Глава 9. Имматериум.

В Имперском Таро карта «Имматериум» означает обман, мошенничество, ошибку, опасность.

Ниро достал планшет и открыл файл с составленным планом. Два дня он потратил на изучение всех деталей, замеры времени и поиск подходящих способов проникнуть на территорию особняка. После всех вариантов, которые он отмёл после дополнительного обдумывания и проверок, остался этот – с самым большим шансом на успех. Кай перечитал его ещё раз, стараясь найти изъян, узкое место. Лучше уже не придумаю. Скоро начнётся. Пора было возвращаться к грузовичку и готовиться. Ниро спрятал планшет в карман куртки и прислушался. Патруль Стражей должен был появиться на соседней улице ещё только через десять минут, но осторожность никогда не была лишней. Кай вернулся к грузовичку без осложнений. Пошлый рисунок на стене склада то и дело ярко высвечивался светом от проезжавших наверху мобилей. В трупе сервитора кто-то копошился. Зелёные крысообразные твари уже успели привыкнуть к Липпе и больше не разбегались при каждом его появлении. Ниро поднял голову, густая дымка над городом была окрашена в багровый с зеленоватыми прожилками – солнце ещё не село, а до заката представление точно не начнётся. Кай прикрыл глаза, прислушался. Ему не нужно было входить в о-сознание, чтобы ощутить беспокойство привычного фона. Мастер Аллегро был прав, когда говорил, что изучение местности является необходимым инструментом любого агента Инквизиции. И, если есть возможность, им никогда не стоит пренебрегать. Ниро изучил окрестности на всех уровнях – начиная с физического, заканчивая глубоким о-сознанием. Теперь ему предстояло применить всё, что он узнал, для проникновения на территорию особняка Фэлтрэля. Теперь по пунктам. Липпе составил подробный план, потом проверил, прошёл по маршруту, засёк время. Несколько раз для уверенности. Отмёл несколько запасных путей проникновения и выбрал оптимальный. Проблема первая – сервиторы-наблюдатели. Они были установлены на узловых столбах вокруг особняка Фэлтрэля и не оставляли ни кусочка слепой зоны. Подойти к дому незамеченным было просто невозможно. Следовательно, необходимо было вывести хотя бы одного сервитора из строя. Для этого Липпе выбрал два варианта действий. Первый – вполне логичный, когда имеешь дело с техникой. Госпожа Сереника однажды научила его, как использовать «сглаз». Ниро достаточно быстро освоил этот навык, так что мог применить его тихо и незаметно, не привлекая ничьего внимания. Кроме того, тот требовал минимального усилия. «Сглаз» выводил из себя машинного духа, госпожа Сереника советовала применять его на оружии врага, но желательно из укрытия. Проблема была в том, что рассерженный дух начинал вести себя непредсказуемо. С сожалением Ниро отмёл этот вариант. Он не мог полагаться только на случай. Второй способ вывести из строя сервитора-наблюдателя был прост и банален – достаточно было сплющить ему окуляры. Телекинетическое сжатие за эти два дня Кай отточил, но всё равно оно производило больше пси-шума, чем «сглаз». И выполнить его в состоянии о-сознания будет не так просто, как на тренировках. Зато наверняка. Кай сделал мысленную отметку в плане. Короткой вспышки никто не заметит, да и кто будет смотреть на стену во время представления? Ниро решил сделать ставку на предсказуемый результат. Проблема вторая – высокий забор. Он проходил мимо особняка Фэлтрэля бессчетное количество раз. Забор был надёжным, слишком высоким даже для долговязого Кая. Со всех сторон – улицы или ещё более высокие заборы. Просто так не перебраться, даже с вышедшим из строя сервитором-наблюдателем. Зато ровно в десять часов каждый вечер рядом с рестораном, расположенным возле особняка Фэлтрэля, останавливается мусоровоз, чтобы опустошить огромные мусорные баки. И останавливается он как раз рядом со стеной. Мусоровозом управляет сервитор, достаточно примитивный, чтобы не обращать внимания ни на что, кроме своей работы и дороги впереди. Пассажира он не заметит. Ниро несколько раз проверил точное время, когда мусоровоз останавливается около особняка. Если выждать несколько секунд, потом добавить ещё пять на уничтожение сервитора-наблюдателя, то можно будет перебраться через стену в «окно». Как раз в этот момент охранник заворачивает за угол, а следующий появляется только через две минуты сорок три секунды. За это время можно успеть перемахнуть через стену и спрятаться в кустах. Кай нашёл точку, где легче всего можно забраться на мусоровоз. Его предыдущая остановка – особняк владетельницы Миррэль, богатой молодой женщины, которая держит у себя огромное количество экзотических животных. Все её питомцы, разумеется, едят, оставляют отходы и достаточно часто умирают, хозяйке обычно бывает недосуг разбираться с особенностями их содержания. Именно поэтому мусоровоз каждый день останавливается у её особняка и опустошает большой мусорный бак. Забраться на него лучше всего там, потом перебраться на крышу, выждать и оттуда уже уничтожить сервитора-наблюдателя во время следующей остановки. Между особняками Фэлтрэля и Миррэль в это время не проходит ни один патруль. С крыши перелезть через стену уже просто. А потом выждать. Охранник проходит вдоль стены дома до поворота за три минуты две секунды. Ниро точно знал, кто и с какой скоростью преодолевает нужный участок. Впрочем, охрана всегда ходила по дорожке, засыпанной шуршащим гравием. Они были на своей территории и не нуждались в том, чтобы быть незаметными и тихими, скорее наоборот. Выждать в кустах, пока не пройдёт охранник, потом пересечь опасный участок, стараясь не издавать лишнего шума, и спрятаться в тени куста у задней двери для слуг. Ещё раз выждать, вскрыть и попасть в дом. Замок там вряд ли сложный, а взламывать Кай умел почти любые, доступные