Глава 11. 2000 год

      Алёна не знала, как находит в себе силы стоять на ногах, да и, в целом, дышать полной грудью. Несмотря на холодный январь, ей казалось, что она находится в какой-то жаркой пустыне, где температура достигает почти что шестьдесят градусов по Цельсию — тело постоянно бросало в жар, отчего во рту пересыхало, а собственное тело переставало её слушаться — если бы не Миша, который всё это время стоял за её спиной, то Пчёлкина уже давно бы рухнула на землю.       В этот день народу на кладбище было не очень много, можно даже сказать — мизерное количество: родители Вити, полностью охваченные горем, как и сама Алёна, стояли подле гроба, где сейчас лежал их единственный сын; Алла Александровна не переставала плакать, её бедное материнское сердце точно не было к этому готово, а Павел Викторович, стараясь контролировать собственные эмоции, пытался держаться, прижимая к себе жену.       «Бог дал — Бог взял», — тихо проговорил мужчина, ощущая, как скупая слеза всё же скатилась по морщинистой щеке.       Алёна слышала эти слова как сквозь толщу воды — глухо, расплывчато, будто они доносились откуда-то из другого мира, где люди всё ещё могли говорить о Боге, судьбе и смирении, тогда как её собственный мир в эту минуту сужался до одного-единственного чёрного гроба, стоящего в нескольких шагах перед ней. Ей казалось, что если она сделает ещё один шаг вперёд и заглянет внутрь, то всё происходящее окончательно станет реальностью, той самой страшной правдой, от которой уже нельзя будет отмахнуться, проснуться или отвернуться, поэтому Пчёлкина стояла неподвижно, крепко сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони, и смотрела куда-то поверх крышки, не решаясь опустить взгляд.       Снег медленно падал с серого зимнего неба, ложась ей на плечи тонкой вуалью, устилая собой и землю, комки которой валялись около ног. Ещё пару мгновений — и вниз опустится дубовый гроб, унося с собой под груду почвы её мужа.       Пчёлкина плохо помнила события прошедших дней — всё было перепачкано одной большой кляксой, которую неумелый художник поставил на холсте их с Витей жизни. Знала точно, что рядом был Мишка, который, бросив все свои дела, приехал с ней в Москву на похороны, чтобы сестра окончательно не погрязла в своём горе. Говоров понимал, что никакие слова не помогут ей сейчас пережить эту утрату, поэтому, единственное, что мог предложить — своё присутствие, ведь, порой даже обычное нахождение рядом может быть громче и важнее любых фраз.       Миша старался сохранять холодный разум, однако, глядя на всю эту ситуацию со стороны, ощущал, как у самого бешено колотится сердце. Его сестра в свои годы уже успела хлебнуть столько дерьма, что было удивительно, как она до сих могла находить в себе силы как-то двигаться дальше.       Алёна всё никак не могла сделать шаг ближе и взглянуть на его умиротворенное лицо, на котором больше никогда не появится привычная для неё улыбка. Пчёлкина все эти дни пыталась убегать от реальности, надеясь, что сможет в конечном итоге проснуться от этого ужасного сна, но, с какой бы силой она не тёрла веки, пытаясь очнуться — всё бестолку. Реальность висела над ней тёмной грозовой тучей.       Стоило ей только приехать на кладбище, как взгляд тут же зацепился за знакомый женский силуэт, стоящий чуть поодаль ото всех.       Катя.       Когда ей позвонил Шмидт с вестью о том, что её бывшего мужа убили, Яхонтова, увлечённая до этого поливом цветов, выронила от неожиданности лейку из рук, привлекая тем самым внимание сына, находящегося с матерью в одной комнате. Женька, будто бы ощутив что-то неладное, подскочил к ней и стал дергать за край кофты, на своем детском языке задавая ей вопросы. Катя тогда не сразу смогла ответить — слова застряли где-то в горле, а в черепной коробке стоял лишь один глухой звук, словно после сильного удара, от которого всё вокруг не мгновение теряло чёткость и смысл. Она опустилась на корточки перед сыном почти что машинально, острожно взяла его маленькие ладошки в свои и некоторое время просто смотрела на него, пытаясь в полной мере осознать то, что услышала несколько секунд назад; разум, тем не менее, отказывался принимать эту новость, будто бы защищая её от той боли, которая неизбежно должна была прийти следом.       