Глава 3. Ведьма.

В Имперском Таро карта «Ведьма (Колдун)» означает опасности свободы, необузданные амбиции, запретное знание.

Пробуждение было резким, тело судорожно дёрнулось, а глаза открылись сами собой. Остатки сна ещё цеплялись за сознание Кая, мешаясь с болезненной реальностью. Жуткие видения рабочих с уродливыми чешуйчатыми головами и чёрная тощая фигура накладывались друг на друга, подпитываемые въевшимся рыбным запахом и темнотой закутка под лестницей. Затхлый воздух, застоявшийся и стылый, царапал горло. Кай привычно повернул голову, ища глазами триптих, потом, осознав, наконец, где он, скатился со скамьи и встал на колени. Мышцы всё ещё ныли, но утренняя молитва помогла прояснить разум. Ниро просил Всемогущего Императора о даровании пути впервые за многие дни, если не годы. Вместе с тем, как уходил туман из головы, возвращалось робкое, тёплое осознание того, что он нашёл зацепку. Каю пришлось сосредоточиться на молитве. Его мозг уже лихорадочно искал связи, пытался нащупать пути дальнейшего расследования, прокручивал снова и снова те крохи, что были ему известны о Чёрном и об убийстве Дона. Закончив с утренним ритуалом, Липпе поднялся на ноги и побрёл в зал. Постепенно шаги его стали увереннее и быстрее. Кровь разошлась по венам, покалывание и боль прекратились, только спина ещё ныла. В зале было пусто, столики поблёскивали антисептиком, с пола смели всю чешую и косточки, ни один звук, кроме шагов Ниро, не нарушал тишины. Даже на кухне повар ещё не начал возить с кастрюлями и сковородками. Вчерашние гроссбухи лежали на дальнем столике, готовые к тому, чтобы их переписали. Кай осторожно раскрыл один из самых старых томов, почти рассыпающийся в руках, покрытый плесенью и дурно пахнущими пятнами. Несколько листов в самом конце были пустыми и едва держались в переплёте, вырвать их не составило труда. Ниро взялся за уголок последнего листа и, осторожно покачивая, вытащил его из книги. Теперь у него было то, с чем можно работать. На верхнем левом углу Липпе написал «Чёрный», на правом – «Дон». Для записи он использовал шифр, который применяли контрабандисты и некоторые торговцы на «Вознесении». Его Ниро выучил в первые же месяцы работы на станции по настоянию куратора. Мозг привычно заменял символы, Каю в своё время приходилось читать целые контракты, составленные с помощью этого кода, со списком форс-мажоров и мелким шрифтом. А в предпоследнем расследовании, как раз связанном с контрабандой, таких контрактов была целая куча. Даже спустя несколько лет Ниро прекрасно помнил все особенности тайнописи торговой братии. С левой стороны Липпе выписал всё, что узнал про убитого Дона. Подчеркнул то, что показалось ему странным или важным – характер убийства, описание места, где нашли труп и его состояние. Даже истерика, в которую впала любовница Дона, могла иметь значение для расследования. Или просто быть обычным проявлением человеческой реакции на кровавое месиво на месте влиятельного и сильного покровителя. С правой стороны листа Ниро выписал то, что знал о Чёрном – почти ничего, если честно. Тот был той самой местной реалией, о которой все знали, но никто не рассказывал. Кай почесал кончик носа пером. Перевернув лист, он начал рисовать блок-схему возможных действий. Структуризация и планирование всегда помогали Липпе сосредоточиться и уловить детали, когда времени на обдумывание хватало, но не было ни малейшего понимания того, что делать дальше. Сперва надо осмотреть место преступления – с этого всегда начинались полевые следственные мероприятия. Кай написал на листе «осмотр места убийства» и зачеркнул. Его туда никто не пустит, да и все улики давно затоптаны и смыты. Под зачёркнутой строкой Ниро нарисовал прямоугольник и написал «о-сознание». Справа добавил ещё три блока: «остатки варп-манифестации», «конкретизация» и «расстояние». От последнего провёл линию и добавил блоки: «чем ближе, тем лучше», от него «время», «медитация» и «место». Ниро украдкой разложил на коленях взятый с собой газетный лист и ещё раз перечитал статью. Потом ещё раз. В ней не было указано, где находился особняк убитого Дона. В официальной статье, насколько Кай мог вспомнить – тоже. Ему ещё никогда не приходилось, зная об убийстве, искать место его свершения. Обычно бывало наоборот – его вызывали к трупу. Так было в другой жизни. Ниро поставил большой знак вопроса и начал чертить другую часть блок-схемы. Он выписывал и зачёркивал все варианты, которые могли привести к такой смерти, но при этом не были связаны с тварями варпа. Вскоре Ниро понял, что усилия его совершенно напрасны. Гадать можно было до бесконечности, но все ответы лежали там, рядом с домом убитого Дона. Было только два способа выяснить, где он жил. Кай вывел посередине листка «спросить у людей» и «походить, послушать». Он имел в виду своё чутьё, место подобного убийства не могло не иметь ощутимого