горожанам. Ниро просчитал всё до секунды, где смог – проверил сам. На мусоровозе была лестница наверх, забраться по ней было не так уж сложно. Проблем быть не должно. План хороший. Я всё проверил. Ниро выдохнул, выключил и убрал планшет. До вечера оставалось только ждать. Сейчас он ничего уже не мог сделать или придумать. Ровно в девять вечера по мосту проехало два мобиля. Кай вскинул голову и присмотрелся, интуиция внутри встрепенулась, заставляя вглядываться в расписные бока фургончиков. Ниро уже видел этот стиль рисунков, эти краски. Пламен. В особняке ждали актёров, отсюда эти вальсы предвкушения, коды радости. Представление было назначено на этот вечер. И Чёрный придёт именно сегодня. Кай был в этом уверен, чувствовал, что прав. Фон струился, изгибаясь и закручиваясь, напряжённый, готовый исказиться и взорваться феерией цветов и звуков. Кай усилием воли заставил жетоны молчать. Ещё рано. Время пришло, через час, даже меньше, он начнёт действовать. Ниро прикрыл глаза, погружаясь в лёгкую очистительную медитацию. Мысли текли медленно, вязко, словно река изо льда и воды. У владетеля Фэлтреля было много друзей и знакомых. Его навещали каждый день, некоторые оставались на ночь. Каю удалось подслушать разговоры слуг, когда они выгружали продукты из грузовика. Каждый вечер у Фэлтреля собиралось общество: кто-то бывал редко, кто-то приходил почти каждый день. В какой бы день Чёрный ни напал, он обязательно застал бы там кого-нибудь из гостей. Но не всех. Кай кивнул, вслушиваясь в шорох ледяных глыб в реке. Образ оказался удачным, под него легко было подстраивать мысли. Скрипичный псайкер умён. Он вычислял расположение комнат в особняках Донов, их любимые дома удовольствий, смог выяснить про сделку в доках. Имеет доступ к информации и умеет с ней работать. Всегда готовится к нападению, вычисляет наиболее удобное место и время. Чтобы накрыть всех преступников и не навредить непричастным. Каю почудился рокот далёкого водопада, перемалывающего ледяные глыбы о скалы внизу. Он придёт сегодня. Это не интуиция, это уже логика. Сегодня Пламен привёз трупу, сегодня будет новое представление. Соберутся все знакомые Фэлтреля, все причастные к той ереси, которую он раскормил в своём доме. Чёрный явится, чтобы покарать. Кай вынырнул на поверхность, когда рокот водопада стал уже отчётливым и близким. Он отпустил образ ледяной реки, вышел из медитации. Приборная панель грузовичка покрылась инеем, в кабине было прохладно, хотя печка работала. Пора. Ниро тщательно проверил, что ничего не забыл, запер грузовичок и направился к ближайшему проходу в «Мальену». Жетоны дробно стучали по груди под рабочей блузой и курткой. Металл об лёд. Сумка с вещами, перекинутая через плечо, била по бедру. Чутьё подталкивало, не позволяя оступиться. Мир расслоился в настоящее и будущее, показывая каждый шаг, что ещё предстояло совершить. Липпе уверено шёл к ограждению, зная, что просто не способен нигде ошибиться. Жетоны бились в неровном, тревожном ритме. Воздух дрожал, исходя дребезжащим предупреждением, панически сжигая кислород и заменяя его предчувствием беды. В каждом вдохе чувствовалось – скоро. Пластековый щиток скользнул в сторону, потом беззвучно встал на место. Кай замер на секунду, вдохнул поглубже нарастающую тревогу, позволил ей окраситься в истеричное крещендо багрово-сиреневых кастаньет. Жетоны примёрзли к груди, сплелись в монофонии грузно смещающихся глыб свинцового льда, скрежете металла о металл. Мир взорвался лимонно-золотистой истерикой флейт, растёкся минорными кодами по мостовой и сплёлся в фантасмагоричных вальсах предвкушения. Серые мазурки Стражей казались выдранными из фона пустотами, бесчувственно гротескными, смазанными и лишними. Кай прятался от них за деревьями и в тенях от стен. Дом владетельницы Миррэль звучал полифонией приглушенных янтарных арий, салатовых баллад и чернёно-оранжевых кантат. В нём исходился предсмертным вокализом желтовато-серый зверь с далёкой планеты, названия которой хозяйка даже не знала. В нём грезила песками двухголовая, серовато-бурая, звучащая расписными тамтамами змея. В нём тонула в тоскливо-пепельном менуэте владетельница Миррэль. Кай достал подрагивающую отзвуком танго пачку лхо. Каждая палочка отзывалась своей едва заметной нотой, искрила оттенками тьмы и огня, предвкушением. Ниро потянулся к той, что шептала полуночной сарабандой, вместе с ней взял отзвук тёмно-багрового фламенко. Перевёрнутая сарабанда отвергнуто затихла. Фламенко вспыхнуло ярким огоньком. Кай затянулся и неторопливо выпустил струйку дыма с отзвуками кастаньет. Он стоял рядом с мусорным баком, полным трупиками животных и отбросами. Тот гулко звучал гнилостной пустотой. Ниро ждал мусоровоз и о-сознавал Валериеву улицу. В розовато-коричневой оратории соседних домов не было слышно ни скрипки, ни цимбал с гонгами. Чёрный пока не явился. Особняк Фэлтреля исходил сиренево-визгливыми вариациями, пульсировал в неровном, жадном ритме золотисто-горчичных и розово-пошлых мазурок. Кай вдыхал горячий пряный дым лхо, сосредоточено вслушиваясь в полифонию лимонных, бирюзовых и серебристо-серых мелодий, что сплетались, распадаясь приторно-зелёными нотами, перемешивались и бились в такт пульсации дома. Их становилось всё больше, всё многоцветнее звучал общий вальс. Гости съезжались. Кай старался запомнить звучание порочного места, привыкнуть к его изощрённо-вычурной, слишком острой и громкой мелодике, чтобы отбросить, оставить фоном, который не важен до тех пор, пока неизменен. Но звучание особняка постоянно менялось, ускоряясь и срываясь в лезгинку, меняя колоратуры и цвета. В конце улицы у самого особняка Фэлтреля появился новый ритм, новая кантата. Строгая, пёстрая, оранжево-зелёная и малиново-пегая