Как бы там ни было, но Витя Пчёлкин навсегда останется отцом её ребёнка и человеком, которого она когла-то в прошлом любила.       Женька продолжал что-то лепетать и с любопытством глядел на мать, не понимая, почему она вдруг резко стала такой бледной и откуда в её глазах, которые всегда смотрели на него с особой нежностью, взялась печаль. Лишь спустя пару мгновений Яхонтова прижала сына к себе — крепко, почти что отчаянно, словно боясь потерять и его тоже, и только тогда закрыла глаза, позволяя первой горячей слезе скатиться по щеке.       Алёна смотрела на Катю издалека и чувствовала, как внутри поднимается странное и тяжелое чувство, в котором смешиваются боль, усталость и какое-то понимание того, что их обеих сейчас связывает один и тот же человек, чьё бездыханное тело находится недалеко от них. И одна и та же пустота, которая останется после него. У Пчёлкиной, на самом деле, не было желания подходить к ней и обмениваться соболезнованиями. Особенно после того, как Алёна не сдержала своё обещание, данное Яхонтовой много лет назад, а именно — не уводить у неё Витю. Хоть теперь делить им между собой было нечего, она всё равно считала, что тем для обсуждения у них нет.       Среди работников кладбища происходил негромкий разговор, обрывки которого донеслись до её слуха: на прощание у них осталось всего лишь пять минут.       Дождавшись, пока Алла Александровна и Павел Викторович простятся с сыном, Алёна, высвободив свою руку из Мишкиной ладони, сделала шаг вперёд, оказываясь около гроба. Лицо Вити было спокойным, почти что безмятежным и от этого становилось в очередной раз слишком больно — именно таким она помнила его в те редкие вечера, когда им удавалось провести время наедине, без его работы и прочих дел. Тогда, когда муж ей улыбался, шепча о том, как сильно любит её и Веру, Алёна и подумать не могла, что однажды больше никогда не сможет вновь прочувствовать эти эмоции.       Ей так хотелось встряхнуть Витю за плечи, сказать, чтобы он проснулся и не смел больше так пугать её, но она знала, что это бесполезно. Никогда больше он не распахнёт свои голубые глаза, не возьмёт за руку и не назовёт ласково по имени.       Девушка несмело дотронулась до его холодной щеки, ловя напоследок каждую черту его лица — линию скул, губы, нос — так отчаянно, будто бы боялась, что, как только закроет глаза, его образ навсегда улетучится из памяти. На поверхность фарфоровой кожи упала её слеза, скатываясь вниз по щеке — создавалось впечатление, словно Витя сейчас плачет вместе с ней.       — Прости меня… — едва слышно прошептала Алёна — так, чтобы услышать это мог только Пчёлкин. Она и сама не знала, за что просит прощения — возможно, за то, что не смогла его уберечь в ту ночь, или просто за то, что им придётся теперь разлучиться раз и навсегда. — Я всегда любила только тебя одного и буду любить до конца жизни. И Верочка тоже любит тебя, я ей обязательно расскажу, каким чудесным человеком был её отец. Я никогда тебя не забуду…       Губы её прикоснулись к его лбу, запечатлев на нём тёплый прощальный поцелуй. Заснув руку в карман пальто, Алёна достала оттуда небольшой мешочек золотистого цвета, прошитый блестящими нитками; развязав узелок, Пчёлкина сжала в ладони небольшую брошь в форме цветка, усыпанную мелкими камушками. Эта незамысловатая вещица однажды стала неким символом их любви, поэтому, будет честно, если она останется с человеком, которого Алёна любила больше жизни.       Вложив брошку ему под руки, что были сложены у него на груди, девушка оставила на их поверхности ещё один поцелуй, опаляя кожу горчим дыханием.       Говоров сзади потянул её на себя, заключая в своих крепких объятиях, позволяя Алёне, наконец-то, выплеснуть все эмоции наружу: она заливала ворот его чёрного пальто своими горькими слезами, которые все эти дни были словно застывшими где-то внутри неё, а сейчас хлынули с такой силой, как будто вместе с ними из неё вырывалась вся та боль, которую она держала в себе.       Небо оставалось таким же холодным и молчаливым, как и всё вокруг, а внизу, среди свежевырытой земли, медленно исчезал человек, вместе с которым уходила вся её прежняя жизнь. И только маленькая золотистая брошь, спрятанная у него в руках, тихо поблёскивала в тусклом свете зимнего дня — как последний, немой символ любви, которая не смогла спасти его от смерти, но всё равно осталась с ним навсегда.