издали диссонанса. Дон умер страшной смертью и, скорее всего, от рук демона, так что след должен был остаться заметный. Ниро замер над листом бумаги. Первый вариант был быстрее, объяснить интерес тоже не сложно. Наверное. Кончик пера подрагивал над записями. Второй – долгий, утомительный и опасный. Кай оказался в незнакомом городе, живущем по своим правилам, в городе, в котором охотится демон. И здесь он был чужаком. Если Липпе раскроет свой разум, то не только сможет найти то, что ему нужно. Кто-то сможет найти его самого. Спросить нетрудно, всего несколько слов. Ниро прикусил губу, до боли сжал левую ладонь. Обломки костей скрипнули, руку пронзила острая боль до самого плеча. Перо решительно перечеркнуло «спросить у людей». Кай медленно выдохнул и закрыл глаза. Под веками вращались цветные круги, вспыхивали ослепите льно-белые пятна. Всего пара секунд – дольше отдыхать он себе не позволил. На оставшейся свободной части листа Ниро начал выписывать условные обозначения некоторые демонов, тех, кто мог убить именно так, тех, кого он вообще знал. После каждого значка Липпе останавливался и прислушивался к интуиции, но она молчала, не желая облегчать работу. – Уже трудишься? Как желтогонка на нересте – раньше всех, – к столику подошла Марта с подносом в руках. – Я всё ждала, когда подойдёшь за похлёбкой, а ты всё никак. Но я тебе не девка, бегать, учти. Ниро вздрогнул и поднял голову от записей. Он так увлёкся, что не заметил, как Марта спустилась со второго этажа и даже – как подошла к нему. Быстро заштриховав столбик с закорючками, обозначавшими Нерождённых, Кай отодвинул в сторону гроссбухи, освобождая место для миски с похлёбкой и гренок, сегодня ещё была тарелка с незнакомым жареным овощем. – Это дори, ты его уже ел, – усмехнулась Марта, когда Липпе с недоверием покосился на новое блюдо. – А что у тебя тут? Марта наклонила голову, чтобы лучше рассмотреть записи. Ничего не разобрав в тайнописи торговцев, она покачала головой и отошла. Вскоре подтянулись первые посетители. Кай размешал ложкой похлёбку и мысленно перечислил ингредиенты, они не менялись. Повторяя про себя состав гренок, он следил за входившими в дверь рабочими. Спросить можно было у Марты, но она видела его записи. Подходить после такого означало нарваться на лишние вопросы. Ниро начал есть, после каждой ложки поднимая голову. Тощий рабочий с бегающим взглядом. Толстый бригадир с уже мокрыми от пота подмышками. Зевающая девица, худая, с синяками на предплечьях. Группа рабочих с одинаковыми нашивками. Опять та парочка – вечно жалующаяся женщина и вечно с ней соглашающийся мужчина. Большинство Кай видел ещё вчера. Подойти к любому, спросить. – Опять этот пустотник тут торчит, – даже не понять, кто это сказал. Голос хрипловатый, словно простуженный – почти у всех здесь такой. Даже мысль о том, чтобы подойти к кому-то из местных, заставляла мышцы ныть от напряжения. Ниро переводил взгляд с одного посетителя на другого и понимал, что не сможет заговорить ни с кем, тем более – спросить о том, что его, как пришлого, вообще не касается. Да и не ответят ему. Рука сама взялась за перо и жирно обвела «походить, послушать». Жетоны в кармане одобрительно шевельнулись, кольнув холодом через слои ткани. Кай медленно выдохнул, расслабляясь как перед медитацией, и быстро прикончил остатки нехитрого завтрака. Даже не встал, чтобы отнести миски на стойку к Марте, сразу принялся за работу. Ниро трудился, не поднимая головы, заполняя страницу за страницей. Грязная посуда куда-то исчезла – он не заметил, когда именно. – Что-то ты спешишь, неужто вчера себе рыбоньку присмотреть успел? – рассмеялась Марта, проходя мимо. Барт сегодня так и не появился. – Спешишь на свидание? – Нет, – Кай едва не поставил кляксу. Он ошалело уставился на Марту. Жетоны в кармане стремительно выстывали, отзываясь на его волнение. Ниро пришлось успокоиться усилием воли и закрыться. – Я хочу осмотреться. Посмотреть город. Если успею сделать до обеда… – То потом можешь гулять, сколько влезет, – усмехнулась женщина. – Я скажу Барту, что ты не сбежал и к ужину вернёшься. Только смотреть тут особо нечего: площадь да рынок. Только наверх особо не суйся. Там дома поприличнее будут, прибьют только за то, что пустотник. Знаешь же, вашего брата недолюбливают. А там охрана есть, крутые ребята, не то, что наша Стража. Этим лишь бы брюхо набивать да девок тискать. – Понятно, – Кай с трудом удержал рвущееся «девок тискать», только на щеках проступили розовые пятная стыда. Он думал, что избавился от привычки повторять за собеседником. – Ой, да не бойся так. Не тронут, если не лезть. Ну, наши-то. У Барта тут все кормятся, а слухи расползлись, как прикорм, – Марта ободряюще улыбнулась. – Наверху, конечно, красивей, но на то он и верх. Ладно, к ужину не опаздывай! Ниро кивнул, надеясь, что этого жеста будет достаточно для выражения