она приближалась, цепляясь нотами и ариями за фортепьянные проигрыши фиолетового вальса. Кай затянулся, выпустил изо рта звучащую кастаньетами струйку дыма. За кантатой тянулись чёрно-цимбальные ленты. Прибыли актёры Пламена. Ворота открылись, впуская в полифонию новые ноты и звуки. Охрана – настороженно-гулкая, пепельно-серая – замерла у входа, оглядываясь по сторонам. Кай чувствовал в них голубовато-нервную фугу беспокойства. Если бы не сбежал, уже был бы внутри. Столько бы сил и времени сэкономил. Кай растянул губы в льдисто-жёсткой улыбке. Ворота закрылись, щёлкнув напоследок пласталевыми замками. Увидел бы всё изнутри. Над «Мальеной» сгущались сумерки, зажигались монотонно-жёлтые и белые фонари, в домах опускались шторы, раздражающе одинаково вспыхивали оранжевые перкуссии и хромово-блёклые флейты. Кай докурил палочку лхо и спрятал окурок в карман. За спиной грязно-серой сарабандой зазвучал мусоровоз. Кай отступил в сторону, чтобы на него не сработали протоколы безопасности сервитора-водителя. Мусоровоз остановился у огромных баков, двигатель продолжал тарахтеть. Болезненно-розовый, сочащийся болотно-жёлтыми нотами безумия и иссиня-белыми проигрышами боли сервитор вывалился из кабины и занялся креплениями баков. Кая замутило от его присутствия. Ржаво-маслянистые, расходящиеся разводами альты опутывали изломанное, искалеченное тело сервитора. Каждое его движение сквозило задушенной, забитой грязно-бежевой паклей болью. Каждый щелчок плохо смазанных искусственных суставов исходил истерично-пронзительным, виолончельным криком. Кай отвернулся от сервитора и полез на крышу мусоровоза. Под пальцами скользила едкая грязь, осыпалась ржавчина. Мусоровоз звучал смертью, приторной гнилью и нескончаемой, натянутой до предела мукой. Кай растянулся на крыше и замер. Сервитор двигался нарочито медленно, с механическим однообразием выполняя привычные действия. С механическим однообразием в его теле вспыхивали искристо-белые проигрыши боли. С механическим однообразием в нём неслышимо бился заунывный, бесплодный муторно-серый крик. Я бы ещё лхо успел выкурить. Кай заставил себя расслабить мышцы, отвлечься от сервитора и сосредоточиться на особняке Фэлтреля. Скрипки ещё не было, цимбал и горнов – тоже. Навязчиво-приторные, сиреневато-розовые вальсы расплёскивались на стены, золотистые мазурки вытекали из закрытых ворот. Валторны, жёлтые и серовато-коричневые, звучали всё громче и напористей, добавился орган, торжественный, отдающийся вибрацией во внутренних органах. Кай медленно и глубоко вдохнул и выдохнул до самого конца, приглушая связь с варпом. Фон изменился, но остался фоном, его необходимо было игнорировать. Мусоровоз наконец-то тронулся, но двигался он болезненно медленно, словно каждый поворот колеса натягивал и без того оголенные изорванные нервы его водителя. Кай лежал неподвижно и медленно дышал, стараясь отстраниться от нарастающего, вихрящегося фона, навязчивого и липкого, пряного и яркого. С сервитором-наблюдателем проблем не возникло. Окулярные камеры лопнули от слабого воздействия, отточенного на металлических банках в небольшом грязном закутке под мостом. Сервитор продолжал слепо вращать торсом, натужно гудя всхлипами ртутно-сиреневой боли и шершавых строк вшитого в живой мозг кода. Кай легко перебрался с крыши на стену и поправил на спине сумку с вещами. Мусоровоз остановился совсем рядом, так что нужно было только подползти к краю, уцепиться и подтянуться, перевалиться и соскользнуть вниз. Ниро старался не шуметь и не поднимать головы слишком высоко. Всё рассчитано по секундам. Ни единой ошибки. Кай разжал пальцы и спрыгнул вниз, в заполненную отзвуками непристойно-откровенных органных симфоний и шаловливых тарантелл темноту сада. Хрустко скрипнул гравий под каблуками, Ниро пригнулся, прячась за серебристо-жёлтым кустом. Тьма сгустилась переливами чембало и флейты, рассыпалась клавесинными переборами и рухнула вниз торжественным, багрово-острым органом. Тягучий отзвук его ударил под дых, растёкся по костям, впился в дрожащие нервы, вибрируя изнутри, втягивая и пятная. Гул ещё не растворился в жарком и пряном воздухе, как зазвучал частый, мучительно-торжественный перебор по клавишам органа. Он ширился, заполнял собой всё доступное пространство, вытесняя вальсы и мазурки, впитывая их и питаясь ими. Органная симфония заставляла содрогаться в экстатическом припадке саму землю и особняк до самого основания, она вибрировала в гравийной посыпке, ветвях куста, коже и нервных окончаниях, перекрашивая мир в немыслимые, вычурные цвета варпа. Удар по клавишам, глубокая чистая нота. Шаг. Кай стиснул зубы и вцепился скрюченными пальцами в виски. Ещё удар – протяжный отзвук в воздухе. Нечем дышать. Медово-приторный алый вкус. Шаг. Кай подтянул ноги к груди, дёрнулся всем телом, едва сдержав стон. Удар и перебор по клавишам. Тонкая ткань по коже, обжигающе ласковое, миндально-звенящее прикосновение. Изнутри. Кай прижал стиснутые кулаки к животу. Левый отозвался стеклянной, отрезвляюще резкой болью, рассыпавшейся по коже начищенным металлом. Шаг. Длинный, скользящий, до самой грани. Кай закричал, но не услышал крика. Тот застрял в горле, сдавленном последним, самым мощным ударом по клавишам органа. Трубы втянули воздух, заполнив пустоту восторженными, хриплыми стонами, безумным смехом и плачем. Тело скрутило судорогой, мозг заледенел от ощущения присутствия. Кая закусил костяшки левого кулака, борясь с тошнотой и цепляясь за ускользающее сознание. Нельзя. Нельзя. Боль вышла густая, белая, острая, зазвучала камертоном, вторя беспорядочно колотящемуся сердцу. Кай слышал, как трещит реальность, как отзываются какофонией и всецветием первые шаги призванной сущности в этом мире. Импера… Не вышло. Натужно