***

      Сентябрь, 2000 год       Жизнь Алёны вот уже как больше полугода стояла на паузе, сменив цветную картинку на чёрно-белую: природа больше не была такой красочной, смех дочки не был звонким, а собственное существование превратилась в тягость.       Пчёлкина иногда ловила себя на том, что неотрывно смотрит в окно несколько минут подряд, будто бы совершенно не отдавая отчёт тому, что происходит за стеклом — люди куда-то спешат, машины медленно ползут по осеннему Харькову, ветер гоняет по двору жёлтые листья, а она находится по другую сторону этой Вселенной, в которой всё продолжает жить так, словно ничего и не произошло.       Каждое утро начиналось одинаково тяжело: Алёна открывала глаза, на секунду забывая о происходящем, и в это короткое мгновение ей казалось, что где-то с кухни вот-вот послышится до боли знакомый и любимый голос, но единственное, что она слышала на самом деле — это тихие отголоски разговоров Миши и Леры, изредка — Глеба, если тот просыпался раньше своего времени. И всё это возвращало её в суровую реальность — ту, в которой Вити больше не было. Иногда Пчёлкина ловила себя на том, что слышит его тембр где-то в толпе прохожих на улице, но, оглядываясь, понимает, что это — очередной плод её разыгравшейся фантазии; сердце после этого в очередной раз болезненно сжималось, а потом — медленно отпускало, оставляя после себя очередную пустоту.       Алёна почти перестала различать дни недели — понедельник, среда или воскресенье, — всё смешалось в одну серую массу, где единственным напоминанием о том, что жизнь всё же движется вперёд, была Вера, которая росла, училась новым словам и действиям.       Тихими вечерами, когда она вновь закрывалась в комнате, отказываясь от очередного предложения брата или его жены поужинать вместе с ними, Пчёлкина всё чаще ловила себя на мысли, что жизнь без Вити больше не кажется жизнью — лишь долгим глупым существованием, которое ей приходится продолжать только для ради того, что рядом с ней по-прежнему находится их общая дочка, не понимающая, почему папа, о котором малышка ранее ей постоянно напоминала, так и не вернулся к ним. Хотя, Алёна была уверена, что Вера, в силу своего, ещё достаточно маленького возраста, отца не может помнить.       Со временем, она заметила одну ужасную вещь — ту, о которой раньше, ещё будучи беременной, боялась даже подумать: Алёна стала отдаляться от дочери, словно между ними медленно, но верно, выстраивалась стена, становясь с каждым днём всё выше. Раньше, ещё когда у них была полноценная семья, Пчёлкина могла часами сидеть рядом с Верой на мягком ковре, помогая ей строить замки из мягких кубиков или просто, занимаясь своими делами, наблюдать, как дочь играет в игрушки. Отныне же Алёна наоборот отсаживалась на диван — в самый дальний угол, будто бы прячась от родного ребёнка, который уже не казался частью её жизни, разрушающейся с каждым днём все сильнее и сильнее.       Верочка, которой недавно исполнилось два года, ещё не могла понимать, что именно изменилось вокруг, но детское сердце всё равно улавливало это холодную пустоту, возникшую между ними с самым близким человеком — девочка всё реже тянула к маме свои маленькие ладошки, просясь таким образом в материнские объятия; всё реже доставала свои игрушки в присутствии Алёны, которыми её задарил дядя Миша, предпочитая проводить время в компании двоюродного старшего брата — всё лучше смотреть мультики или играть в прятки, нежели находиться в тишине и угнетении; лишь изредка могла задержаться около дивана, на котором неподвижно сидела женская фигура, глядя постоянно в одну точку, будто надеясь, что мама наконец-то обратит на неё свое внимание.       