благодарности. Через несколько часов у него уже болели глаза и плечи. Страницы в старом гроссбухе оказались залиты чем-то липким, так что листы приходилось осторожно расклеивать, а записи – с трудом разбирать: часть из них выцвела, а часть растеклась. Кай не поднимал головы, никак не реагируя на оскорбления, которые иногда долетали до его угла. Чаще всего они заканчивались громкими жалобами на совсем пустую похлёбку и подгоревшие гренки – Марта не отступала от своих слов. Ближе к обеду Ниро отложил в сторону гроссбух, переписанный уже чуть более чем наполовину. Это и так превысило норму, которую ему выставил Барт. Спина едва разгибалась, под веки точно насыпали песка, а плечи простреливало нешуточной болью. Кай снова медленно выдохнул, как его учили, и расслабил сведённые судорогой мышцы. Стало немного легче. Чуть сложнее оказалось распрямить пальцы. Кай невольно подумал, что карта Таро, обозначавшая текущее положение – «Писарь» – отыграла себя полностью и как-то слишком уж буквально. – Обед! – Марта поставила перед Липпе миску всё с той же похлёбкой, жареную рыбу и пюре из овощей. – Это опять дори, не дёргайся. Загонял меня сегодня! Ну ладно, вижу, что трудишься, как костомойка в брачный период. После обеда чтоб тебя здесь не видела! Иди ноги свои длиннющие разомни. Марта удалилась с гордо поднятой головой. Ниро непонимающе смотрел ей вслед. Он вполне мог и сам подойти к стойке, как раз собирался, когда там людей будет поменьше. Правда, сейчас, в обеденное время меньше их не становилось, но очередь смотрела на него с подозрением и неудовольствием. Им всем пришлось ждать, пока Марта отнесёт ему еду. Под недобрыми и – что ещё непонятнее – одобрительными и заинтересованными взглядами Кай проглотил свой обед, едва успевая перечислять в уме ингредиенты. Это чуть не стоило ему жизни, когда он поперхнулся крупным куском рыбы. Благо, на занятиях у Аллегро глотать приходилось и не такое. Закончив с едой, Ниро поставил тарелки на край стойки и вышел из корчмы, влившись в тонкий ручеёк тех, кто уже успел пообедать и теперь спешил обратно к проходной. Липпе отстал от них у первой же развилки, свернул в грязный, провонявший тухлой рыбой и тиной тупичок между покосившимися домами. Несколько минут он стоял неподвижно, выравнивая дыхание, считая вдохи и выдохи, очищая сознание. Жетоны перевесил на шею, спрятал под одежду, не сбиваясь со счёта. Движения сами собой стали плавными, в такт движениям грудной клетки. Вместе с покоем пришёл холод. Два кусочка металла, две полоски чистого льда подрагивали в такт дыханию. Звук, сначала едва слышный, сплетённый из тонкой, хрупкой мелодии и грубого лязга, нарастал, вплетаясь в биение сердца, в работу лёгких, в звучание того, что не может услышать ухо обычного человека. Жетоны обжигали под одеждой, но Кай не шевелился. Очень скоро к привычной мелодии добавилась другая – переменчивая, нестройная, навязчивая – и изменилась, подстраиваясь под гармонию. Ольгерд говорил, что настраиваться надо уметь быстро, но сейчас Ниро не спешил. Он приглушил резонанс, уменьшил холод. Мелодия едва ощущалась, лишь добавляя фон, не заглушая все прочие звуки. Липпе открыл глаза и пошевелился. Мир смазался на миг, потом снова стал чётким, даже слишком чётким. Тупик изменился, стал более объёмным, многослойным, наполнился прошлым, следами эмоций, грязью. Грязь была здесь повсюду, не только нечистоты и рыбьи потроха, нет. Другая. Не материальная. Гул, что взрезал резонанс, калечил мелодию, выдёргивал рёбра, чтобы заставить лёгкие гудеть, как барабан, пронзил воздух. Стон, похожий на жалобу потерянных душ, был ему ответом. Этот стон был лишь воплощённым в нереальности желанием. Это гудел заводской колокол. Воздух, наполненный этим гулом, горчил отвращением и страхом. Кай судорожно вдохнул его, ощущение мерзости только усилилось. Он не чувствовал порчи, от завода несло самыми отвратительными и низкими эмоциями. Многоликий монстр отравлял людей, землю, город, впитывая всё, до чего мог дотянуться, и исторгая безнадёжное отчаянье, страх, давящую покорность. Ниро с трудом удержал внутри похлёбку и жареную рыбу, прекрасно понимая, что этот гул и это мерзкое ощущение никуда не денутся, пока он находится в состоянии «о-сознания». Отойти от стены стоило немалых усилий, выйти из тупика – почти невозможно. Низкий гул, сплетённый из тысяч ропщущих, стонущих, проклинающих, рыдающих голосов, наполнял воздух, отдавался в костях. Кай сжал левую руку в кулак. Боль отрезвила, позволила сосредоточиться. Гул – это всего лишь фон, неизменная часть бытия жителей города. Боль – острая, белая, скалящаяся из нервов – несла очищение. Ниро вышел из тупика и пошёл вверх по грязной улице. Десятка через полтора шагов к нему подполз нищий слепой калека. Старик открывал беззубый рот в подобии заискивающей улыбки и тянул руки с отрубленными пальцами вверх. Ног у него не было. Кай