затрещал металл. Осколками хрустнул лёд. Кай снова дёрнулся, содрогнувшись всем телом. Сжал руками голову, больно ударился о ствол куста, попытался отползти к стене. Она была безжизненно-серой, по ней скользили мыслесущности и отзвуки, но сама она являла собой молчаливую пустоту. Безопасность. Там его хотя бы… Вдоль позвоночника прошило острой болью серебристо-хрустального, вычурно переплетённого смеха. Шаг. Реальность изогнулась яростным фламенко на пике треска кастаньет, оборвалась громовым раскатом органа. Шаг. Оно здесь. Кай дёрнул ногами, судорожно сжимаясь в комок. Нельзя. Острые коготки впились в мозг, перебирая, ища то, за что зацепиться. Нельзя. Органные проигрыши вибрировали в костях, раскалывая череп на кусочки. Нельзя. Виолончели впивались в мысли, путали, искушали, звали. Шептали. Меня зовут Ниро Липпе. Я – Кай. Шорох гравия дробно впился в переливы лент сиреневых и розовато-золотистых мелодий, разрушил стройную, гротескную в своей выверенности гармонию. Кай повернулся на бок, попытался поднять голову и открыть глаза. В распахнутый в беззвучном крике рот попали сухие листья и песок. Ниро содрогнулся в кашле, задыхаясь и пытаясь выплюнуть мусор. Шорох приблизился, сформировался в латунно-зелёный гулкий силуэт. Кай дёрнулся, стараясь развернуться, отползти. Стена источала беззвучие пустоты и была дальше от творящегося в особняке кошмара. Вкус крови во рту породил слившиеся в танго предчувствие и диссонанс. Они переплелись, срослись в выплеснулись с тихое, ощутимое вибрацией в воздухе поскуливание. Кай понял, что прокусил губу и что скулит тоже он. Плечи упёрлись в спасительно безмолвную стену, под поясницей неудобно смялась сумка. По пальцам прошлась нега флейтового перелива, коснулась черепа изнутри. Цвета, которыми переливался дом, стали неузнаваемы, лишь очерчены алыми и золотыми кантами сарабанд и мазурок. – Эй, кто там? А ну не двигаться! – резкий диссонирующий окрик прозвучал ударом по каждому нерву, но он же разорвал серебристую канитель варпового зова, оплетающую разум и впивающуюся полицветными коготками в глазные яблоки. Кай поднял голову. Охранник стоял возле серого, безлистого куста и целился в Кая из лазвинтовки. Ниро попытался подтянуть ноги к груди, перекатиться, подняться, но смог только беспомощно смотреть в чёрное дуло. Сил хватало только на то, чтобы держать открытыми глаза. Кай смотрел прямо в предопределённую вспышку, лишь бы не видеть то, что истекало варповым всецветием за спиной охранника. Дом содрогался в агонии сладострастного танго, пульсировал в бешеном ритме органных симфоний. Наконец-то закончится. Нет, нельзя. Кай открыл рот, чтобы что-то сказать, как-то оправдаться, но из горла вырвался только хрип. Вспышка, и всё закончится. Охранник скалился чётким ритмом, выбивался из общего многоголосья. Умру сейчас, и меня затянет. Кай вцепился в гравий, сжал пальцы до боли, стараясь уцепиться хоть за что-то, хотя бы за ломоту в суставах и вкус собственной крови. Нельзя. Хохот звучал под черепной коробкой, исходил визгами и вкрадчивыми шёпотами. Умру сейчас, и меня просто сожрут. – А ну встать! Встать, сказал! – охранник дёрнул дулом винтовки и потянулся к воксу на поясе. Я – Ниро… Липпе. Мне… нельзя… умирать. Милорд… Кай подтянулся, цепляясь за гравий и кусты, выдрал какое-то низкорослое, волокнистое растение с корнем, опёрся спиной о стену. Встать не вышло, а вот сесть, привалившись к успокоительно беззвучному скалобетону – вполне. Приторно-золотистый, пряно-густой воздух с трудом удавалось втянуть через стиснутые зубы. Кай видел вплетающуюся в монотонное звучание охранника сарабанду тревоги. Даже полностью лишённый минимального пси-восприятия человек не мог не почувствовать, что в доме что-то происходит. – Я велел подняться, рыбья шмарь! – Охранник поднял лазвинтовку. Кай зажмурился до белых кругов под веками, потом открыл глаза. Абрис охранника стал чётче – точно вырезанный из бумаги и наложенный на фон из пролитых красок и звуков. Что-то бесшумно скользнуло вниз со стены. Кай успел увидеть вакуумно-чёрный, размытый силуэт, скользнувший мимо охранника и разбивший окно. От него пахнуло ледяным страхом, пришлым, навязчивым, объёмным. На секунду замерли в пике звучания вальсы, замолчал, издав громкий аккорд орган. А потом к ногам Кая упала голова охранника. Она подкатилась к его ступням, следом рухнуло тело, всё ещё дёргающееся в последней плясовой. Лазвинтовка, так и не успевшая прозвучать, закатилась под куст. Кай смотрел на труп и не мог отвести взгляд. Тело дёргалось, танцуя марионеткой в подстриженной траве. Тело падало, цепляясь за стерильно-монофонную поверхность. Тело распадалось на две неровные половины в экстатическом восторге яростного стакатто. Кровь вытекала из лежащего на земле тела. Кровь стекала по белому кафелю. Кровь била фонтаном, исторгая финальные аккорды лимонно-бежевой элегии. В саду. В доме. Кай стиснул голову руками. Он не мог понять, где льётся кровь. Много крови. Слишком много крови. Металлический запах. Ледяной холод мёртвого тела. Металл об лёд. Снова. И смех не прекращается. Хотя он уже близко. Горло болело, рот свело судорогой. Кай понял, что кричит. Орган зазвучал вновь, вспенился багрово-объёмной симфонией, захлестнул, сметая остатки воли. Флейты вступили золотисто-зелёными лентами, сплелись и сиренево-танговое кружево и схлестнулись с фортепьяно в ритмичной пульсации. Охряно-голубые арфы вытянули длинную, минорную мелодию сарабанды, стекли по коже, заполняя остатки приторно-пряного воздуха. Кай лежал на земле, задыхаясь и отчаянно цепляясь за скучную материальность трупа перед собой. Смерть наступила в результате резаной раны. Повреждены все главные шейные артерии. Повреждён позвоночный столб. Цимбалы ударили