Иногда Пчёлкина замечала на себе внимательный, почти что взрослый взгляд дочери и в такие моменты ей становилось особенно не по себе и невыносимо больно, потому что в этих голубых глазах она видела отражение тех, которые больше никогда на неё не посмотрят. Это сходство Веры с отцом резало её сердце так же остро, как если бы кто-то снова и снова напоминал ей о том, кого вернуть уже не представляется возможным.       Бывало, что Верочка тихонько решалась и, подбираясь к ней, забиралась на колени и прижималась тёплой щёчкой к женскому плечу, словно пытаясь отыскать то тепло, которое Алёна дарила ей раньше. Но Пчёлкина всё чаще сидела неподвижно, едва приобнимая дочку в ответ, потому что внутри неё не осталось сил чтобы любить кого-то в ответ — так, как она умела делать это раньше. И каждый раз, когда Вера, так и не дождавшись ответной реакции, тихо сползала и убегала в другую комнату, где не было так мрачно и холодно, Алёна чувствовала, как где-то внутри поднимется чувство вины, но даже оно было не в силах заставить её переосмыслить свои действия.       Вместе с Витей из её жизни исчезла та часть души, которая умела по-настоящему жить.       Говоров не мог спокойно наблюдать, как сестра заживо себя хоронит. Миша пытался всячески её приободрить, как-то развеселить и, в целом, помочь ей отвлечься, но Алёна всё больше напоминала ему живую мумию, нежели здорового человека. Чего уж там, мужчина уже и не вспомнит тот день, когда она последний раз улыбалась или хотя бы приподнимала уголки губ.       Лера со своей стороны тоже пыталась сделать хоть что-то, но натыкалась лишь на безразличие от золовки, поэтому, Говоровой ничего не оставалось, кроме как удариться в заботу о Верочке — это, пожалуй, было куда полезнее и важнее любых слов, тем более что малышка к ней всегда тянулась и, что было для блондинки самым неожиданным, однажды даже тихонько назвала её «мама». Это короткое слово прозвучало так неожиданно и тихо, что Лера на мгновение даже не была уверена, что действительно его услышала, и лишь когда Вера, стоя рядом с ней, снова потянула к ней ручки и повторила своё неуверенное слово, сердце Говоровой болезненно сжалось, потому что в этот момент она отчётливо поняла: ребёнок просто ищет того, кто сможет дать ей хоть немного тепла. Лера тогда осторожно подняла девочку на руки, прижала к себе и долго стояла посреди комнаты, тихо покачивая её, словно боялась лишним движением разрушить это доверие, появившееся между ними так естественно и одновременно так неправильно, ведь где-то совсем рядом, в соседней комнате, сидела настоящая мама этой малышки, которая в одночасье лишилась сразу двоих родителей.       Миша, наблюдавший эту сцену со стороны, почувствовал, как внутри медленно нарастает тяжёлое, глухое чувство тревоги, потому что теперь ему становилось всё очевиднее: его сестра не просто переживает горе, она словно постепенно исчезает из этого мира, оставляя после себя лишь тень той задорной девчонки, которую он знал раньше. И самым страшным для него было даже не то, что Алёна перестала смеяться или разговаривать, а то, что маленькая Вера, ещё даже толком не научившаяся говорить, уже начинала искать материнское тепло в других руках, будто детским сердцем чувствовала — та, кого она должна называть мамой, медленно уходит куда-то очень далеко, туда, где её уже невозможно достать ни словами, ни заботой.       Дина в стороне тоже, естественно, не оставалась, однако, и её попытки как-то сгладить углы были тщетными. Алёна никого не хотела видеть, желая оставаться наедине с собой, и все фразы от близких людей о том, что у неё ещё есть дочка и Пчёлкина должна бороться хотя бы ради неё, были не более, чем пустым звуком.       