах будто бы появилась новая, тёплая искра, от которой даже воздух вокруг него ставал иным. Витя подошёл, крепко обнимая и утыкаясь носом в её плечо — словно боясь, что она может раствориться.       — Всё хорошо? — спросила Алёна, чуть повернув голову в его сторону. В нос ударил чуть сладковатый аромат женских духов — точно не те, которыми пользуется Алла Александровна.       — Да, — на выдохе ответил Витя. — Знаешь, это… такое странное ощущение.       Говорова, закрыв кран с водой и вытерев руки полотенцем, повернулась к нему, по-прежнему оставаясь в кольце рук.       — Почему?       — Непривычно осознавать, что имею сына. Знаешь, я, когда его на руки взял, так боялся уронить, сделать что-то не так.       — Ты не можешь сделать что-то не так, потому что это — твой ребёнок, которому ты никогда не навредишь, — Алёна никогда не имела какого-либо взаимодействия с маленькими детьми, однако, была уверена в словах, произнесённых Вите только что. — Я уверена, что у вас потом наладится контакт, просто нужно время. Ты же для своих всегда делаешь больше, чем для кого-нибудь.       Она вдруг представила его с младенцем и поняла: Пчёлкин, на самом деле, к отцовству был готов ещё тогда, просто в тот момент обстоятельства не дали ему прочувствовать это сполна. И оттого чуть кольнуло в груди — какая-то странная смесь нежности и тихой грусти.       — Для своих… — повторил Витя, слегка отстраняясь. — Это ты сейчас про кого?       Алёна слегка покраснела, не отводя взгляда.       — Про нас, — просто сказала девушка. — Про нашу будущую семью.       У Пчёлы на губах появилась та самая улыбка, от которой у неё всегда чуть подкашивались колени. В следующее мгновение, он оставил на виске аккуратный, бережный и почти что невесомый, поцелуй.       — Я сегодня целый вечер думал о тебе, — действительно, несмотря на первую встречу с сыном, из мужской головы всё равно не выходила Алёна. — О том, как бы ты смотрелась с нашим общим ребёнком на руках.       Говорова замерла и сердце от этих слов, кажется, рухнуло куда-то вниз.       — С нашим? — шепнула она в ответ.       — Ну, да, почему бы и нет? — Пчёлкин пожал плечами, будто бы речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Мы ведь с тобой это уже обсуждали когда-то, мельком, правда, но всё же. Только… я хочу, чтобы ты тоже была к этому готова.       Алёна улыбнулась — мягко и тонко, будто бы в её, разомкнувшихся на мгновение устах, проскользнули отголоски какого-то вот-вот настигнувшего их счастья.       — Я готова.       Витя сперва и не поверил своим ушам, но затем голубые глаза засветились так, как не светились до этого ни разу — какой-то чистой, мальчишеской радостью. Пчёлкин, подхватив её на руки, отчего Алёна завизжала от неожиданности на всю кухню, стал кружить вокруг своей оси — так, как он часто делал, когда они вдвоём были беззаботными подростками, повстречавшими друг друга в восемьдесят восьмом году — а Говорова лишь смеялась, сильнее хватаясь за его сильные плечи.       Как бы Алёна ни грезила с того момента о материнстве, беременность пока что не наступала. Девушка помнила слова доктора после избиения Кириллом о том, что с зачатием могут возникнуть проблемы, однако не думала, что ей всё же придётся постигнуть эту участь. Она регулярно сдавала анализы, которые не выявляли никаких отклонений, однако, заветных двух полосок на тесте, которые теперь частенько сопровождали её утренние ритуалы, тоже не было.       Витя говорил, что надо отпустить ситуацию и тогда обязательно всё получится, повторяя слова, сказанные гинекологом, что не всегда беременность наступает сразу, а в случае Алёны — тем более стоит запастись терпением. Но будущая Пчёлкина, обычно не привыкшая ставить себе какие-то диагнозы без заключения врачей, уже успела конкретно напрячься: что, если у них вообще ничего не выйдет и стать родителями им не суждено?       