√4

М: «ну в общем я жестчайше ступила» Л: «не говори такое, кто знает что он вообще подумал, ты же не можешь залезть к нему в голову» М: «не могу» Л: «что случилось, то случилось» «вы оба оказались неправы, винить в произошедшем некого» «бывает такое» «в конце концов, вы никогда не встретитесь» «тебе не с ним детей крестить» «а со мной» «не вижу ничего страшного» Он не видел, а я видела прекрасно. Как бы меня ни успокаивал незнакомец в интернете, невозможно было отделаться от липкого, пристающего стыда, если бы он был осязаемым, наверняка имел бы свойство не отстирываться от одежды. Сделанное и сказанное мной вчера было чем-то поистине… странным. Никак больше это охарактеризовать не могу. Разбирая каждую свою эмоцию по полочкам в цветастом ежедневнике, носившем функции личного дневника, пришла к некоторым мыслям. Да, повод у меня был, да, не то что бы для меня впасть в истерику и оборвать связь было чем-то из ряда вон выходящим, да, Георгин был прав. Он был прав. Вот что принесло больше всего боли, даже не чувство вины за собственный поступок, а именно тот факт, что оставь я все как прежде, как это всегда и пытаюсь делать, ничего бы не случилось. Я слишком сильно поверила, надумала что-то о самой себе, соврала. Соврала и потеряла, возможно, что-то по-настоящему ценное в отличие от ложно хорошего самовосприятия. Кажется, этот поступок стал ещё и чем-то выскользнувшим из бессознательного, но какого-то немного другого, не того, где содержатся все мои страшные перверсии и греховные помышления, а того, где я пытаюсь наладить свою жизнь, пусть и жестокими к себе методами. Трамвай был в очередной раз переполнен людьми, ноги потряхивало то ли от напряжения, то ли от холода. Толпа лучше не делала, они были другими, они носят другие маски, они сейчас не воодушевленные студенты, а куда-то спешащие и уставшие. У мужчины, стоявшего совсем рядом, иногда заваливавшегося куда-то на меня был уродливый свитер. У девушки прямо за мной был тошнотный белоцветочный парфюм. У пожилой женщины, болтавшей о чем-то по телефону, голос как у скрипящей петли. Сейчас от злости на себя, хотелось излиться ядом на первого попавшегося, да так, чтобы потом всю жизнь чувствовать перед несчастным вину, ах, если бы они знали, какого это, хотя, наверняка знают все, но желание быть понятой почему-то представлялось таким недостижимым. Серые пушистые облака хотелось обнять до скрипа в ребрах и спрятаться куда-то в их бесконечную глубь. Сегодняшний день с самого утра казался каким-то бессмысленным. Я еду на две пары по истории философии, непрофильному предмету, для сдачи которого мне не нужно прилагать ровным счетом никаких усилий; весь день наверняка будет проведен в глубоких раздумьях; полтора часа потраченные утром на макияж и укладку закончились тем, что я смыла с себя все и поехала в чем попало; да даже сегодняшняя микровстреча киноклуба будет такой глупой и ненужной. Выпрыгнув из трамвая, я подожгла сигарету прямо по дороге, не желая ощущать собственную ущербность еще сильнее в компании воодушевленных и живых, предпочтя одиночество в саморефлексии, которое мне, конечно, не позволят одногруппники. Аудитория была полупустой, когда я аккуратно, пытаясь не привлекать внимание, опустилась на стул подальше от преподавательского стола, без толики участия выложила все вещи и тупо уставилась в одно из приоткрытых окон, обогреватели на каждом углу давали о себе знать. Все-таки эта бесконечная меланхолия, наполнившая меня до краев, начинает понемногу раздражать, но, что поделать? Не время плясать от радости. Очевидно, Костик, влетевший в аудиторию с громкими приветствиями и получивший в ответ разношерстное эхо, так не думал. — А кто это у нас тут такой… — в какой-то сюсюкающейся насмешливой манере обратился он ко мне, — такой… — И тебе привет. — Элегический! Во какое слово вспомнил. — Долго придумывал? — Ужасно долго, тебя просто грустной назвать нельзя, ты же у нас нетакуся, еще обидишься и задушишь меня подушкой. Одногруппник подсел рядом, с громким стуком поставив ноутбук на стол и сразу начав что-то в нем строчить. — Что на тебя нашло, Дюма? — Я, в отличие от тебя, пишу речь к сегодняшнему собранию. Думаю, раз уж мы с тобой стали расширяться, надо поиграть в злоебучих демократов и ввести голосования. — воодушевленно протараторил Костик, мотая кудрявой головой. — Может не надо? — меня эта идея действительно не прельщала, мне во всей этой самодеятельности нравилось только смотреть любимое кино на большом экране бесплатно, — Или официально дай мне право вето. — Ебать ты, хотелка не выросла, обойдешься. — вернувшись к написанию ухмыльнулся парнишка, — Не-не, все должно быть честно. Даже не знала, что ему