Дина сначала терпеливо пыталась разговаривать с ней, подолгу сидела рядом на кухне, наливая чай, который остывал быстрее, чем Алёна делала хотя бы один глоток, и осторожно подбирала слова, надеясь достучаться до той самой девушки, которая когда-то могла смеяться до слёз и спорить с ней по любому поводу. Но чем больше времени проходило, тем отчётливее становилось понятно: её слова проваливались в какую-то бездонную пустоту, не вызывая у Пчёлкиной ни раздражения, ни слёз, ни даже слабого отклика — только ту самую усталую, безразличную тишину, которая теперь сопровождала Алёну почти постоянно.       Иногда Масленникова всё же не выдерживала и говорила чуть жёстче, напоминая ей о Вере, о том, что маленькая девочка растёт рядом и каждый день ждёт от матери хоть каплю внимания, но даже тогда Алёна лишь медленно поднимала глаза, смотрела на неё несколько секунд так, словно пытаясь понять смысл услышанного, и снова отворачивалась. И в такие моменты Дине становилось по-настоящему страшно, потому что она всё яснее осознавала: горе не просто сломало Алёну — оно будто выжгло из неё всё живое, оставив после себя только оболочку человека, который продолжает дышать, ходить по квартире и иногда машинально отвечать на вопросы, но внутри которого уже давно царит тишина.       И, уходя каждый раз из этой квартиры, где теперь почти всегда было тихо и полутемно, Дина ловила себя на тяжёлой мысли, что, если всё будет продолжаться так и дальше, то однажды Алёна просто окончательно растворится в этой своей бесконечной боли, даже не заметив, как рядом с ней растёт маленькая девочка, которой всё ещё нужна мама.

***

      Октябрь, 2000 год       Миша старался сестру одну не оставлять ни при каких обстоятельствах, но в один из октябрьских дней всё же пришлось это сделать. Говоров был уверен, что кто-то свыше над ним точно издевается, подкидывая один за другим неприятности: мало того, что он был погружён в работу буквально с утра до вечера, стараясь хоть как-то мало-мальски совмещать это со своей семьёй, так ещё и Глеб умудрился где-то схлопотать себе восполнение лёгких, загремев в больницу; Лере, естественно, пришлось оставить всё и лечь вместе с сыном — родной матери по-прежнему было на него плевать, прошедшие годы Ульяну не меняли вовсе.       Говоров не видел другого выхода из ситуации, кроме как взять Алёну и Веру с собой. Сестре будет полезно хоть немного развеяться и покинуть, наконец-то, пределы квартиры, да и племяннице не помешает смена обстановки. Но Пчёлкина, что не было удивительным, от помощи отказалась, аргументируя, что уже далеко не маленькая девочка и сможет справиться с домашними делами самостоятельно.       Миша не знал, что тогда заставило его поверить и все же уехать. Возможно, обещание, что Дина будет наведываться к ним каждый день и, при необходимости, оставаться с ночевкой? Или взгляд Алёны, наполненный уверенностью и непоколебимостью? Говоров отметил, что за последние несколько дней его сестра изменилась: стала чаще выходить из комнаты, сидеть с ними за обеденным столом, разговаривать на отрешенные темы, проводить с дочкой больше времени и, что немаловажно — улыбаться. Миша про себя осторожно вздыхал — значит, начало постепенно попускать…       Закрыв за братом дверь, Алёна прислонилась лбом к её поверхности, ощущая, как в груди гулко бьётся сердце. Щелчок замка как будто бы прозвучал слишком громко, привлекая тем самым внимание Верочки, которая выбежала из комнаты, дабы проститься с дядей. Пчёлкина перевела на неё свой взгляд, натягивая легкую улыбку.       