отшатнулся, от нищего несло гнилью, безумием и рыбой. Жетоны шевельнулись под одеждой, подстраиваясь под тошнотворное звучание старика. Малейшего проявления интереса хватило, чтобы Липпе увидел яркие алые полосы боли на культях, чёрную пелену отчаянья, густо-коричневые плети обиды и ненависть цвета гнилого мяса. Резонанс вспыхнул многоцветьем и зазвучал переплетением безумия и скорби. Несчастный случай, потом ещё один – по вине бригадира, увольнение без компенсации. И ещё – особенно болезненная нота, взвившаяся до рези в глазах. Сын, ещё подросток, погибший там же, на заводе. Его голос теперь кричал в вечном гуле работающих без остановки цехов. Ниро отшатнулся от старика, не в силах больше выносить навязчивую, сводящую с ума мелодию. Перед ним в грязи распластались гниющие заживо тело и душа, если, конечно, это можно было назвать жизнью. – Мешает, – пробормотал под нос Липпе, сжимая до искр в глазах кулаки. Левую ладонь потом распрямить удалось с большим трудом. Хрип старика замолк, как только Ниро свернул за угол дома. Видимо, нищий решил не тратить силы на оборванца, не готового расстаться с медяком хотя бы из брезгливости. Стало немного легче, гул продолжал давить на нервы, но к нему Кай уже начал привыкать. Резонанс – злой, недовольный, резкий, грязно-серый – путал, мешал искать. Слишком много душ истекало эмоциями, слишком много голосов молчало в реальности, чтобы вопить там, где люди их услышать не могли. Кай брёл вперёд, изредка касаясь покрытых жирным налётом стен, чтобы не упасть. Жетоны, ледяные и ломкие, двуязыкие в своём звучании, выплетали основную тему – его тему. Ниро цеплялся за неё, стараясь уловить более чистые колебания. Дон не будет жить рядом с заводом, кроме того, в статье говорилось про большой дом. Концентрируясь на ощущениях и звуках, Липпе не сразу заметил, что улицы стали шире, а воздух – чище. Он поднялся выше, вонь гниющей воды осталась позади. Сквозь гул и треск города проступили другие звуки из почти забытой обычной реальности. – Куда прёшь? – Ниро вздрогнул и поднял голову. Он едва не врезался в дородного мужчину, загородившего животом почти весь тротуар. – Зенки разуй, пустотник! – Прошу пр… – начал было Липпе, но мужчина уже шёл дальше, громко фыркая и отдуваясь. Звучал он болезнью, жадностью и высокомерием. А ещё чем-то грязным, незнакомым и почему-то волнующим, розовым. Ниро с трудом подавил рвотный позыв. Людей вокруг стало больше, каждый вносил своё звучание, усиливая диссонанс. Ещё и мостовая орала алым пятном недавней смерти – мучительной и несправедливой, но совершенно обычной. Липпе с трудом сглотнул вязкую слюну и рефлекторно сжал в кулак левую руку. Нервный спазм привёл к ещё одной порции острой боли, кажется, один из обломков кости опять сместился. Пришлось приглушить резонанс. Это оказалось не так просто, перезвон жетонов утягивал и манил погрузиться глубже. Желание поскорее найти дом Дона, созвучное и навязчивое, подталкивало прислушаться к тем мелодиям, которые вообще не могли звучать. Кай сосредоточился, как его учили, заглушил часть колебаний, оставив только минимум. Только после этого осознал, что погрузился в резонанс слишком глубоко и сам не заметил, когда. Мир сразу поблёк, стал реальнее и тише. Ниро огляделся. Вдоль улицы, по которой он шёл, стояло несколько магазинов, и лишь в одном продавалась не рыба, не инструменты для её обработки и отлова, а посуда и ткани. Прохожие были одеты не в рабочую униформу и выглядели не такими болезненными и отчаявшимися: закрытые озлобленные взгляды вместо пустых глаз сервиторов. Кай решил подняться ещё выше, туда, где между домами проглядывала чахлая сероватая зелень кривых деревьев. Их звучание – горькое, жёсткое, полное невыносимой тяги к жизни – пробивалось сквозь гул завода, пепельное звучание домов и пятнающее – людей. Постепенно улицы стали чище, дома – выше и прочнее, лица – здоровее и самодовольнее. Звуки меняли цвет и фактуру, но пока в них не было ничего, что могло бы привлечь внимание. Какофония пороков, примитивных мыслей, крепкого бетона и полуживых растений не нарушалась фальшивыми нотами порчи. Ниро дошёл до первых деревьев и пошёл вдоль аллеи. Здесь почти не воняло нечистотами и гораздо меньше – рыбой. Даже дневной свет казался ярче, хотя неба всё равно не было видно за плотным пологом чада от фабрик, протянувшихся от побережья до самой Вавиан-Прайм, столицы планеты. Кай остановился, точно натолкнувшись на стену. Он стоял между деревьев – тощий, чёрный, как в мутном сне. Жнец. Что-то металлическое блеснуло на уровне головы вытянутой фигуры. Ниро почувствовал, как по спине стекает капля холодного пота. Он явственно чувствовал колебания резонанса, но никак не мог определить, что их вызвало, даже не мог сказать, кто был источником – чёрный человек или же он сам. В прошлый раз это была простыня. Липпе решительно зашагал вперёд, чувствуя, как