Глава 8. 1998 год

      Витя смотрел на напольную плитку под дверьми операционной, прожигая в ней своими голубыми глазами, что стали на несколько оттенков темнее, дыру. Ему, находящемуся в неведении уже полтора часа — именно столько прошло с момента, как он переступил порог учреждения, — так и казалось, что покрытие вот-вот треснет под этим натиском.       Дело близилось к утру, и больница постепенно стала оживать: пост медсестры сменила другая женщина, делая сейчас какие-то записи в журнале; она то и дело бросала на Пчёлкина заинтересованные взгляды, отмечала его волнение и не спешила лезть с расспросами или утешениями — на этом самом месте сидело уже достаточное количество мужчин, у чьих жён начинались преждевременные роды.       Для Вити минуты казались вечностью. Он желал оказаться рядом с Алёной, перенять на себя хотя бы частицу той боли, что переживала она сейчас, дабы немного облегчить её страдания, но дверь операционной захлопнулась перед носом и дальше его не пустили. В карете скорой помощи Пчёла сжимал холодную женскую ладонь, шепча ей, что всё будет хорошо. Самое ужасное, что произнесённых слов Алёна не слышала, по-прежнему находясь без сознания.       Катя никаких прогнозов не давала и ничего толкового не сказала — увидев поступившую пациентку, подтвердила, с помощью простого секундного осмотра, критическое состояние; из общего шума Вите удалось выхватить слова, что давление падает и надо действовать оперативно. Его оттеснила какая-то медсестра — не удивительно, он стоял на проходе, мешая подготовке.       Красная лампочка зажглась над дверью операционной неожиданно, привлекая его внимание, хотя, на самом деле, в ярком свете люстр её почти не было видно. Пчёлкин, запрокинув голову, продолжал смотреть наверх, всё ещё ощущая в своей руке ладонь Алёны.       Первые двадцать минут Витя ходил по длинному коридору взад-вперёд, раздражая тем самым девушку на посту; потом — останавливался, бросал взгляд на часы и снова измерял шагами пространство. Внутри всё ходило ходуном от осознания, что он может потерять самых важных для него людей — жену и ещё даже не родившегося ребёнка. Пчёлкин вспомнил, как Алёна ещё вечером смеялась с его шуток в ресторане, поправляла каштановые волосы и, жалуясь на усталость, просилась домой; как Витя держал свою руку на округлившемся животе и ощущал под кожей лёгкие толчки.       Сейчас он дрожал всем телом от одной только мысли, что всё может оборваться, как тонкая натянутая леска.       Секунды сменялись минутами, а минуты — часами.       Мимо него, завернув за угол, прошли очередная медсестра и мужчина в медицинской форме, о чём-то переговариваясь. Больница продолжала жить своей жизнью и никому, казалось бы, не было никакого дела до горя, охватившего его. Но врачей тоже можно понять — они сталкиваются с ситуациями, где пациент находится на грани жизни и смерти, почти что каждый день, и относятся к этому проще, чем кто-либо. Но не потому, что им глубоко плевать — это уже сугубо дело привычки.       Полтора часа. Полтора грёбаных часа Витя топчется на месте, отсчитывая мгновения, когда же Катя наконец-то покажется из-за дверей операционной и вынесет свой вердикт.       Пчёлкин слышал, что в подобных ситуациях, обычно, люди молятся — даже мама неоднократно ему говорила, что стоит чаще обращаться к Богу. Но он не мог, даже несмотря на то, что каждодневно носил на шее золотой крест, когда, послушав уговоры бывшей жены, решил покреститься вместе с остальными. Сейчас у Вити тоже не получалось найти тех самых слов, которые можно послать Всевышнему. Да и, по правде говоря, во всю эту, по его мнению, чушь, он и не верил, привыкнув рассчитывать на собственную удачу.       Пчёла не знал, сколько ещё прошло времени с момента, как он в последний раз смотрел на часы: возможно — час, хотя, по его же подозрениям — не больше десяти минут. И когда его запястье в очередной раз почти поднялось вверх, из-за дверей показалась Катя.       На женском лбу — испарина и пряди светлых волос, которые вылезли из-под шапочки; перчатки были сброшены в ближайшую урну, а маска, из-за которой было трудно дышать, сдвинута на подбородок. Женщина выглядела уставшей — у неё, определённо, уже давно не было такого сложного дежурства.       Пчёла, стоило только женскому силуэту показаться в поле зрения, подскочил на ноги, направляясь ей на встречу.       — Ну, Кать, что там?       — С Алёной всё нормально, — утерев пот тыльной стороной ладони, она кивнула в сторону. — Идём со мной.       — Что-то с ребёнком, да? — продолжал теряться в догадках мужчина, переступая порог её кабинета. Здесь царила самая настоящая стерильная чистота: все папки разложены по полочкам в алфавитном порядке; на столе нет ни малейшего намёка на беспорядок, чтобы ничего не отвлекало от работы. Сразу видно, что здесь обитает человек, отданный делу своей жизни на все сто — о чём прямо свидетельствовали награды и дипломы на стене.       — С ребёнком тоже всё в порядке, за это не волнуйся. Пришлось проводить экстренное кесарево, но, слава Богу, успели, — сняв, наконец-то, удушающую маску и вымыв в раковине руки с мылом, Катя села за свой стол, жестом приглашая Витю сделать тоже самое. — Девочка родилась всего на тридцать третьей неделе — срок, конечно, ещё маленький, но при хорошем наблюдении и уходе она быстро оправится.       — Девочка? — присев напротив, Пчёлкин растянул губы в лёгкой улыбке.       — Девочка, как ты и предполагал, — кивнула женщина в ответ, однако, на её лице не было и тени радости. — Но всё не так радужно, как может показаться.       — Ты же сказала, что она здорова. Или есть что-то, о чём я должен знать?       — Я не хочу тебя пугать, но у Алёны преждевременные роды начались не просто так, — Екатерина облокотилась о спинку стула. — Мы подозреваем отравление сильным токсическим веществом, которое, собственно, и спровоцировало весь процесс, так что это чудо, что скорая успела её довезти. Мы, конечно, взяли кровь на анализ у неё и ребёнка, чтобы определить более точно, и уже исходя из результатов можно будет дать ответ.       Дальнейшие слова Витя уже слышал плохо.       Отравление сильным токсическим веществом.       — Я понимаю, что у вас там свои разборки с законом и всякое такое, — продолжила женщина. — Но я, как доктор, обязана заявить об этом…       — Не надо, — резко ответил Пчёлкин. — Я сам разберусь.       — Да вижу я, как вы разбираетесь, — она покачала головой. — Только страдают от этого, почему-то, другие: ваши жёны, дети, родители. Ты о них-то подумай тоже, Вить. Представь, что было бы, если бы ребёнка не спасли? Ты же ведь никогда бы себе этого не простил. А с Алёной что бы было?       Кате было не впервой вот так вот воспитывать друзей своего племянника. Не имея своих родных детей, женщине было только за радость, когда эта шебутная компания обращалась к ней за какой-либо помощью. Только вот, время шло, времена менялись, и теперь ребята просили её скрыть нечто более серьёзное, чем просто расчёсанные, во время очередной гулянки, колени до крови.       — Так я и думаю о них, Кать, — Пчёла перевёл на неё взгляд. — Только о них и думаю. Поэтому и говорю, что сам смогу решить проблему.       — Я даже боюсь представить, каким именно путём.       — А на что рассчитывал человек, который осмелился так поступить с моей женой и ребёнком? — на последнем слове Витя встал со стула. — Дай знать, как будут готовы результаты.       — Доиграетесь вы, Вить, ох как доиграетесь, — женщина покачала головой.       — Прорвёмся, как и всегда, — заверил молодой человек. — Когда я смогу Алёну увидеть?       — Завтра приезжай, она до следующего утра, как минимум, всё равно будет спать, если даже не до ночи. Так что пока смысла находиться тут нет, тем более, ты и сам знаешь, что в реанимацию я тебя пустить не могу, такие уж правила.       — Знаю, конечно, — Пчёлкин кивнул. В любой другой ситуации, он бы уже давно устроил самый настоящий погром, потребовав, чтобы его пустили к жене, но сейчас решил не спорить. Катя — профессионал своего дела, и когда она рядом, Витя был уверен, что с Алёной и его дочкой точно не случится ничего плохого. — Я там ребят подогнал, они подежурят тут, чтобы мне спокойнее было.       Когда за Витей захлопнулась дверь, Катя в очередной раз тяжело вздохнула, опустив уставшую голову на согнутые руки. Душа разрывалась от беспокойства как за Сашку, так и за всех остальных, однако, с этим она ничего не могла поделать. Они все — самые настоящие упрямые ослы, которых трудно убедить в чём-либо; вправить мозги не удалось ни её уже покойной сестре, ни профессору Холмогорову, и даже пожилым родителям Пчёлкина. Чего уж тогда говорить о ней самой? Кате просто не оставалось ничего другого, кроме как молча со стороны наблюдать за тем, как, далеко не чужие ей люди, каждый день подвергают себя риску, играя в гонки со смертью.