Оставив на макушке дочери лёгкий поцелуй, Алёна прошла с ней в комнату, чтобы продолжить и дальше строить домики из кубиков для всего домашнего зоопарка, состоящего из мягких игрушек. Во время процесса девушка то и дело всматривалась в черты лица своего ребёнка, стараясь запечатлеть их в памяти как можно на дольше. Вера, когда чуть подрастет, вряд ли вспомнит этот момент, а вот для самой Алёны, наоборот, это станет последним их совместным воспоминанием.       Спустя час, когда пришло время ложиться спать, Пчёлкина прочитала дочке сказку и, когда малышка заснула, Алёна неотрывно смотрела на неё несколько минут, легонько проводя кончиками пальцев по её личику. Мягко улыбнувшись, на пару мгновений она погрузилась в воспоминания о том, как они с Витей были счастливы, узнав о беременности; как он тогда впервые взял её на руки и как придумал дочке имя, говоря, что в этом мире невозможно жить без Веры…       Алёна, после смерти мужа, всё пыталась отыскать ту самую Веру на лучшее, гарантию, что каждый новый день будет лучше предыдущего, но, увы, так и не смогла. Без Вити она не видела смысла существовать и даже дочка не могла ей помочь двигаться дальше. Её полностью сожрала скорбь по любимому человеку, выплёвывая останки её костей.       — Прости меня, доченька, — прошептала Пчёлкина, убирая со лба прядку светлых волосиков, что выбились у Веры из хвостика, заплетенного раннее. — Прости, что бросаю тебя, но я не могу так больше жить. Надеюсь, что ты однажды сможешь меня понять…       Оставив ещё один поцелуй на мягкой щёчке, Алёна вышла из комнаты, прикрывая за собой дверь.       Свет в ванной комнате больно резанул по глазам, заставляя чуть прищуриться. Пчёлкина переоделась в чистую одежду — белые штаны и кофту такого же цвета с коротким рукавом, нанесла на щёки немного румян, а на губы — блеск; длинные волосы спадали на плечи легкими волнами. Алёна медленно провела ладонью по лицу, словно пытаясь прогнать накатывающую усталость, но вместо этого лишь глубже погрузилась в то тяжёлое состояние, которое уже давно стало для неё привычным — состояние, в котором каждая мысль неизбежно возвращалась к одному и тому же человеку.       К Вите.       Остались считанные мгновения, до того, как они снова встретятся и теперь точно будут вместе навсегда.       Вода была комнатной температуры, но Алёне было холодно. Возможно, из-за кафельной плитки, за которую она держалась пальцами, опускаясь на дно ванны. Или из-за тоненького бритвенного лезвия, которое холодило кожу. Прижав острую сторону к запястью, она даже не поморщилась от боли, которая на мгновение сковала тело — напротив, ощутила облегчение, что скоро весь этот ужас прекратится.       Тонкая струйка крови сбежала вниз по руке, смешиваясь с прозрачной водой. Мгновение — и новый порез появляется на другой руке, вызывая странные ощущения. Ей это… нравилось? Нравилось осознавать, что совсем скоро она снова откажется рядом с Витей и больше ни что в этом мире не сможет их разлучить.       Вогнав лезвие сильнее предыдущего, Алёна поморщилась и, прикрыв глаза, приподняла уголки губ, ощущая, что она больше не может контролировать собственное тело — из него начинает медленно уходить жизнь.       Её существование ещё с самого рождения нельзя было назвать удачным — смерть родной матери, жизнь с ненавистной мачехой под одной крышей, брак с Кириллом, потеря отца — и так можно было перечислять до бесконечности…       Так какой же смысл ей продолжать тут оставаться, если Судьба в очередной раз решила испытать её на прочность? Алёна уже, просто-напросто, устала с ней бороться — эта сука в очередной раз одержала над ней победу.