леденеют под одеждой жетоны. Если это был действительно человек, а не символ из сна, то надо разобраться с ним сейчас. В резонансе не чувствовалось порченых нот, так что он не мог быть Чёрным. Ниро едва не врезался в прохожего, которого просто не заметил. Тот начал орать, совершенно не стесняясь испуганно шарахнувшейся от него женщины с ребёнком. Кай снова остановился и тихо, с чувством выругался. За Порочного Жнеца на этот раз он принял дерево с чёрной, точно обгорелой корой, опиравшееся на металлическую трубку. Видимо, её поставили, чтобы оно не упало. Звучание дерева едва угадывалось, растение, как и всё здесь, стремилось жить, хотя и стонало от боли, глухой, вязкой и чёрной. Ниро мотнул головой, избавляясь от навязчивого звучания дерева. Левая рука начала ныть в такт мелодии умирающего растения, нервы вибрировали чужой агонией. Вскоре больное дерево осталось позади. Стены домов вокруг пульсировали от переизбытка звучания, налипшего на них подобно грязи. Кай пошатнулся, сбитый с толка такой переменой. Походка стала неровной, к горлу подступила тошнота. Пришлось остановиться и снова приглушить резонанс – после той ошибки с деревом жетоны были слишком холодными, он даже не заметил, как усилил их звучание. Лёд и металл пели, ища созвучие в окружающем пространстве. Липпе вышел на торговую площадь, заполненную людьми. Жетоны обожгли льдом, металл в них отозвался недовольным гулом. Голоса, колебания эмоций, запахи сливались, сплетались, вырождаясь в чудовищное звучание этого места. Толпа давила, стирая саму суть. Мышцы Ниро напряглись, по коже на спине прошла лёгкая судорога – предчувствие будущих случайных прикосновений. Ниро мысленно повторил молитву Императору о даровании пути. Трижды. Ощущение отстранённости и острое нежелание соприкасаться с таким количеством людей – оставленные, казалось, давным-давно на «Вознесении» – поднялись из глубин его «я», напитанные резонансом «о-сознания». Кай глубоко вдохнул через стиснутые зубы и медленно выдохнул. Надо было идти вперёд. Первый шаг как всегда самый трудный. Потом, когда Ниро уже оказался в толпе, выбора у него не осталось, только идти вперёд. В мешанине звучаний и колебаний он пытался уловить хоть что-то стоящее. Резонанс отбивал резкую дробь в висках, жетоны подпрыгивали на груди, точно силились сорваться с цепочки. Голова болела немилосердно, Липпе морщился, но протискивался сквозь толпу. Очень скоро он заметил, что люди сторонятся его. Так было и на станции «Вознесение» в самом конце, когда он шёл арестовывать Стефанио Ди. Ниро тихо ругнулся и протолкался к прилавку с вялой, подгнившей зеленью, обильно смоченной водой. Несколько секунд он стоял неподвижно, невидящим взором уткнувшись в связку длинных, белесых корней, по цвету и фактуре напоминавших плоть утопленника. За эти мгновения Кай смог сосредоточиться, вернуть себе контроль над эмоциями и приглушить резонанс. – Брать будешь? Дори свежие! Только сегодня копала утром! – торговка беззубо усмехнулась. Ей было всё равно, купит что-нибудь стоявший перед ней человек или нет. Она получила возможность громко прорекламировать свой товар, и этого ей было достаточно. Замученная на вид женщина средних лет, тащившая тяжёлые сумки и двух детей, подошла к прилавку. – Почём дори? – женщина наклонилась, чтобы лучше рассмотреть корни. – У неё гнильё одно! Иди лучше сюда, красавица! – прошамкал старик за соседним прилавком. Ниро отошёл в сторону под бодрую ругань торговцев. Ему показалось, что он почувствовал что-то необычное, что-то отличное от бесконечной серой слякоти обыденных человеческих мыслей и голосов. Липпе медленно пробирался через толпу, поворачивая голову из стороны в сторону и прислушиваясь к своему чутью. Рядом. Где-то рядом! Ближе, отчётливее, всего лишь отголосок, след. Ниро остановился, даже не заметив, что в него кто-то врезался, подумал секунду и повернул направо. Там след был различим немного отчётливее – вёрткий, тонкий, насмешливый, он вился чёрной змейкой между грязно-бурых мыслей, потных тел, гнилых растений и протяжно-тухлой рыбы. Звонкие мелодии сбивали, отзываясь детским смехом. Густые и липкие уводили и маскировали, бухая по нервам густым басом, полным тягучего самодовольства. Ниро время от времени встряхивал головой и рефлекторно сжимал кулаки, стараясь избавиться от лишнего шума. Жетоны звенели кристально-чистым льдом и протяжно-весомым металлом. Этот звук вёл Кая вперёд, обволакивал словно коконом, призмой усиливал и отражал все прочие звуки. И сильнее всего – тонкую чёрную ленту, нарочито-извращённую, чуждую, манящую. – Куда так спешишь, сердешный? – Ниро кто-то дёрнул за рукав. Рядом стояла опрятно, хотя и несколько вычурно одетая старуха. На ней было несколько кофт одна поверх другой и с дюжину шалей, намотанных, где только придётся. Бусы и серьги из ракушек дополняли картину. Женщина улыбалась и крепко держала рукав