***

      Толку от того, что Катя спровадила Витю домой, было мало. Мужчина, как и предполагал, проспал, от силы, часа три-четыре, открыв заново глаза, когда на улице снова было темно, хотя Пчёла сомневался, что рассвет и вовсе наступал — будто бы произошедшее полностью поглотило световой день, оставляя за собой лишь непроглядную черноту.       Пчёлкин не мог ждать до утра, как ему было велено. Не мог сидеть спокойно на одном месте, зная, что Алёна и дочка там сами — да, повсюду куча охраны, которая, в случае чего, мгновенно среагирует, но он всё равно был не там.       Приняв душ и переодевшись, Пчёла уже хотел выйти из квартиры и направиться в больницу обратно, как в дверь неожиданно раздался звонок. Он никого не ждал, да и к жене, вроде как, никто наведаться не должен был — единственные, с кем она сейчас общалась — Тома, проводящая всё своё время с Филом, и Миша. Но брат вряд ли бы стал приезжать без предупреждения, к тому же, у них с Алёной был железный уговор, что, как только их малыш чуть подрастёт, они сами наведаются в Харьков — девушка уже очень много лет не была в родном городе и ей бы очень хотелось вдохнуть аромат родных улиц; как и, собственно, побывать в отчем доме, и познакомиться, наконец-то, с Глебом.       Первая мысль, промелькнувшая у Пчёлкина в голове: неужели, теперь пришли и за ним? Думали, что, якобы расправившись с Алёной и их ребёнком, смогут запугать его? Но Витя, за время своей работы, уже не боялся практически ничего, за исключением смерти, которая с вызовом подглядывала за ним из-за угла.       Пчёла приподнял бровь в удивлении, когда, глянув в глазок, увидел по ту сторону Сашу, который в нетерпении постукивал пальцами по бетонной стене, ожидая, когда ему откроют. Витя, выдержав паузу в пару секунд, провернул замок.       — Привет, — первым произнёс Белов.       — Привет.       — Я поговорить приехал. Впустишь?       — Конечно, заходи, — шире открыв дверь, Пчёлкин пропустил его внутрь квартиры.       Переступив порог, Саша огляделся по сторонам: в этой квартире, где Витя с Алёной живут уже почти три года, он не был ни разу. Оно-то и неудивительно: с Пчёлой они почти что не общались и какой-то особой надобности ходить друг к другу в гости тоже не было. Витя, вон, к примеру, у него на Рублёвке тоже не бывал.       — Ты по делу или как? А то я не сильно временем располагаю, — заснув руки в карманы брюк, спросил Витя.       Примечательно, что он даже не предложил ему пройти в глубь квартиры — на кухню и налить кофе. Как будто бы та ситуация и те переживания, которые ощущал Пчёлкин сейчас, не предполагали каких-то бессмысленных, по его мнению, бесед.       — Да я сильно не задержу, — ответил Белов. — Мне Катя всё рассказала.       — Я в сочувствии не нуждаюсь, если что, — фраза слетела слишком резко, но от Вити в подобном состоянии ожидать другого было напрасно.       — Так я и не за этим приехал. Хотел помощь предложить свою, а то ты, вроде как, сам грозишься грудью на амбразуру лечь?       — Проблема касается только меня и моей семьи, значит, и решать её только мне.       — Какой же ты всё-таки упрямый осёл, Пчёлкин, — уголки губ Белова приподнялись в усмешке. — Сколько лет тебя уже знаю, а ты нихрена не меняешься. Тут и дураку ясно, что через Алёну и вашего ребёнка хотели подстегнуть нас всех — просто не нашли другого варианта.       Саше, признаться, стало как-то не по себе, когда тётка по телефону рассказала о случившемся. Во-первых, его повергла в шок новость о том, что у Вити, оказывается, ожидалось в семействе пополнение, о котором они с Космосом ни сном, ни духом, ничего не знали, — чего уж там, не просто не знали, а даже не догадывались. Во-вторых, сразу же закралась мысль — как, собственно, и у самого Пчёлкина, что отравление точно не было какой-то случайностью.       