резко, медно, прозвучали агонией, победным маршем по трупам. Барабаны отбивали ритм, совсем не похожий на пульсацию особняка. Эти ритмы накладывались, переплетались и распадались, пятная алым и чёрным разноцветье мелодий и нот. Медные тарелки звенели всё громче и быстрее. Чёрный. Кай ухватился за ускользающую мысль. Барабаны звучали всё яростнее, всё быстрее. Им вторили перестуки перкуссий и визги флейт. Цимбалы старались заглушить орган, тот выводил громоздко-восторженные коды. Медь перетекала по золотистому и сиреневому, раскалывая алым зелень и голубизну залов и ритмов. Пульсация отдавалась в почве, барабаны звучали в костях. Я – Ниро Липпе. Кай. Импе… Кай впился пальцами в гравий, стиснул мелкие камешки. Левая ладонь взвизгнула острой болью. Кай вцепился в это ощущение, сосредоточился на тонком перестуке осколков металла в руке. Сердце заходилось яростным ритмом, отдаваясь эхом в гортани. Воздух выцветился алым, фиолетовым и золотым, расплёлся плавными вальсами и мазурками. Кай попытался судорожно вздохнуть. Не вышло. Он закашлялся, перекатился на бок. Цимбалы встроились в звучание клавесинов и арф, оборвали сочащиеся золотом флейты. Барабаны бились в рассинхроне с органом, всё ускоряясь и выплёскиваясь багрово-маршевым потоком из окон. Кай содрогнулся всем телом, выташнивая серебристо-охряную полифонию. Сердце колотилось с перебоями, выплясывая стремительный гавот. Цимбалы звучали всё острее, медно и надсадно. От клавишных переборов органа вибрировал позвоночник. Кай задыхался, глотая болеро переплетённых чёрных и сиреневых лент, из которых был сплетён воздух. Барабаны ускорились, теперь они звучали дробно-шершавым дребезжанием, цимбалы выпевали марш, раздёргивая арфы на лоскуты. Захлопнувшаяся дверь. Кай содрогнулся всем телом, перед глазами потемнело. Холодно. Звуки отступили, остался только развязный смех. Металл об лёд. Он близко. Кай зажмурился, хотя и не был уверен, что зрение у него всё ещё есть. По щекам текло что-то липкое и тёплое. Дверь закрыта, её нельзя открывать. Образ коридора проступал всё чётче через сочащиеся криками и смехом цвета варпа. Металл об лёд. Кай почувствовал под пальцами холод, уцепился, царапая кожу. Металл об… Коридор с заиндевевшими трубами. За поворотом слышится смех. Впереди дверь. Её нельзя открывать. Кай стиснул висевшие на шее жетоны. Холод успокаивал, он был реальным, на нём можно было сосредоточить внимание, полностью сконцентрироваться на ощущении. Губы болезненно дрогнули, обнажив зубы. Дверь нельзя открывать. Кай погрузился в осязание, отключив все прочие чувства. Лёд. Обволакивал, сковывал, выпивал весь жар из костей. Защищал. Направлял. Металл об лёд. Дверь закрыта. Вокруг только холод и тьма. Холод и тьма пустоты. Её не нужно бояться. В пустоте нет лжи. Только холод и тьма. Лёд и металл. Кай попытался открыть глаза, но ресницы слиплись. Он поднял руку и протёр их, кожу царапнули кристаллики льда. На щеках замёрзшие струйки. Кровь? Ещё одна попытка. Кай с усилием зажмурился и открыл глаза. Мир слоился, расплываясь, разделяясь на реальность и о-сознание. Звуки доносились словно сквозь слой воды. Слой льда. Кай отчётливо видел тёмный особняк перед собой, куст, отрубленную голову стражника и его всё ещё дёргающееся тело. Чуть дальше – изломанные и перекрученные останки кибер-пса, выбитое окно, осколки стекла и обломки рамы на земле. Кай видел, как переплетаются и схлёстваются громовые марши и вычурные органные симфонии, как выплёскиваются трели агонии и багрово-зелёные арии муки, как белыми проигрышами сочится боль, как липнет к стенам молочно-тягучий страх. Как сквозь мутное стекло проступают варповые цвета. Как сквозь лёд. Кай о-сознанно посмотрел на останки кибер-пса, тот расцветился синими нотами последних сигналов, взвизгнул свирелью агонии машинного духа. Всё это не важно. Кай медленно распрямился, вытянул ноги, случайно пнув тело охранника. Кровь больше не пульсировала, бедная и однообразная мелодия почти затихла. Ниро поднялся на ноги, цепляясь за стену. Дом стоял тёмной громадой прямо перед ним. Дом сочился органными симфониями и барабанными маршами, источал пряно-багровый шлейф, лимонные коды оборванных лейтмотивов, вспыхивал алыми одами и фиолетово-зелёными мадригалами. Ниро медленно наклонил голову и осмотрел себя. Одежда кое-где порвалась и сильно испачкалась, блуза на груди замёрзла и похрустывала при каждом движении. Кай провёл рукой по волосам и лицу, стряхивая кристаллики льда. Взять лазвинтовку? Ниро наклонился и осмотрел оружие охранника. Оно было чистым и новым, сделанным явно на заказ, с генетическим сканером рядом с активационной руной. Его можно было перенастроить, взломать систему защиты, уговорить машинного духа. Но на это совершенно не было времени. Ниро выпрямился и осмотрелся. Тело двигалось медленно, словно сквозь воду. Реальный мир тоже казался нечётким, иногда наслаивался на о-сознание. Кай зажмурился и снова открыл глаза. В тёмном коридоре слышались только смех и треск мёрзлого металла. Ниро подошёл к разбитому окну, вытащил пару крупных осколков и опёрся об остатки рамы. Если бы не высокий рост, забраться было бы сложнее. Ниро подтянулся, перевалился животом и развернулся, вставая на ноги. В помещении, где он оказался, было темно, что-то потрескивало и искрило. Время от времени вспыхивали повреждённые люмены на потолке. Света с улицы едва хватало, чтобы рассмотреть обстановку. Весь центр помещения занимали длинные столы с вделанными раковинами, на одном лежала огромная выпотрошенная рыбина – чёрный силуэт с выпученными глазами на попавшей в световой луч уродливой горбатой голове. Во вспышках люменов становилась видна треугольная растопыренная чешуя и осклизлые внутренности, наполовину вытащенные наружу. Вдоль