Её переживания по поводу материнства хорошо понимала Тамара — они с Валерой пытаются в разы дольше, чем они с Витей — Филатовы стали думать о пополнении сразу после своей свадьбы. Но, даже по прошествии шести лет, им до сих пор не посчастливилось испытать это светлое чувство. Блондинка пролила уже достаточное количество слёз, чтобы сейчас, хотя бы немного, отвлечься от этого — возможно, раз уж они абсолютно здоровы, то пока, действительно, не самое подходящее время заводить ребёнка?       — Вань, ну аккуратнее, упадёшь сейчас! — Ольга недовольно покачала головой, когда сын, сумев вырвать руку из её хватки, пустился в бег, разгоняя стаю голубей. Зная своё дитя, Белова не сомневалась, что тот может споткнуться и упасть, расцарапав кожу на лице.       — Трудно самой справляться?       — Не то слово, — с явно уловимой грустью в голосе, ответила девушка. — Иногда целый день пролетает за заботами, что и не замечаешь даже, как вечер наступает. Хорошо хоть, что бабушка может помочь.       Оля порой впадала в лёгкую депрессию, ловя себя на мысли о том, что, кроме заботы о сыне, больше, по сути, ничем толковым не занимается — скрипка, которой до замужества она уделяла едва ли не каждую секунду, уже давным-давно пылится в футляре у Елизаветы Андреевны в кладовке — бывшая Сурикова уже и не вспомнит, когда в последний раз бралась за инструмент.       Сейчас Ванька был её единственной отдушиной — не сосчитать, сколько раз, укладывая его спать, Оля лила слёзы из-за, казалось бы, полного безразличия мужа в их сторону. Последний мог неделями не появляться дома, предпочитая оставаться на работе или у любовницы, о которой, как бы Саша ни пытался скрыть очевидное, она всё равно узнала. Хотя, точно ли Белов утаивал это? Мужчина, вроде как, вовсе не стеснялся своего положения.       После смерти Татьяны Николаевны он будто бы слетел с катушек, став в разы грубее, чем мог быть до этого. И Суриковой такое отношение было непонятно: за что Саша так с ней?       Глядя на отношение Вити к Алёне, либо Валеры к Томе, невольно сравнивала их со своей семьёй. Порой Ольга ловила себя на мысли, что просто разучилась мечтать — будто бы туман, который окутывал сентябрьские утра, проник к ней внутрь, поселившись где-то под рёбрами. Она уже давным-давно забыла, каково это — просыпаться утром с чувством того, что новый день будет наполнен чем-то более интересным и приятным, нежели очередные домашние хлопоты.       Но, стоило ей понаблюдать со стороны за тем, как Тамара слушает Валеру, ловя каждое его слово, или как Алёна прячется в объятиях будущего мужа, словно снова превращаясь в ту беззаботную школьницу из конца восьмидесятых, которой когда-то была, — и сердце болезненно сжималось. Но не от зависти, а от глубокой тоски.       Говорова, будто почувствовав нотки грусти в голосе Беловой, перевела на неё взгляд, мягко улыбнувшись, надеясь, что это сможет как-то смягчить ситуацию. Она не понаслышке знала, что есть слёзы, которые никогда не прольются при других, поэтому решила, что ворошить тему их с Сашей отношений — решение не самое лучшее. Алёна и сама ведь не столь давно жила в стеклянной коробке — видно всё, а выйти невозможно. И только Пчёлкин сумел одним движением, выверенным до мелочи, разбить эти прочные стены, которые ей были не под силу.       — Я всё хотела поговорить с тобой кое о чём, но как-то возможности не было, — продолжила Оля. — Это по поводу Саши.       Говорова даже удивилась. Какие же именно детали затронет их дальнейший диалог?       — Мне, знаешь, было за него очень стыдно, когда он набросился тогда на вас в ресторане. Просто у него были не самые лучшие времена…       — А сейчас лучшие, хочешь сказать? — Алёна вовсе не собиралась ругаться, особенно учитывая, что Белов — последний человек, из-за которого она бы хотела портить отношения с Суриковой. — Я уже наслышана, как он может вести себя со своими друзьями.       Бывали дни, когда Витя приходил домой черней тучи и Говорова понимала, что это — неспроста. Да, Алёна знала, что Пчёлу, в последнее время — особенно, стали одолевать тревожные мысли по поводу его работы, которая с каждым днём лишь всё сильнее тянула его на дно. Витя особо-то и не осознавал, почему так? Возможно, возраст? Или наличие ребёнка так сыграло свою роль? Особенно, если учесть, что в планы Пчёлкина не входило оставлять своего сына полу-сиротой в столь юном возрасте.       Витя уже приличное количество времени задумывался над тем, чтобы перейти на легальные схемы и уйти от криминала как можно дальше, но каждый раз упирался в одно и то же: прошлое не отпускало так легко. Слишком многое было завязано, слишком многие люди привыкли считать его «своим», и выход из игры грозил быть куда опаснее, чем само пребывание в ней. Алёна это чувствовала не по словам, а по тому, как он стал чаще задумываться, дольше молчать по вечерам, а иногда смотрел на неё так, будто боялся не успеть сказать что-то важное.       — Я просто… — Оля замялась, опустив глаза. — Мне хотелось, чтобы ты знала: я не оправдываю его. Но я, в то же время, не хочу, чтобы ты считала Сашу плохим человеком. Он, на самом деле, не такой.       Алёна кивнула, принимая эти слова без лишних эмоций. Сурикову ей было чисто по-женски жаль — она выглядела чересчур уставшей. Так обычно выглядит человек, тянущий на себе неподъёмный груз.       — Оль, ты не должна ни перед кем оправдываться и отчитываться. Твой муж — взрослый человек, который в состоянии сам ответить за свои действия.       Благо, дальше эту тему развивать не пришлось — подскочивший радостный Ванька очень сильно хотел продемонстрировать находку знакомой своей мамы.       — Алёна, смотри! — как бы Ольга до этого ни делала сыну замечания, чтобы тот не «тыкал» людям, намного его старшим, Говорова заверила, что всё отлично. — Красиво, правда? — в руках у мальчика было перо голубя — обычная, казалось бы, вещица, сумевшая привести ребёнка в столь неописуемый восторг.       — Да, очень красиво, — Алёна присела перед Ваней, улыбаясь ему. — Ты большой молодец.       — Это тебе, — мальчишка смущенно улыбнулся, протягивая ей пёрышко. — Только ты дяде Вите скажи, что это я подарил, хорошо?       — Обязательно скажу, — Говорова утвердительно кивнула, принимая из детской ручки презент. — Спасибо, ты прямо настоящий джентльмен.       — Это меня папа научил, — гордо проговорил Ванька. — Он сказал, что девчонкам всегда нужно подарки делать.       — Да уж, папа плохого не посоветует, — послышался сзади голос Оли, которая с улыбкой наблюдала за этой картиной. И всё-таки, Алёна весьма неплохо ладила с детьми и наверняка могла бы стать хорошей мамой.       — Ты платье купила уже? — когда их прогулка подходила к своему завершению, спросила Белова. Несмотря на то, что собственная свадьба у неё была уже давно, вся эта суета всё равно оставалась интересной.       — На днях ездила. Никогда бы не подумала, что выбор свадебного платья — это такая морока.       Поскольку для Алёны этот брак был уже вторым по счёту, как и, собственно, для Вити, они оба решили, что не хотят никакого пышного торжества. Просто распишутся в присутствии свидетелей и, отметив узким кругом в ресторане, уедут в своё семейное гнёздышко. Говорова даже не думала покупать себе пышное платье, как это принято у невест, заместо этого выбор пал на наряд приталенного силуэта из блестящей ткани, который, в чём она не сомневалась, точно приведёт её без пяти минут мужа в неописуемый восторг.       