Какими бы ужасными ни были отношения между ними в последние годы — Саша просто обязан в это вмешаться. Да, его, в своё время, бесило поведение Вити, как и раздражала Алёна — новая жена, ради которой Пчёла распрощался с прошлой жизнью. И даже Фил, который на тот момент ещё был здоров и находился с ними постоянно бок о бок, не смог переубедить товарища, что у каждого из них, вообще-то, есть право выбора, с кем именно строить свою личную жизнь.       Но сейчас Белов всё же решился изменить своё мнение о происходящем. Он вдруг ясно представил, что может ощущать Витя, зная, что над его женой и ребёнком висит облако опасности. Что, если бы кто-то решился так же поступить с его Олей и Ванькой?       — Ну и что ты предлагаешь? — спустя пару секунд спросил Пчёлкин. — Искать эту крысу совместно?       — Да, — не задумываясь, ответил Белов. — Мы же, как-никак, дружим уже сколько лет.       — А где же, интересно, были твои понятия о дружбе, когда ты, не столь давно, вместе с этим угашенным идиотом, готов был меня и Алёну под ствол подставить?       Саша был уверен, что просто так это не забудется. Да, он чувствовал свою вину и именно таким образом — найти обидчика Алёны, готов был её искупить, и надеялся, что Витя на это тоже согласится.       — Я уже извинялся перед тобой. Не спорю, мы тогда были не правы, но разве старые обиды не нужно забывать?       — Ты извинился передо мной, но вот у Алёны ты прощения так и не попросил.       — Хорошо, я извинюсь, — Саша кивнул. — Но позволь мне всё же помочь тебе. Сам же знаешь, что обижать ни в чём невинную женщину или ребёнка — это ниже достоинства.       Пчёлкин был с этим согласен — только самый настоящий ублюдок смеет тронуть девушку, которая не всегда сумеет за себя постоять. Именно таким ублюдком и был бывший муж Алёны, который к её нынешнему состоянию имел отношение, о чём Витя пока не знал.       — Ладно, по рукам, — Пчёла протянул свою ладонь, которую меньше, чем через секунду, крепко сжал Белый.

***

      Витя, всё же решив прислушаться, переступил порог больницы ровно в одиннадцать часов утра следующего дня — именно во столько Катя велела ему приехать. Её обход у будущих мамочек, лежавших тут на сохранении, и тех, кто уже родил, закончился примерно пятнадцать минут назад, поэтому сейчас женщина всецело могла уделить внимание Пчёлкину.       Выдав ему белый халат и бахилы, она вела его по какому-то длинному коридору на втором этаже, где, в самом конце, большими буквами было написано «Отделение реанимации и интенсивной терапии новорожденных». Витя хотел остановиться, отказавшись идти дальше, потому что… испугался? Да, так и было.       Пчёлкин боялся увидеть это крохотное создание — плод их с Алёной крепкой любви, к тельцу которого подведено множество всяких трубок для жизнеобеспечения. Но это ведь его родной ребёнок, который сейчас нуждается в помощи — Витя, конечно, медицинского образования не имел и не знал, как именно нужно действовать, однако, в одном был уверен точно: если потребуется его круглосуточное нахождение в больнице рядом с дочкой, то он готов пожертвовать собственным сном, только бы ей стало легче.       — Вон ваша принцесса, — подойдя к большому окну, подняв перед этим жалюзи, Катя указала пальцем вглубь комнаты. — Прямо посередине.       В общем боксе, где стояли ещё два кювеза с новорожденными по бокам, каждый отгороженный специальной перегородкой, было темно — здесь резкий свет не приветствовали. В центре стояла прозрачная люлька, больше напоминающая какой-то аквариум, нежели колыбель, и в нём, на белой пелёнке, лежала их с Алёной дочка.       