ответить, а потому просто смерила таким пронзительным взглядом, на который только была способна (скорее всего, видь это Костик, он бы просто ухохотался) и оглядела одногруппника повнимательнее. На самом деле, если бы он всегда вел себя как восковая статуя, его можно было бы даже назвать красивым, но, не в смысле молодой ДиКаприо или Брэд Питт, не слащавый. Что-то вроде Адама Драйвера, Эдриана Броуди. Такой же непонятной национальности, кудрявый и темненький, с крупным кривоватым носом, сейчас, в своем возрасте он выглядел как горбун из Нотр-Дама, но лет через двадцать будет напоминать какого-то персидского полководца со старых полотен. Красоту я разглядывать умею, в этом я была уверена. Хотя, в свете последних событий, может и не стоило так разбрасываться словами. — Здравствуйте, студенты, бога ради, сидите-сидите. — в кабинет неожиданно для нас зашел преподаватель, — Вас поубавилось или мне кажется? — Сегодня половины группы нет. — спокойно отвечает староста. — Вон оно что… Никакой тяги к знаниям, просто ужас, — он достает из брифкейса какую-то записную книжку и папку с бумагами, в которой сразу начинает интенсивно копаться, — Значит придется проверять присутствие на парах, я вас понял… На минуту я немного опешила, слабо понимая, что вообще происходит и на самом ли это все. В кабинет совершенно буднично зашел один из крупнейших ныне живущих специалистов философской теологии, совершенно буднично отчитав группу за присутствие и имевший совершенно будничное пятно на свитере. Ну ладно, может не крупнейших... Может, не то что бы прям специалистов. Однако, я была у этого человека на лекциях и регулярно сталкиваюсь с его именем в своём информационном пузыре, чего было более чем достаточно для острой реакции. Удивление на лице заметил Костик и незамедлительно отреагировал сообщением в личку. К: «у тебя лицо такое щяс» «как будто в аудиторию папа зашел» «римский всм» «не твой папа» «хотя» «зайди твой папа ты бы так же знатно охуела да» — Арефьева? Нет… Балашов? Здесь… Величутин? Ага… Ладно, ради приличия, стоит сказать, что ничего кроме его фамилии, я не знаю, да и видела я его раза два в жизни, да и, на самом деле, его работ я читала не так много… Но в целом, само ощущение обожествленности персонажа никуда не пропало, гала эффект во всей красе. Он был интересной породы, не такой как Костик, не такой как Брэд Питт, что-то совсем иное, далёкое, но далёкое не как космос и звёзды, а как жеоды в сотнях метров под землёй. — Рождественская? Нет… — Здесь-здесь-здесь! — выплываю из собственных мыслей. — А-а-а, вот вы где, — его пристальный взгляд остановился на моем лице, брови сошлись в тупой уголок, — а почему вас на предыдущей паре не было? — Думала, что понаберут по объявлению непонятно кого, — взяв яйца в кулак, не отводя взгляд, ёрничаю, но абсолютно честно, — не хотела лишний раз расстраиваться. На меня обернулась пара удивленных такой грубостью глаз, а Костик уже ухахатывался где-то под столом. Да и я сама, стоит сказать, не хотела чтобы это выглядело так…так как получилось, в конце концов, субординацию никто не отменял. Ожидая в ответ на колкость какой-нибудь строгий выговор, я чуть вжалась в стул, но неожиданно, в ответ увидела расплывшуюся на утонченном лице улыбку. — Ну, Рождественская, надеюсь, останетесь довольны. Теплинский? Здесь… Все-таки он был красивым, красивым, но немного пугающим, как чертенок, с худым телом и лицом, округлыми кончиками пальцев, оттенявшими кожу морщинами, вроде так приближен к человеку, но каждым словом отдаляя себя от нас, смертных, безыдейных. Перечные завитки обрамляли лицо как старая позолоченная рама шедевр Ботичелли, может, я преувеличиваю, но прямо сейчас хотелось только глядеть и глядеть. — Так, с этим закончили. Что же, господа студенты, для всех забывших и новоприбывших, — о нет, только не столкнись со мной взглядом, прошу, — меня зовут Левин Григорий Елизарович, для всех выпавших из учебного процесса, сейчас у нас с вами семинарское занятие по истории философии. В силу того, что на прошлой паре мы с вами уже успели повторить ранее пройденное, гонять вас больше не буду, начнем с краткой лекции, продолжим небольшим обсуждением и практическим заданием, закончим, так называемым, анонсом. Ферштейн? Бла-бла-бла, говори, красивый дядя, говори… Удивительно, как посещая его лекции в прошлом, я не заметила этой его отдаленной от мира сего красоты, более того, как же это странно? Из головы стерлось многое с того времени, остался лишь сам факт и дискуссия, в которую я успела с ним тогда вступить, хотя, кажется, он об этом не помнил? Это, конечно, было бы мне очень на руку, учитывая то как смело я тогда на него напала. Что было то прошло, правда?