плаща. – Погоди немного, погадаю, – женщина ловко перехватила правую ладонь Кая. – Левая ничего не скажет, да? Ниро дёрнулся, пытаясь высвободить руку из сильных пальцев. Чёрная лента плелась, звенели и звала. Шум и цвет толпы вгрызался в нервы. Но всё это отошло на второй план, утихло, словно укрылось мутным глухим стеклом. А женщина звучала чисто и бесцветно. – Долгая жизнь будет, если не помрёшь. Боль вижу. Много боли. И холод. Очень много. Сложная жизнь, одинокая тебя ждёт, – с сожалением покачала головой старуха. – Сто смертей вижу. Кровь на этой ладони вижу. Много. Ох, парень. Не рыбу ты ими чистить будешь, ох, не рыбу. – Пусти! – Кай вырвал ладонь из рук гадалки. Сердце стучало в горле. Он не чувствовал в женщине порчи, но и звучание её отличалось от обычного. Псайкер? – Не думай сейчас обо мне. У тебя есть, над чем подумать, – старуха улыбнулась, не размыкая сухих губ. – И не бойся чёрного человека из снов. Он твой союзник. И самый страшный враг. Она растворилась в толпе прежде, чем Липпе смог придумать ответ. Сразу же вернулось звучание рынка, а чёрный, едва ощутимый уже, ускользающий след мелькнул между двух палаток со свежей рыбой. Ниро пришлось проталкиваться через очередь у лотка с пирожками, чтобы не упустить мучительно навязчивое крещендо чуждой энергии. Дальше он шёл, не замечая никого вокруг. Слишком слабое звучание, но никак не исчезающее, словно вело его. Пока не затихло. Кай замер, пытаясь уловить ускользнувший резонанс. Он медленно повернул голову влево, потом вправо и увидел кукольный театр. Тот был воплощением убогости и безвкусицы, но Ниро подошёл поближе, кожей чувствуя насмешку, просочившуюся в мостовую как раз под криво склеенным из коробок с логотипом дешёвых рыбных консервов помостом. Резонанс, раздёрганный плетями голосов возбуждённой толпы, путался, коверкая мелодию. Эти кукольники точно связаны. Чую. Ниро принялся протискиваться через толпу, чтобы посмотреть поближе. Кроме убогого помоста, кое-как расписанного яркой краской, у труппы был ещё набор кукол, сшитых из старого тряпья – тоже криво и убого. Из-за коробок доносился голос одного из актёров, он как раз рассказывал с фальшивым воодушевлением завязку очередной истории. Как смог понять Кай, одним из персонажей был Жирный Дон. Набитая, грубо размалёванная кукла появилась над сценой и писклявым голоском начала вещать о том, как она заботится о городе. Игра была настолько отвратительной, что Ниро невольно замер. Приторно-жёлтые отзвуки фальши, серовато-вымученные волны усталости, дёрганные до неприличия движения куклы вызывали у Липпе тошноту. Голова и без того раскалывалась из-за толпы, а тут ещё и мерзостный диссонанс бездарной постановки. На сцене появился неуклюжий персонаж в грязной серой одежде. Встречен он был смехом, от которого Ниро невольно сжался. Вымученное бездумное веселье было лишь немногим слабее посоха наставника. Жирный Дон, продолжая непристойно подёргиваться, принялся визгливо орать на Глупого Стража – так персонажа отрекомендовал актёр, хотя тот, кажется, в представлении не нуждался. Кай поморщился и завертел головой, стараясь уловить прежний след. – Как ты мог упустить Чёрного Брата? За что я только плачу тебе, Глупый Страж? – верещал Жирный Дон. Ниро повернулся к помосту и прислушался. В длинной и путанной обвинительной речи Дона то и дело проскальзывало имя Чёрного Брата, которого Глупый Страж упустил. Тот униженно скулил и кланялся. Тут под хохот толпы за их спинами появился новый персонаж. Изображавшая его кукла была сшита на порядок лучше, да и тряпки на её изготовление пошли не такие драные и грязные. Тощий человечек в капюшоне танцевал с явно насмехался над не замечавшими его Доном и Стражем. Вокруг Чёрного Брата змейкой вилась мелодия порчи – потерянный было манящий тошнотворный след, вызывавший муторную головную боль, стоило лишь сосредоточиться на нём. Ниро почувствовал неприятное покалывание в затылке, во рту стало сухо, жетоны дважды подпрыгнули и звякнули друг о друга, наливаясь тяжестью и холодом. На сцене Дон совал Стражу деньги из необъятного мешка, а Брат тем временем прорезал в том мешке дыру и одновременно лупцевал Дона по макушке чем-то похожим на меч. Кай оторвал взгляд от праведного воздаяния жадности и коррупции и осмотрелся. Резонанс разделился, взвился тонкими трелями опасности и интереса. Главное представление происходило сейчас вовсе не на сцене. На «Вознесении» Кай легко вычислял в толпе карманников, всегда худых и быстрых. Они обычно вели себя немного неестественно. Вернее, слишком естественно. Ниро хорошо знал, как это делается, потому что сам порой использовал те же приёмы, умел притворяться таким же, как все, нормальным, беззаботным. Пятеро мальчишек сновали между зрителями, они останавливались, смеялись в положенных местах, а потом снова срывались с места. В их перемещениях был смысл, мелодия, ритм. Руки