Такая крошечная, родившаяся на тридцать третьей неделе, она весила чуть меньше двух килограмм и была, как показалось Вите, размером с его ладонь. Ручки, сжатые в кулачки около личика, чем-то напоминали тоненькие веточки деревьев, а сквозь прозрачную кожу было видно синеватые прожилки. К груди были приставлены датчики, от которых к монитору тянулись провода — на экране мигали зелёным цветом какие-то непонятные для Пчёлкина цифры, по всей видимости, обозначающие сердцебиение. Сквозь толщу стекла было видно, как она глубоко и часто дышит, по большей мере — из-за кислорода, который подавался в её организм сквозь крошечные носовые канюли.       В кювезе поддерживалось тепло, словно внутри царило своё, специально созданное для этих малышей, лето. Стерильный воздух бережно окружал её, заменяя его на тот, который дочка не успела получить в утробе матери, родившись раньше отведённого срока.       — Я могу к ней зайти?       — Вот ещё удумал, — Катя покачала головой. — Нет, конечно.       — Когда её переведут отсюда?       — Будем наблюдать за состоянием и поддерживать дыхание, нам нужны стабильные показатели — сатурация, температура, давление… Но, готовьтесь, что из больницы её выпишут не раньше, чем через три-четыре недели.       — А Алёна? Она тоже всё это время будет здесь?       — Ну с Алёной ситуация совсем другая, конечно. Обычно, после кесарево выписывают примерно через пять дней, но у нас ещё есть факт сильного отравления, поэтому, недели на полторы придётся задержаться.       — К ней-то хоть я могу попасть уже?       — К ней можешь, — доктор улыбнулась. — Насмотрелся на красавицу свою? — женщина кивнула в сторону стекла.       Малышка, видимо, ощущая присутствие родного папы практически в нескольких метрах, стала шевелиться и кряхтеть, вновь привлекая его внимание к себе. Вязанная шапочка на её головке смотрелась настолько умилительно, что Витя поймал себя на том, что готов даже заплакать от того, насколько он её любит. Любит буквально с самой первой секунды, как увидел.       — Разве на неё можно насмотреться? — задал он вопрос. — Если бы можно было, я бы так и остался тут.       — Ничего, ещё вся жизнь впереди, успеешь налюбоваться, — подбодрила Катя. — Идём.

***

      Сознание к Пчёлкиной возвращалось медленно: сначала были монотонные и ровные звуки, потом — свет, пробивающийся сквозь веки. Собственное тело казалось чужим, как будто бы её долго не было внутри него — существовала лишь одна оболочка.       Алёна поняла, что находится в больнице, только спустя пару минут — голова плохо соображала после перенесённой анестезии и снотворного, благодаря которому она крепко спала всё это время; и, пожалуй, если бы не стены, выкрашенные в белый цвет и капельница, подведённая к руке, то девушка бы ещё долго соображала, что к чему.       Единственное, что помнила Алёна — сильная боль, которая резко окутала всё тело, концентрируясь в районе живота, а потом — темнота, длившаяся до момента, пока она не распахнула глаза. Долго глядя в потолок, не фокусируя взгляд на чём-то определённом, Пчёлкина словно пыталась выцепить хоть одну знакомую деталь, но белизна над ней была безликой и холодной, не давая никаких подсказок и лишь усиливая ощущение потерянности, которое нарастало с каждой секундой всё сильнее.       Она попыталась пошевелиться, но тело отозвалось тупой болью, будто каждую мышцу сковали тугими бинтами, и от этого движения захотелось лишь снова закрыть глаза и исчезнуть обратно в спасительной темноте, где не нужно было ничего понимать и чувствовать.       Воздух в лёгкие входил тяжело, прерывисто, а во рту стояла противная сухость с металлическим привкусом, из-за чего Алёна машинально облизнула губы, только сейчас осознавая, что дышит слишком часто и глубоко, словно после долгого бега. Она осторожно опустила взгляд ниже — туда, где ещё совсем недавно ощущала привычную тяжесть и слабые, но такие родные толчки, и в этот момент сердце болезненно сжалось — под одеялом, стоило ей положить туда руку, было непривычно пусто. Мысли путались, цепляясь одна за другую, но сквозь этот вязкий туман медленно пробивалось тревожное понимание, что что-то пошло не так и что эта боль, пустота и секундное чувство утраты появились не случайно; от этого по спине прошёл липкий холод, несмотря на тёплое одеяло и плюсовую температуру за окном.       