Несмотря на то, что предложение Пчёла ей сделал уже давненько, сразу же расписаться у них не вышло, как будто бы всё время что-то мешало: то его бесконечная работа, которая, казалось, никогда не закончится; то Алла Александровна в конце лета неожиданно загремела в больницу с инфарктом, не на шутку испугав всю семью.       Витя даже клялся, что разнесёт их больницу в пух и прах, если врачи позволят себе допустить хотя бы малейшую ошибку в лечении его матери. Рядом с женщиной постоянно находились муж, сын и, конечно же, Алёна — девушка так же взяла на себя обязанности в присмотре за Павлом Викторовичем. Когда женщину перевели из реанимации в обычную палату, она всё переживала, как же супруг будет дома один, ведь ему, по словам, даже обычный суп некому будет сварить.       Говорова заверила, что Пчёлкина может не переживать — голодным Алёна его точно не оставит. Нахваливая кулинарные таланты девушки, отец Вити всё не переставал говорить сыну, сидящему в такие моменты обычно напротив, что тот уж точно не ошибся в выборе спутницы. А голубоглазый, собственно, и так это знал.       Тем не менее, наступившей осенью проблем, слава Богу, слегка поубавилось, и было принято решение закрепить их союз на бумаге в первых числах октября.       Алёна поймала себя на мысли, что, впервые за долгое время, не боится заглядывать вперёд. Не строит иллюзий, не рисует в голове слишком ярких картинок — просто принимает происходящее как данность, тёплую и настоящую. Будто бы жизнь, наконец, перестала испытывать её на прочность и позволила немного выдохнуть.

***

      Миша проснулся от приятного аромата, который тянулся в спальню аж из кухни. Сомнений не оставалось никаких — на тарелке точно остывает целая гора блинов, которые он, если бы мог, съел в одиночку, не поделившись ни с кем. Совместная жизнь, однозначно, шла ему на пользу — за последний год мужчина даже слегка прибавил в весе, потому что в холодильнике на постоянной основе водилась приготовленная еда.       Весьма бодро поднявшись с постели, Говоров направился туда, откуда и исходил столь манящий запах.       Лера, стоя к нему спиной и напевая какую-то песню под нос, ловким движением снимала со сковородки подрумянившееся тесто, перекладывая после на тарелку. На ней была его рубашка — чуть велика, с закатанными рукавами, и от этого вид казался особенно домашним, почти что — интимным. Мужчина остановился в проёме, не торопясь хоть как-то уведомлять о своём присутствии. Некоторое время он просто наблюдал: как блондинка слегка покачивается в такт мелодии; как на секунду склоняет голову, проверяя, до конца ли прожарилось тесто.       — Доброе утро, — Миша соизволил подать голос лишь спустя пару десятков минут.       Авдеева едва заметно дрогнула, не ожидав, что за ней уже некоторое время подглядывают. Повернув голову в его сторону, увидела на мужском заспанном лице улыбку.       — Я тебя, кажется, просила не подкрадываться так ко мне, — вернувшись к делу, Лера тоже не смогла сдержать ухмылки, ощутив крепкие руки, которые обняли со спины. — Я как раз уже заканчиваю.       — Ты в курсе, что все эти деликатесы выглядят, как покушение на мою силу воли?       — А кто сказал, что я собиралась её щадить? — Лера лукаво прищурилась и, сняв последний блин, отставила сковородку в сторону. — Садись давай.       