левой стены стоял ряд духовых шкафов и варочных поверхностей, ещё один разделочный стол и рукомойник. У правой стены выстроились стеллажи с приправами и коробы с крупами, ящики с овощами и полуфабрикатами. Там же были прибиты широкие магнитные полосы и крючки с ножами всех мыслимых форм и размеров. Многие явно были предназначены для разделки разных видов рыбы. У самой двери, выбитой и разломанной на куски, стоял большой сервировочный стол. Такая кухня больше подошла бы крупному дорогому ресторану, чем частному дому. Белый кафельный пол и стены были залиты чем-то чёрным, размазанным полосами. На столах тоже хватало следов, с потолка что-то капало. Пахло кровью, потрохами, рыбой и жареным мясом. Ниро огляделся. На одной из варочных поверхностей, на зажженной конфорке лежал толстый мужчина в некогда белой одежде повара. На пол из распоротого живота свешивались кишки, лицо и грудь шкварчали на открытом огне. Крови для одного человека на полу и стенах было слишком много, но Ниро решил не искать остальных убитых. Никого живого на кухне не было. Кай не стал прислушиваться к о-сознанию, ему и так было ясно, что здесь произошло. Люмены снова вспыхнули, высветив в брюхе выпотрошенной рыбы что-то круглое, со слипшимися русыми волосами. Ниро отвернулся от столов и подошёл к стене, на которой висели ножи. Ему ещё не приходилось видеть такого разнообразия, названия большинства он не знал, для половины не мог даже представить, как с ними управляться. К отдельной магнитной полосе были прикреплены крючки и ножи с похожими на когти лезвиями. Рядом висели тесаки и топорики – от совсем маленьких до огромных. Ниро выбрал нож для разделки крупной рыбы с тяжёлой деревянной рукоятью под две руки. Лезвие было плоским, достаточно узким и очень длинным – почти полтора метра от рукояти до скошенного острия. Липпе коротко и низко взмахнул им на пробу. Удар получился резким и хлёстким, лезвие хищно блеснуло в свете мигнувшего люмена. Ниро вышел из кухни, переступив обломки двери. В коридоре было ещё темнее – люмены почти не работали, а свет с улицы досюда уже не добивал. Впереди горела чудом уцелевшая масляная лампа, он пошёл к ней. Кухня располагалась в крыле для слуг, Ниро направился к жилым помещениям. Очень скоро он наткнулся на первый труп – мужчину в ливрее буквально размазало по стене. Дальше попалось ещё две большие лужи крови, но тел не было. Завернув за угол, Ниро услышал долгий надсадный крик, окрасившийся в сине-серебряные цвета боли. Кай старался не концентрироваться на о-сознании, просто отмечал, что оно всё ещё работает. Дальше криков и воя стало больше. Слышался треск, скрежет и всхлипы. Трупы тоже стали попадаться всё чаще, как и пятна крови, сломанная мебель и оборванная обивка стен. Дом содрогался до основания, бился в агонии и вопил. Кай слышал надсадный, перетекающий сам в себя и вибрирующий в стенах вопль на плане о-сознания. Видел, как пульсируют алым и золотым лестницы, как истекают огненно-вальсовым паркетины. Где-то внизу, под слоем желтовато-коричневой сарабанды пола флейтами заходился крик разрушенного круга призыва. Мастер Аллегро всегда говорил: «Не ломай круг! Закрывай сильно и плотно. Но не ломай!». Кай прислушался к о-сознанию, сосредоточился на этом крике. Вопил варп. Визжали обрывки реальности, срывающиеся в бурлящее Море душ. Сорванными струнами хлопали по ткани этого мира разъединённые руны, линии и контуры. Из сломанного круга сочилось многоцветье и многозвучье орущих обрывков эмоций и чувств. Имматериум бился в экстазе бытия, протекая в реальность. Сорванные печати ломали остатки барьеров и ширили разрыв. Ниро прошёл до конца коридора, чтобы лучше слышать. В нишах то и дело попадались статуи обнажённых мужчин и женщин, слившихся друг с другом в различных позах. По их перекошенным в безумном наслаждении лицам текли кровавые слёзы. От украшавших их цветов пахло тленом, прометием и корицей. Кай остановился и снова прислушался. Слева слышался протяжный вой человеческого существа. Сверху плакали и истерично смеялись. А где-то в самом центре дома – за толщей стен и сосудами коридоров, под двумя этажами содрогающейся каменной плоти, у самой земли – в яростном фламенко сплетались цимбалы, барабаны, флейты и орган. И оттуда расходился волнами вибрирующий вопль Имматериума. Там сражается Чёрный. Кай видел, как сплетаются сладострастные, золотисто-сиреневые вальсы и медные, чернёные марши. Чувствовал, как от каждого сплетения, каждого созвучия расходятся волнами истерично-зелёные проигрыши разрушения. Дом дрожал, уничтожаемый не только на материальном плане бытия, сражение двух нерождённых корёжило и сдавливало саму его суть. Ниро огляделся по сторонам. Ближайший люмен судорожно искрил и поминутно выключался. На стенах виднелись следы выгоревших проводов. За поворотом коридора было темно, там целых люменов не осталось. Ниро шагнул в темноту и пошёл по направлению к центру дома. Он родился, а после схолы служил на пустотной станции. Перебои с освещением там были обычным делом, к тёмным коридорам он привык. Ниро полагался не на глаза, а на слух и о-сознание. Оно подсвечивало тьму переливами странных цветов и звуковых сочетаний, проявляло следы смертей и безумия, растекающиеся по стенам. В следующем коридоре работало целых два люмена. С искрами и перебоями они светили кремово-фиолетовым светом и роняли золотые и болотные искры на пенящуюся розовым обивку стен. Здесь вой звучал низко, надсадно и перемежался смехом, всхлипами и истеричным плачем. Ниро успел сделать всего три шага, когда дверь слева распахнулась, ударившись о зашипевшую и выплеснувшую струйку крови стену. Из комнаты вывалилась, слепо тыкаясь, девушка в одежде горничной. Она визжала на одной ноте, держась руками за лицо. Её шатало