поднимаются, достают кошелёк, опускают, исчезают в складках одежды. Перемещение – снова. Маршруты не пересекаются. Заранее продуманная и отработанная схема. Карманники явно были в сговоре с комедиантами. Представление было нужно лишь для того, чтобы собрать и отвлечь толпу. Липпе проследил взглядом за одним из мальчишек. Его маршрут как раз должен был пройти мимо него. Золотистые искорки азарта, тошнотворно-зеленоватое звучание презрения, уже изрядно истрепавшаяся мелодия молодости – многогранное сплетение звучаний в образе человека. Толстая неповоротливая торговка – эта едва не поймала за руку. Невзрачный мужчина, такой серый, что его мелодия звучит, почти не цепляясь. Звонкая, золотистая улыбка – у этого и брать нечего. Наконец тонкая ладонь неощутимо скользнула в карман, туда, где лежал кошель с деньгами. Ловкие пальцы едва не задели стилет. Ниро ощутил трескучее звучание интуиции, отозвавшееся покалыванием в затылке. Он перехватил запястье воришки и дёрнул вперёд, чтобы тот потерял равновесие. Как правильно хватать карманников, Липпе научился ещё на «Вознесении», а реакцию натренировал уже в «Псарне». – Никому не двигаться! Всем оставаться на местах! Оказывать содействие! – крики раздались с края площади, противоположного тому, откуда пришёл Кай. Пойманный мальчишка дёрнулся, попытался второй рукой поцарапать запястье поймавшего его мужчины, но тот никак не прореагировал не боль. – Отпусти, дяденька! – карманник завопил на высокой ноте. Ниро поморщился и сильнее сжал пальцы. Мальчик отвлекал его, мешая вслушиваться в резонанс. Жетоны снова заледенели, в перекличке льда и металла зазвучали оттенки шелеста пластека. Словно кто-то перемешивал карты Таро. – Никто не дёргается и никто не пострадает! – надрывался Страж. – Простая проверка! Его слова возымели противоположный эффект. Люди толпились вокруг Стражей, бестолково суетились, кто-то кричал, что ему нужно вернуться к прилавку. Какая-то женщина громко звала мужа. – Дрянь всякую смотрите! Разойдитесь! Эти комедианты просто мошенники! – орал Страж в самой богато украшенной форме. У него в руках была шоковая дубинка, выведенная на самый минимальный заряд. Он упорно пробивался к спешно сворачивающимся актёрам, толкаясь локтями и отдавливая ноги. – Лучше карманы проверьте! Дурачьё! А ну, стоять, брехливые рыбёшки! Сейчас я вам задам! Задать не получалось, а стоять никто не собирался. Люди словно нарочно тормозили продвижение Стражей, мешались, кричали. Кай почувствовал, что его за руку кто-то сильно дёрнул. – Отпусти, костомойка облезлая! Образина пустотная! Я кричать буду! – мальчишка и правда кричал, но его в общем шуме никто не слышал. Актёры успели свернуть свой картонный театр, распихать под одежду и без того мятых и грязных кукол и теперь на большой скорости двигались к узкому переулку между двумя трёхэтажными домами. Их толпа пропускала, смыкаясь вновь за спинами беглецов. Стайка карманников тоже начала стекаться к тому переулку. Они проскальзывали между ног горожан, цеплялись за прилавки, не забывая по дороге вытаскивать кошельки и стягивать браслеты. – Ну, отпусти! Ну что тебе, а? Чего надо? – скулил пойманный Липпе мальчишка. Карманник пытался укусить руку, всё ещё сжимавшую его запястье, но жуткий пустотник даже не заметил его попыток. Кай стиснул сквозь ткань жетоны. Они подрагивали и обжигали холодом, звенели, переплетаясь с какофонией окружающих звуков и звучаний. Липпе закусил нижнюю губу и нахмурился. Его жетоны – это жетоны вериспексора, человека, стоящего на страже закона. Мальчишка, что ругался и выл, царапая его руку, был вором. Сдать его Стражам – правильно. Жетоны дёргались, как живые, льдисто хрустели под пальцами, в неистовстве сплетая мелодию холода и металла. Он – псайкер на службе инквизитора. Уже не вериспексор, не законник. Мальчишка может знать о Чёрном. Кай медленно вдохнул и медленно выдохнул провонявший рыбой и гнилью воздух рынка. – Тихо, – слова дались с трудом. Кай чувствовал, как они дрожат вокруг него, слышал, как растекаются густыми волнами событийного и звукового резонанса. – Пойдём. Мальчишка перестал кричать и вырываться. Ему приходилось беречь силы и дыхание, Ниро не выпускал его руки и тащил за собой через толпу. Воришка едва поспевал за длинноногим пустотником. Люди от них шарахались, торговка овощами, мимо которой они прошли, долго ещё ругалась им вслед. Двое тощих рабочих неумело сотворили знамение аквилы, надеясь отогнать порчу, которую обычно наводят пустотники. – Дяденька, не надо, – едва слышно всхлипнул карманник. Товарищи рассказывали ему много баек о том, что пустотники делают с детьми. И те, где малышей сжирают заживо, ещё были не самыми жуткими. Кай замедлился и поудобнее перехватил руку мальчика. Площадь уже успели оцепить, теперь Стажи проверяли всякого, кто хотел уйти. Ниро шёл без спешки, карманник тоже притих, понимая, что если он