Говоров, однако, не собирался так просто отступать: сжав ещё сильнее в своих объятиях, оставил на затылке поцелуй. Девушке порой казалось, что Миша, такими темпами, однажды и вовсе задушит её, ну, либо же сломает пару рёбер, не рассчитав силы. Хотя, факт того, что ей подобные проявления нежности с его стороны нравились, скрыть было почти что невозможно: кареглазая так и льстилась к нему, только лишь бы оказаться ближе, ведь от него веяло чем-то ранее тёплым и незнакомым: домом, уютом и спокойствием.       — Если так пойдёт и дальше, то мне придётся полностью гардероб обновлять, — уплетая завтрак, запивая при этом крепким кофе, с набитым ртом проговорил Говоров. Будь жив отец, да и сам Миша если бы был чуть помоложе, то обязательно бы выслушал целую тираду, что за столом себя так вести не подобает. — Я скоро ни в одни брюки не влезу.       — Думаю, ты с этой трудностью справишься на отлично, — грея руки о горячую поверхность чашки с чаем, ответила Лера. — Зато сытый всегда.       Авдеева улыбнулась, наблюдая, с каким усердием он расправляется с блинами — так, будто бы кто-то, в любой момент, может посягнуть на его тарелку.       Солнечный свет, пробивающийся сквозь занавески, ложился на поверхность стола мягкими пятками, делая это утро удивительно спокойным — весьма редкое для их жизни состояние, к которому Лера, несмотря на приличный срок, всё ещё не до конца привыкла.       Блондинка вообще не понимала, как так судьба могла расставить свои приоритеты, совершенно случайно сведя их друг с другом? Авдеева ведь до последнего была уверена, что Миша — обыкновенный бабник, которого, кроме одноразового секса, не интересует ничего. Хотя, чего уж греха таить — в студенчестве, да и после, ещё до первой женитьбы, Говоров и придерживался такого принципа по жизни: одна и та же девушка дважды в его постель попасть не могла. Однако, с появлением этой кареглазой блондинки, сидевшей сейчас напротив, в холостяцкой жизни Миши всё кардинально изменилось.       Тогда, стоило завести плачущую незнакомку в свою квартиру и напоить чаем, чтобы хоть немного успокоить и заставить отвлечься от истерики, мужчина словно сразу понял, что Лера, утирая слезы салфеткой, идеально вписывается в картинку его жизни. Прямо с первых секунд своего появления.       Авдеева поначалу стеснялась — что было, в общем-то, вещью неудивительной: незнакомый человек вот так просто пустил к себе в квартиру, разрешил пользоваться всеми благами, даже отдельную комнату выделил. Она почти что бесшумно передвигалась по квартире, стараясь занимать как можно меньше пространства, будто опасаясь нарушить чужие границы одним неловким движением. Спала очень чутко, просыпаясь от каждого скрипа половиц, и по утрам неизменно благодарила за кофе, да и, в целом, просто за возможность быть здесь.       Но Лера ведь прекрасно понимала, что, рано или поздно, ей всё же придётся отсюда уйти. Она здесь кто? Просто квартирантка, живущая бесплатно, которую выгнал бывший молодой человек. К слову, на следующий же день после её побега, Говоров популярно объяснил обидчику, что так себя вести с девушками — нехорошо. У Авдеевой, когда Миша помогал ей нести вещи, забранные из квартиры, просто не было шанса отказаться от того, чтобы временно пожить у него — других вариантов всё равно не осталось.       Сам же Миша, наблюдая за её стеснительностью со стороны, лишь хмыкал про себя. Он не торопил, не заставлял как можно быстрее привыкнуть к новому месту жительства, как и не требовал денег за проживание, естественно.       Их отношения начались как-то незаметно для них обоих, с каких-то мелочей: сначала Лера перестала вздрагивать, стоило ему появиться на пороге кухни; начала оставлять свою чашку с недопитым утренним кофе рядом с его; а вскоре и вовсе ждала его прихода с работы, готовя ужин и ворча, если Говоров задерживался дольше обычного. Выделенная ей комната уже не была временным убежищем, где Авдеева пряталась ото всех — дверь туда всё чаще оставалась открытой, как бы давая понять, что блондинка, на самом деле, рада любому взаимодействию с Мишей — даже если тот, проходя мимо, просто желал доброго утра.       