Пчёлкина хотела приподняться, чтобы, отодвинув накрывающее тело перину, удостовериться, что ей не привиделось и большого живота, действительно, больше нет, но сил на это не было. Как и на то, чтобы позвать кого-то на помощь.       Алёну вдруг посетили те ужасные воспоминания, как, несколько лет назад, она, точно так же находясь в стенах больницы, зависела от других, будучи не в состоянии выполнять даже элементарные действия. Но тогда рядом был Витя, который помогал приспособиться к этому временному состоянию, а сейчас же он отсутствовал. В её разум, затуманенный препаратами, просочилась мысль: что, если с ним тоже что-то случилось? Алёна и думать боялась, что, пока она пребывала без сознания, могло произойти нечто страшное.       Однако, буквально через пару мгновений все домыслы улетучились, когда в проёме отворившейся двери Алёна увидела Катю.       — Проснулась уже? А я как раз пришла тебя будить, — бодро заявила доктор, подходя к ней и заглядывая в чуть расширенные зрачки. — Как чувствуешь себя?       — Отвратительно, — честно призналась Пчёлкина. — Как будто бы каждая косточка болит.       — Ну это нормально, — заключила она. — Так отмучаться-то.       — Что с ребёнком? — Алёна ощущала, как и без того уставшее тело сжимается в страхе от тех слов, которые она вот-вот может услышать. А если ей скажут, что малыш не выжил?..       — Всё с вашей дочуркой хорошо, — Катя, присев не уголок койки, взяла её за ладонь. И всё-таки, когда Пчёлкину привезли минувшей ночью, она и сама не на шутку испугалась — не было секретом, как Алёна с Витей хотели и ждали этого ребёнка, поэтому, у неё не было шансов не спасти его. — Хорошенькая такая, просто красавица! На папу похожа.       Алёна вымученно улыбнулась, чувствуя, как в уголках глаз скопились слёзы. У них теперь есть дочка.       — Я хочу посмотреть на неё, — Пчёлкина уже хотела подняться с места, от услышанной новости словно тут же из ниоткуда появились силы, но Катя, однако, сей порыв остановила.       — Вот чего! Тебе сейчас вообще покой нужен, тем более — после операции. Полежит ваша малышка в отдельном боксе — там за ней будет постоянное наблюдение, она пока ещё слишком слабая.       Алёна тихо вздохнула: Екатерине, как доктору с большим стажем, виднее, как будет лучше для неё и ребёнка.       — А Витя где? Он здесь?       — Да здесь твой Витя, за дверью, вон, мнётся, — женщина кивнула за свою спину. — Давай-ка я шов твой проверю, а потом и его впустим. А то он со своими нервами скоро весь персонал доведёт.       Чтобы Алёне было легче, Катя подложила ей под поясницу подушку, помогая принять сидячее положение. Низ живота нещадно тянуло, голова начала кружиться от смены позиции, но всё это, по словам врача, должно скоро пройти.       — Ну, воркуйте тут, молодые родители, — спустя примерно десять минут, запустив, наконец-то, Пчёлкина внутрь, проговорила Катя, складывая использованные бинты после перевязки в специальный лоток. — Я позже загляну к тебе обязательно, будем пытаться вставать. А пока отдыхай.       — Спасибо, — бросил Витя напоследок, как раз перед тем, как дверь закрылась, оставляя их наедине.       Пододвинув стул, мужчина сел рядом с её кроватью, беря за руку и мягко улыбаясь.       — Ты как? Я там за дверью слышал, что не очень…       — Уже лучше, — Алёна улыбнулась в ответ, переплетая их пальцы. Действительно, ощутив рядом его присутствие, она позабыла о собственной боли, которая продолжала скапливаться внизу живота — из-за шва кожу сильно тянуло, и даже в том положении, в котором она находилась сейчас, было всё равно не совсем удобно, однако, Пчёлкина старалась не подавать виду.       Самое главное сейчас — это их дочка.       — Ты уже видел её? — задала она, пожалуй, самый волнующий вопрос.       — Видел, — кивком подтвердил Пчёла. — Она такая крошечная, я даже и не думал, что новорожденные именно такими и бывают.       Такие рассуждения Вити вовсе не удивительны — он хоть уже и был отцом сына, которому недавно исполнилось целых два года, малышей, которые только появились на свет, толком не видел, лишь за исключением Вани Белова. Но Пчёлкину на тот момент дети были не сильно интересны, поэтому, особого умиления он тогда не испытал. Или всё дело было в том, что он просто смотрел не на своего ребёнка?       — У неё такие ручки маленькие, представляешь? — Витя почему-то перешёл на шепот, будто боясь спугнуть момент. — Мне даже на секунду показалось, что она почувствовала моё присутствие, когда я там стоял.       Алёна слушала, затаив дыхание, представляя, как именно может выглядеть их дочка. Впитывала слова мужа, которые заменяли ей сейчас всё — невозможность встать и пойти к своему ребёнку, и это вынужденное ожидание, которое казалось невыносимо долгим.       — Я так испугалась, — произнесла Пчёлкина, утерев кончиками пальцев слезу, которой всё же удалось просочиться, как бы она ни пыталась их сдерживать. — Испугалась, когда проснулась и поняла, что могла её потерять.       Витя медленно покачал головой и, подняв её руку, осторожно прижал к своим губам, будто этим жестом хотел стереть все страхи, скопившиеся за эти часы.       — Ты ничего не потеряла, а, наоборот, подарила мне самое большое счастье в жизни, — сказал он спокойно. — Спасибо тебе, родная.       Пчёлкин подался ближе, оставляя на её губах мимолётный поцелуй. Алёна прикрыла глаза, позволяя словам мужа осесть внутри и, впервые с момента пробуждения почувствовать, что тревога начинает постепенно отступать, оставляя после себя усталость и тихую надежду, что всё действительно хорошо.       — Так ты раскроешь мне всё же тайну? Я, на правах матери, должна знать, как будут звать нашу дочку, — спустя время, когда Витя пересел к ней на кровать, прижимая её за плечи ближе к себе, поинтересовалась Алёна. Он держал имя в самом настоящем секрете, пообещав, что поделится с ней только после родов.       — Не знаю, конечно, понравится тебе или нет, но я долго думал… — Пчёла перевёл на неё свой взгляд. — Что насчёт имени Вера?       Алёна на мгновение замолчала, прокручивая это имя внутри и, чем дольше оно звучало в голове — такое мягкое и тёплое, как пушистое облако, — тем яснее становилось, что идеальнее варианта придумать было нельзя.       Пчёлкина Вера Викторовна.       — Верочка… — повторила она тихо, почти неслышно, умещая в этом коротком слове многое: бессонные ночи, переживания, страхи последних часов, и та самая надежда, за которую Алёна цеплялась даже тогда, когда, казалось, сил уже не было никаких.       — Я просто вдруг подумал, что, разве может человек жить без веры? Ну, типо веры во всё хорошее и всякое такое? — Витя особо не умел разговаривать на чересчур глубокие темы, и свой порыв назвать дочь именно таким именем тоже объяснить сейчас толком не мог. — Мы же тоже с тобой когда-то верили, что сможем, несмотря ни на что, быть вместе.       — А мне нравится, — сказала наконец Алёна, прижимаясь к нему ещё сильнее. — Красивое имя.       Пчёлкина закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом ощущении — в тепле его рук, в усталости, наконец-то сменившей тревогу, и в новом, ещё непривычном, но таком светлом знании, что где-то, совсем рядом, за стеклом и аппаратами, дышит их дочь — маленькая и хрупкая, но уже имеющая своё имя и своё место в этом мире.       И, впервые за долгое время, будущее больше не пугало её — оно казалось сложным и неизвестным, но живым и настоящим, а главное — наполненным той самой верой, имя которой теперь навсегда будет звучать для них как напоминание о том, что они справились.