***

      Миша резко выскочил из своего купе, наплевав на крики проводницы ему в спину, что поезд вот-вот тронется с платформы и обратно его уже не пустят; минуя толпу зевак на платформе, Говоров, наплевав на вещи, оставленные в поезде, нёсся со всех ног в сторону центрального выхода, где толпились таксисты, ожидающие прибытия клиентов. Мужчина только сейчас понял, какую же ошибку допустил, оставив Алёну одну — как бы сестра не улыбалась ему в лицо, он был уверен, что это лишь маска, за которой она умела скрыла свои истинные намерения. А Миша, как самый настоящий идиот, повёлся на это!       Ему сильно повезло попасть на расторопного водителя, знающего, как объехать все возникающие пробки, за что тот был награжден хорошими чаевыми — будто бы всё сопутствовало тому, что он должен оказаться дома как можно скорее.       С момента как он покинул пределы жилища, прошло около трёх часов, а Говоров, поднимаясь по ступенькам, уже ощущал какую-то неведомую тяжесть в груди с нарастающем предчувствием беды, от которого невозможно было избавиться. Миша перескакивал через ступени почти бегом, чувствуя, как сердце начинает колотиться всё быстрее с каждым этажом, и в голове упорно крутилась одна и та же мысль: лишь бы он ошибался.       Тихо открывая дверь квартиры своим ключом, ощущая себя каким-то вором, Миша наткнулся на темноту и тишину — так, словно тут и вовсе было пусто. Оглядываясь по сторонам, как будто бы опасаясь, что на него из-за угла может выпрыгнуть хищник, он прислушался: звенящая тишина давила на голову, казалось, что даже настенные часы остановились. Пройдя по коридору, Говоров наткнулся на спящую Веру в своей кроватке с игрушкой в обнимку; включив небольшой ночник и заглянув в соседние комнаты, Алёну ему обнаружить не удалось. Может, решила выйти на улицу? Хотя, что ей там делать одной в такую позднюю пору?       Карие глаза зацепились за едва заметную полоску света, привлекающую внимание со стороны ванной комнаты. Подойдя к двери, Миша стал прислушиваться, понимая, что никаких звуков по ту сторону нет, за исключением капель, которые выдают себя, сталкиваясь с поверхностью воды.       Глубоко вздохнув, он тихонько постучал костяшками пальцев по дереву, надеясь услышать ответ.       — Алёна? Ты там?       Ничего. Абсолютная тишина.       Какое-то по счету чутье подсказывало Говорову, что сестра точно находится за закрытой дверью, просто не хочет, по какой-то причине, ему отвечать.       — Алён, открой, пожалуйста.       Она над ним издевается, что ли?       — Не заставляй меня дверь ломать и имущество портить. Хорош пугать уже.       Миша постоял так ещё минуты две, пока не понял, что никакого эффекта это не даст. Навалившись со всей силы на дверь, замок наконец-то поддался, впуская его внутрь — и Говоров потерял дар речи от того, что увидел перед собой.       — Алён… — опустившись перед ней на корточки, он взял её холодную руку в свою. — Ты чего наделала, Алёнка?       Вода, в которой она лежала, окрасилась в бордовый цвет, одежда полостью промокла, как и кончики волос; губы и веки приобрели синюшный оттенок, на шее, почему-то, было заметно проступившие вены. На запястьях виднелись капли крови, а в другой руке Миша заметил своё острое бритвенное лезвие, которое он даже не подумал куда-то спрятать.       Говоров пытался нащупать пульс, но его, как назло не было, как и не было хотя бы малейшего намека на дыхание.       — Ты слышишь меня? Открой глаза, я прошу тебя! — Миша тряс её за плечи, надеясь, что сестра всё же очнётся. Карие глаза застелила пелена слёз, скатываясь вниз по щекам.       Он опоздал.       Опоздал и не смог ей ничем помочь, когда она так сильно в этом нуждалась. Просто стоял в стороне, когда надо было хватать её за руку и обращаться к специалистам, которые бы помогли вытащить Алёну из этого.       Но Миша был, по видимости, чересчур самоуверен, раз решил, что смерть Вити сможет так бесследно пройти мимо них. Единственное, что оставалось ему теперь — это прижать неживое тело сестры к себе и горько разрыдаться.