попадёт в руки закона, милости ему ждать не стоит. Стражи не смотрели на возраст, им главное было отчитаться о количестве арестованных и посаженых. Кай знал, как работают такие облавы, кого останавливают и кого проверяют. Несколько раз сам стоял в оцеплении. Чтобы пройти, нельзя было выглядеть слишком весёлым или беззаботным. Нельзя было паниковать. Ниро подошёл к Стражу и остановился с настороженным и напряжённым выражением лица. Шум толпы, постоянные толчки и непрекращающаяся головная боль били по нервам не слабее, чем посох милорда Пелленора, так что вышло убедительно. – Кто таков, куда надо? – толстый Страж, удивительно похожий на персонажа пьесы, загородил Ниро дорогу. – Племяннику поплохело в толпе. Испугался. Яблоко печёное уронил, разрыдался вот, ещё и толкнули, – Липпе постарался изобразить улыбку. Получилось фальшиво и вымученно. Карманнику даже не пришлось изображать испуг и бледность – он и так едва в обморок не падал от страха. – Домой его отвести хочу. – Вкусное было, – разлепил дрожащие губы воришка и натурально всхлипнул. – А чё такой облезлый племяш? – Страж критически осмотрел мальчика, потом – Липпе. Странная одежда не по размеру, болезненная худоба – всё это лишний раз доказывало, что брать с этой парочки нечего. – Что-то ты спокоен больно. Ладно, катись уже, с этими шутами же не знаешься? – Как можно? – Ниро отчаянно вспоминал весь свой опыт общения со станционными жуликами и попрошайками. – Даже смотреть не стал это позорище. – И прально, – хохотнул Страж и посторонился, пропуская Липпе в переулок, где до того скрылись комедианты. – Вали, вали, проход не загораживай, дылда! Закрыт рынок! Завтра, могёт, откроют. А пока валите! Слева раздались крики, мужчина ругал Стражей и вопил от боли, рядом причитала женщина. Не было похоже, что она знает нарушителя, просто была из того сорта людей, что вечно заступаются за всех подряд, в основном на словах. Крики, острые и тошнотворно-багряные взрезают бурлящее марево тёмно-серого страха, кирпично-рыжего гнева и звенящей надрывной какофонии боли. Кай зажмурился, пережидая приступ головной боли и нервной дрожи в груди. Воришка стоял рядом неподвижно, любая попытка сбежать сейчас закончилась бы для него в камере ближайшего участка. Ниро сжал зубы – то, что пленник не дёргается, давало ему время прийти в себя. Кожа чесалась от взглядов, нервы, напряжённые из-за близости людей, звенели тонкими серебряными лесками, мысли – цветные, дребезжащие, метались внутри черепа. Кай медленно выдохнул, останавливая звучание резонанса. Жетоны отозвались прощальным уколом холода по коже. – Пошли, – Кай дёрнул мальчика за руку, пользуясь тем, что Страж отвлёкся на ругающегося и упирающегося мужчину и голосящую женщину, уже собравшую вокруг себя группку недовольных произволом властей. Ниро шёл, выпрямив занемевшую от напряжения спину, стараясь не бежать, а так хотелось оказаться как можно дальше от людей в спасительной темноте переулка. Чем дальше он уходил от рынка, тем тише становился шум и тем сильнее – запах тухлой рыбы. Воришка, точно очнувшись, начал дёргать, поскуливая от страха. Липпе не обращал внимания на его попытки вырваться, только сжимал рефлекторно руку сильнее. В левой ладони – тоже сжатой – пульсировала боль. – Пусти! – провыл мальчик и разрыдался громко и неподдельно. Кай остановился и повернулся к пленнику. Рёв становился громче, бил по нервам, резонировал от высоких, грязных стен домов. Гнев, иррациональный и тёмный, поднялся изнутри, заполнил желудок, лёгкие, подступил к горлу. Ниро едва не разжал руку, чтобы ударить мальчишку. Плач не прекращался. Левая ладонь выпрямилась и сжалась до хруста сдвинувшихся костей. Боль пронзила руку до самого плеча, прошла по горлу и ударила в висок, но гнев отступил. – Замолчи, – еле выдохнул через сведённое горло Липпе. – Я всё сделаю, дяденька! Всё сделаю, только не убивайте! Не ешьте меня, я не вкуууусный! – голосил воришка. Он уже не дёргался и перестал реветь, поняв, что на жалость не пробить. – Совсем не вкусный! Тощий! Липпе удивлённо уставился на мальчика. С тем, что местные суеверия наделяют пустотников дурным глазом, он уже смирился, но есть детей – это было что-то новое. – Не жрите меня! И кровь у меня плохая, не надо её пить! И мало, только зубы попортите, – продолжал принижать свою гастрономическую ценность мальчишка. – Я для вас всё сделаю! Даже рыбку готов подержать, – вымученный всхлип, – и почистить. Длиннопёрку помыть могу. И прочистить. Последнее мальчик сказал совсем тихо, глядя куда-то в район живота своего похитителя. Он уже не дёргался и успокоился, смирившись со своей судьбой. Длиннопёрку? – Всё сделаешь? – медленно проговорил Кай, разжимая обе ладони. Мальчик кивнул, испуганно глядя на нависшего над ним мужчину. В тёмном пустом переулке тот казался ещё больше и ещё страшнее. – Тогда расскажи мне про Чёрного всё, что знаешь!