из стороны в сторону. Тело среагировало раньше, чем мозг успел сообразить, что делать. Заученное на десятках тренировок с дознавателем Деккартом движение – шестом со всей силы сверху вниз по лицу и рукам противника. Длинный нож для разделки крупной рыбы взметнулся и обрушился на визжащую девушку, рассекая её от горла до талии. На пол упала отрезанная ладонь. Следом за ней медленно, булькая и хрипя пузырящейся кровью, осела девушка. Кай торопливо прочитал литанию очищения и переступил через распростёртое поперёк коридора тело горничной. От трупа разливалось серебристо-розовое стакатто служения, тянулась тонкая минорная мелодия оборванной боли и яркими, оранжево-фиолетовыми пятнами пульсировала скверна. Здесь нет невинных. Ниро коротко взмахнул ножом, сбрасывая на стену россыпь алых капель. Дальше попадались островки мигающего света, но большая часть коридоров оставалась тёмной, освещённой только искрящей проводкой и горящей мебелью. В дверном проёме одной из комнат Ниро увидел догорающий труп. Крики становились всё громче, в них уже не осталось ничего человеческого. Кай отмечал, что о-сознание полнится совершенно безумными образами и звуками, и шёл туда, где их интенсивность нарастала. Из-за распахнутой настежь двери ему под ноги буквально вывалилась молодая женщина, одетая в полупрозрачное, расшитое драгоценными камнями платье, разрезанное на груди. Она посмотрела на Ниро ошалелыми глазами, зрачки были такими большими, что не было видно радужки. Через грудину женщины шёл длинный порез, левая нога выворачивалась под неестественным углом. – Помоги!.. – женщина протянула руки, едва не касаясь ноги Кая. От неё несло благовониями, пряными духами и кровью. Ниро наотмашь рубанул ножом и переступил через рухнувшее тело. Булькающие звуки, которые издавала умирающая женщина, потонули в диком хохоте, раздавшемся где-то впереди. Ниро зашагал быстрее. За следующим поворотом он наткнулся на обнажённого, окровавленного мужчину, который слепо толкался в стены. Ему тоже хватило одного резкого, отточенного удара, чтобы упасть и больше не подняться. Коридоры пересекались, путались, сплетаясь в настоящий лабиринт, полный диких криков, смеха и дурманящих ароматов. – Эй, хочешь поразвлечься со мной? – Кай отшатнулся от обнажённой, украшенной бессчетными цепочками женщины, сидевшей на полу. Её живот был распорот, одной рукой она придерживала вываливающиеся внутренности, другой поправляла заляпанные кровью волосы. На Ниро она смотрела шалым взглядом и томно облизывала разбитые губы. Нож опустил точно вниз уже привычным движением. Из комнаты вывалилась орущая служанка в полуразорванном платье, за ней бежал хихикающий молодой мужчина в золотистом вычурном костюме. Два взмаха ножом – Ниро даже не стал проверять, остались ли они живы. Люди стали попадаться чаще. Они едва замечали Кая, стараясь убежать как можно дальше. Слуги и гости дома отпихивали друг друга, не видя ничего вокруг. Они кричали, плакали и смеялись. Многие были ранены, многие – едва одеты. И все они падали от одного единственного удара длинного ножа для разделки рыбы. Кай спешил и не собирался останавливаться. Но и отпустить не мог. Лабиринт свернулся к своему центру – большой круглой комнате на цокольном этаже. Казалось, весь дом был построен вокруг неё. Кай замедлил шаг, по стенам плясали отсветы огня. Дверь была выломана и расколота, рядом с самым входом Ниро заметил кучу тряпья, от которой несло кровью и рыбной похлёбкой. Ниро подошёл ближе. Пламен сидел на полу и смеялся громко, срываясь в визг. Ног у хозяина театра больше не было – их отрезало, под ним натекла огромная лужа крови. Но Пламен, казалось, этого не замечал. Он хохотал, вцепившись в экстазе ногтями себе в лицо. На щеках и лбу уже видны были длинные глубокие борозды. Пламен царапал лицо снова и снова, сдирая кожу узкими лоскутами. И смеялся, слепо таращась прямо перед собой. Его культи конвульсивно подёргивались, от чего кровь начинала течь сильнее. В багровых отсветах из дверного проёма она казалась чёрной и вязкой. Кай переступил через безумно хохочущего Пламена и вошёл в большой круглый зал, амфитеатром спускавшийся вниз к сцене. Горело масло, выливающееся из больших каменных чаш, опрокинутых и расколотых. Огонь уже подбирался к сорванному занавесу и обломкам декораций. К телам, лежащим на сцене и на передних креслах. Кто-то надсадно выл на одной ноте. Ниро присмотрелся. Один из мальчишек Пламена оказался прибит обломком декорации к сцене, огонь уже охватил его штаны, а освободиться парень никак не мог. Справа от него молодая женщина истерично хихикала и билась головой о каменную чашу. Её волосы уже начали тлеть. Но живых – пока ещё живых – было мало. Тела – изломанные и перекрученные – лежали везде, куда бы Ниро ни посмотрел. А по ним, по сломанным креслам и остаткам декораций ступали двое в безумной яростной схватке. Сама реальность пузырилась и мялась там, где они проходили. Грохотала флейта, сплавленная с арфами и перкуссиями в кричаще-золотой, огненной фиолетовой агонии. Пульсировали боевые барабаны, звенели медно-страстные цимбалы, выплетая багрово-громогласные марши. И над всем этим сплеталась, множилась, заполняя всю комнату и выходя за пределы, безумная органная симфония. Каждый удар клавиш вспыхивал оранжево-зелёным цветком, каждый проигрыш рвал ткань Материума, звучание каждой трубы отзывалось эхом хохота и воплей нерождённых. Ниро шагнул в комнату, спустился на верхний ярус амфитеатра. Противники сцепились у самой сцены, топча тела актёров в кровавую, пузырящуюся и растекающуюся нечестивыми рунами слизь. Кай наблюдал за ними почти безразлично, отмечая разные стили боя и мелкие детали. Под ногами похрустывал наст, лезвие ножа покрыла корка льда. Пустота не лжёт. Пустота