***

      В этот день ярко светило солнце и Миша вдруг понял, что перестал любить то чувство, когда лучи согревают землю и падают на лицо, хотя в детстве и юности он только и ждал наступления той поры, когда на улице покажутся хотя бы малейшие намёки на тёплую погоду. Теперь же это желтое свечение казалось ему почти что издевательским — чересчур ярким и живым для дня, в котором земля снова приняла близкого для него человека.       Когда на него подул лёгкий ветерок, Говоров сумел уловить аромат духов Дины, что стояла рядом с ним и которую Дима придерживал за локоть, чтобы та просто не рухнула в обморок — девушка уже и не знала, откуда в ней берутся эти чёртовы слезы, что сейчас они вновь застелили карие глаза, размывая картинку происходящего. Все эти дни Масленникова думала о жизни, вспоминала яркие моменты их с Пчёлкиной дружбы и ненавидела себя — в первую очередь за то, что не смогла её спасти. И от этого на душе становилась ещё в сто раз хуже.       Говоров почти не слышал слов священника — всё казалось ему каким-то страшным сном, от которого он всё никак не может проснуться и где выполнять действия приходится, скорее, по инерции. Организовывать похороны родного человека всегда тяжело и Миша не знал, как справился бы сам, если бы не Игнатов, который взял на себя львиную долю забот. Коля, как и все сегодня, выглядел отрешённым — его и самого словно хоронили заживо; он, как и Дина, корил себя, что ему приходится стоять и смотреть, как девушка, заслужившая лучшего в этой жизни, сейчас лежит перед ними, словно самая настоящая мумия.       Перед Мишей стоял гроб и в нём лежала его младшая сестра — та, которую он ещё в далёком беззаботном детстве окрестил занозой в одном месте, лицо её было удивительно спокойным — таким Миша видел его уже очень давно, ведь в последнее время Алёна была погружена в печаль, что несомненно отражалось и на внешнем виде.       Разве мог Говоров, будучи школьником, бесконечно спорящим с сестрой по всяким мелочам, подумать о том, что в жизнь Алёнки однажды ворвётся очень сильная боль, которая и приведет её сюда в конечном итоге?       Солнце продолжало светить так же ярко, как и несколько минут назад, ветер осторожно шевелил жёлтые листья на деревьях, а где-то там — вдалеке, слышались голоса людей, живущих своей обыкновенной жизнью. И от этого видимого контраста Мише становилось в сто раз больнее, потому что мир вокруг, оказывается, не остановился.       Говоров никогда не считал себя трусом, но, прежде чем проститься со своей сестрой навсегда, не мог сделать даже шаг, пропуская перед собой Дину и Колю, потому что малейшее движение вперёд казалось ему настоящим прыжком в пропасть.       — Спи спокойно, Алёнка, — тихо прошептал Миша через несколько мгновений, оставив на её лбу прощальный поцелуй. — Я клянусь тебе, что у Веры всё будет хорошо. Мы никогда её не бросим.       Он вздрогнул, когда первый ком земли упал на крышку гроба и прикрыл глаза, чтобы не видеть этого.       Октябрьское солнце продолжало освещать лучами этот день, словно он ничем не отличался от любого другого: люди и дальше будут жить свою жизнь, строить планы на будущее, а где-то под этой землёй навсегда останется частичка его души — та самая, которую вернуть уже невозможно.

***

      Алёна с улыбкой выпорхнула на улицу, практически сразу оказываясь в руках Пчёлкина — тот, увидев её, тоже растянул уста в улыбке, тут же примыкая к ней в поцелуе.       — Как дела, студентка? — поинтересовался он, надевая ей на голову свою кепку, тоже козырьком назад.       — Я пока ещё не студентка, забыл, что ли?       — Забудешь с тобой, как же, вся в учебниках своих, не вытянешь на улицу никак, — посетовал парень, ему действительно хотелось с ней проводить больше времени, но у Алёны — вернее, у учёбы, были свои планы.       — Ну ты же не обижаешься на меня, да? — хитро взглянув не него, проговорила Говорова. — Тем более, что сейчас я тут, с тобой.       — Надеюсь, папа твой не будет против, если я украду тебя до позднего вечера? А то, в противном случае, мне придётся ему отчитываться за такую ценную пропажу…       — Не будет, я уверена, — снова оставив мимолётный поцелуй на его губах, Алёна, схватив его за руку, побежала вниз по подъездным ступенькам. — Тогда, раз уж мы идём гулять, то я требую, чтобы ты отвёл меня в парк и накормил мороженым! Иначе точно заставлю перед папой на ковёр становиться…       Витя рассмеялся, следуя за ней. Что им зацикливаться на каком-то обычном летнем вечере, если у них впереди ещё вся жизнь, наполненная только счастьем?

Позови меня с собой Я приду сквозь злые ночи Я отправлюсь за тобой Что бы путь мне не пророчил Я приду туда, где ты Нарисуешь в небе солнце Где разбитые мечты Обретают снова силу высоты

КОНЕЦ.