Теперь, глядя на неё — в его рубашке, с растрёпанными после сна волосами и улыбкой, которая принадлежит только ему, Говоров вдруг ясно осознал: всё это уже давно перестало быть просто совместным бытом. Это было чем-то куда более серьёзным и пугающе-настоящим. Тем, что Миша, после развода с Ульяной, старался обходить стороной, не желая брать на себя вновь такую ответственность.       Он-то, в целом, и не скрывал, в первую очередь — от себя, что, чуть погодя, стопроцентно хотел бы сделать Лере предложение, на которое рассчитывал получить согласие. Как-то шутил даже, что они с сестрой сыграют свои свадьбы в один период времени.       Отложив вилку, Миша поднял на неё свои карие, прямо как и у самой Авдеевой, глаза. Последняя, перехватив его внимание, вопросительно подняла брови.       — Что?       Он не сразу нашёл, что ответить. Лишь спустя пару секунд усмехнулся — тепло и как-то по-домашнему.       — Думаю, как так могло выйти, что мы оба с тобой оказались в одно время и в одном месте?       — Сам завидуешь своему счастью? — с ехидством уточнила блондинка.       Говоров откинулся на спинку стула, на секунду задерживая на ней долгий и внимательный взгляд, будто бы старался запомнить каждую мельчайшую деталь её внешности.       — Если честно, — наконец-то произнёс он. — Иногда завидую, потому что слишком уж всё… правильно.       Лера чуть заметно напряглась, и он это уловил сразу. Она всегда настораживалась, стоило разговору свернуть в сторону серьёзности — словно ожидала, что за спокойствием обязательно последует подвох.       — А «правильно» — это теперь плохо?       — Раньше я считал, что плохо, — честно ответил Говоров. — После развода я предпочитал, чтобы не было никаких обязательств и планов на завтрашний день.       Он замолчал, подбирая слова, и Лера не стала торопить — просто смотрела, давая ему это редкое для него время на откровенность.       — А тут я просыпаюсь от запаха блинов, — продолжил он. — И понимаю, что не хочу, чтобы это когда-нибудь закончилось.       В кухне повисла тишина — не неловкая, а тёплая, как утренний свет. Лера опустила взгляд и тихо усмехнулась, проведя пальцами по краю чашки.       — Знаешь… — подала голос Авдеева спустя пару мгновений. — Я ведь долго была уверена, что всё это временно. Что вот, одним прекрасным утром, мне просто придётся собрать вещи и уйти, не оставив после себя ничего.       Поднявшись с места, девушка подошла ближе, усаживаясь после на его колени.       — А сейчас? — тихо спросил Говоров.       — А сейчас боюсь другого, — продолжила Лера. — Что мне придётся уйти не потому, что пора, а потому, что в какой-то момент может стать слишком больно.       — Ты действительно думаешь, что я хочу, чтобы ты ушла?       Она сглотнула тугой ком в горле.       — Я не умею красиво говорить, — добавил Миша. — Но если ты вдруг снова начнёшь думать, что ты здесь «временно», то просто напомни себе: я каждый день делаю выбор. И он — в твою пользу.       После этих слов, Лера улыбнулась, уже без ехидства, а по-настоящему. Наклонившись, она обняла его за шею, прижавшись лбом к его виску.       — Тогда я, пожалуй, задержусь.       Миша усмехнулся и крепче обхватил её руками за талию, чувствуя, как внутри разливается то самое редкое ощущение — спокойствие. Не мимолётное, не случайное, а такое, ради которого, как оказалось, стоило когда-то рискнуть и впустить плачущую незнакомку к себе домой.