не притворствует. Пустота абсолютна. Дальше спускаться Ниро не стал, оставшись наблюдать с самого верха. Один из противников – вернее, одна, если можно так сказать про порождение варпа – с хохотом вскочил на сцену, отпихнув мускулистой ногой каменную чашу. Сиреневая кожа уже была покрыта чёрной кровью из множества порезов, но нерождённая заливисто хохотала и кружилась в безумном танце, стараясь каждый раз ступать на очередной труп. Левую руку твари заменяла огромная клешня, в правой она держала шипастый хлыст. Изящно переступая с тела на тело, демонесса то приближалась к чёрной фигуре своего врага, то отдалялась. Получив ещё один удар по лицу, она лишь сладострастно застонала и облизала кровь невероятно длинным и гибким тёмно-фиолетовым языком. Каждое её движение – стон флейт, экстаз валторн и мучительно долгая органная нота – расплёскивало по реальности дикое разноцветье, впитанное за гранью реальности. Ниро повернул голову и присмотрелся к её противнику. Он выглядел как человек, охваченный багрово-чёрным, звучащим надрывной скрипкой пламенем. Длинные дымные руки сжимали зазубренный пламенеющий меч, вытянутая, рогатая голова наклонялась вперёд, скалилась и тянулась к демонессе, тёмным пламенем горели глаза, лишённые век и зрачков. В каждом сильном и резком движении сливались медные цимбалы и глухие, ало-песочные боевые барабаны. В каждом взмахе громогласно и пряно вступали трубы. Каждый нанесённый удар отзывался хором серо-золотых горнов. Каждый принятый – яростными волынками и изжёлта-белым рёвом боевых кличей. И всё это сплетала, стягивала и пеленала отчаянная, серебряная скрипка. Демон напирал, атакуя без перерыва под безумный хохот своей противницы и крики умирающих под её ногами людей. Его ярость звучала полифонией из нескольких маршей, выплёскивалась медью горнов, звенела боевыми рожками, сцепляясь с золотистыми симфониями демонессы. Ниро выдохнул белое облачко пара и на миг зажмурился, концентрируя внимание и память. Человек, носитель, скрипичный псайкер вышагивал по лестницам и отталкивал разломанные кресла. Он был обнажён по пояс, сквозь багрово-чёрный дым Кай с трудом разглядел нарисованный кровью на его груди стилизованный череп. Этот символ источал скверну, взывая к самым древним и безумным инстинктам. Рядом с ним реальность кровоточила. Скрипка звучала истерично и дико, вторя гулкому, протяжному голосу нечестивого символа на груди псайкера. Тот сам предложил своё тело в качестве вместилища, сам начертил знак, чтобы стать сосудом ярости и ненависти, выплеснутой в мир в нескончаемой схватке. Он получил противника по силам. Ниро постарался рассмотреть лицо носителя, но тот был далеко, постоянно двигался, верхнюю часть его тела скрывала дымная завеса демона. Кай спустился на уровень ниже. Здесь звуки и цвета сражения ощущались сильнее. Под рабочей блузой зудела кожа, ледяная корка на лезвии ножа начала трескаться. У самой сцены одна из каменных чаш раскололась на куски, растёкшиеся остро пахнущей цветами розовой слизью, из самого центра которой на миг показались длинные гибкие щупальца. Стена за сценой начала кровоточить, стекая тонкими, формирующими знак стилизованного черепа струйками. Пахло гарью, кровью, пряными цветами, нагретой медью и безумием. А ещё – варпом. Кай не мог сказать точно, чем именно для него пах Имматериум, скорее ощущался всеми органами чувств, но ощущение это было не из приятных, иногда слишком острое, иногда – навязчивое. Вдоль рядов кресел справа прошла трещина от удара багрово-дымного меча. Из разлома вытекла кровь, перемешанная с криками и рёвом боевых рогов. Двое. Слишком сильны. Кай наблюдал за поединком, стараясь оценить уровень и силы нерождённых. С одним он ещё мог бы попытаться справиться, но с двумя сразу не было ни единого шанса. Ниро перебирал в голове способы изгнания каждого из двух демонов, понимая, что ему всё равно придётся ждать конца поединка. Если к тому времени от дома и реальности ещё хоть что-то останется. Соединённый с колдуном слабее связан с Материумом. Ниро медленно выдохнул воздух до конца и также медленно вдохнул. Жетоны на груди мелко дрожали и сочились пустотным холодом. Сражение постепенно меняло темп, ускоряясь и смещаясь ближе к центру зала. Кай поймал взглядом серебристо-истеричную мелодию скрипки, натужно подстраивающуюся под грохот барабанов и медных тарелок. Она извивалась, срываясь на визг, и ускорялась вместе с темпом боя, едва выдерживая бешеную скорость. В свете пылающих декораций и тел зрителей Ниро смог разглядеть крой и цвет штанов колдуна, призвавшего Чёрного. Форменных штанов и форменных же ботинок Стража. Слева на поясе блеснул медью какой-то предмет. Чёрный ударил пылающим мечом, развернулся, чтобы поймать ускользающую противницу. Демонесса наотмашь хлестнула клешнёй, на излёте добавила плетью, изогнулась, едва не сложившись пополам, её язык метнулся к дымному пламени демона, оставив алую просеку на его лице. Колдун отшатнулся, и Кай смог увидеть медный ошейник, привязанный к его поясу алым платком. О-сознание отозвалось на этот ошейник пустотой, в которой растворились многоцветное напряжение и ужасающая какофония яростно перехлёстывающихся мелодий. Эта тишина была знакомой. Зачем? Ниро выдохнул облачко ледяного пара и крепче сжал рукоять ножа. Он не ошибся, понять, кем является колдун, было не сложно. И о причинах догадаться – тоже. Безнаказанность, жестокость, слепота властей и начальства, купленная за троны. Со всем этим Липпе сталкивался и сам, когда работал вериспексором. Не в таком масштабе, конечно. Слишком честный и порядочный Страж просто не выдержал и ухватился за подвернувшуюся возможность. Благородная цель и слишком, непомерно высокая цена. Ниро вздохнул, понимая, что выбора у него нет.