***

— Что касательно обещанного анонса, господа студенты… К концу второй пары, из меня как будто высосали абсолютно все соки. Планировалось забить болт и лениво поглядывать на красивое личико Левина, а по итогу, пришлось очень долго спорить с одногруппником, упорно отрицавшим соотношение бездомности и жуткого. Костик лежал лицом вниз на парте, весь раскрасневшийся от смеха и усталости, ему тоже успело достаться. Стало ли даром или проклятием появление такого участливого преподавателя в нашей жизни, мы так и не поняли, но опыт, определенно, полезный. — Для тех, кто не в курсе, в октябре наш университет станет площадкой для конференции по теории права, в том числе, будет и секция по философии. Все еще находится на этапе подготовки, но в этом отношении, чем раньше тем лучше. Нашей кафедре было дано задание найти способную защитить честь вуза молодежь в своих группах. Так как конференция серьезная, перед ней между участниками будет проведен конкурс, — Левин лениво растянул руки на своем столе, уставившись как будто одновременно на всех, — В отличие от своих коллег, я не так снисходителен и применяю более авторитарные методы. На этом моменте он, кажется, впервые за весь семинар встал, будто заслонив солнце и погрузив студентов в состояние экзистенциального ужаса. — На досуге, изучив ваши прошлогодние эссе, я пришел к выводу, что большая часть, вы меня извините, но либо не приложили ни толики усилий либо просто бездарности. — указкой будто плетью он начал ударять по своей ладони с тихим стуком. — Если у кого-то из вас есть желание поучаствовать и, что называется, посветить лицом, прошу, по пятницам с восьми до двенадцати у меня консультации, однако… Левин пошел вдоль рядов, разнося вокруг себя запах чего-то успокаивающе природного, что совсем уж не вязалось с тем, что он сейчас говорил. — Для себя, в этой группе, я выделил двоих студентов, которые, как мне кажется, подойдут на эту роль лучше всего. — серые глаза сверкнули прямо на меня, — нет, даже одного. Прочих желающих попрошу к следующей паре принести мне написанное от руки мотивационное письмо, от вас также потребуется определиться с темой, можете выбрать любую, но желательно, для галочки, связать её с правом. Минутное молчание ощущалось как секунды до взрыва атомной бомбы. — Всем спасибо, до свидания. Я в срочном порядке засобирала вещи, не особенно разбираясь где и что мне потом придется искать, лишь бы сбежать отсюда, подальше от его смазливой морды. Такой красивый омут с таким страшным чертом! — Рождественская, вы останьтесь. На лице Костика, кажется, впервые появилось что-то искреннее, он сочувствующе покачал головой, но сбавлять темп не собирался, как и все остальные. Вскоре, аудитория опустела, от студентов не осталось ни единого следа, будто никогда здесь и не было пары по истории философии, разве что, стулья были еще тёплыми. Левин широкими шагами прошёлся до двери, как будто машинально, закрыл её на защелку и вальяжно вновь расположился за своим столом. — А это не лишнее? — Что вы, Марин, это обязательное условие. — заговорщическая интонация и подозрительный блеск в глазах заставили меня усомниться в правильности всех своих решений, вот они — выверенные речи. — Присаживайтесь, в ногах правды нет. Я осторожно опустилась на ближайшую к преподавательскому столу парту, не отрывая взгляда от фигуры Левина в каком-то богобоязненном экстазе, ожидая, чего же он выкинет сейчас. — Жаль, что вас не было на первой паре, поняли бы, почему я так категоричен, — резко смягчил интонацию преподаватель, — не стоит меня бояться, я просто хочу вбить в голову знания и ставить оценки не от балды. Короткая пауза. — Я вообще-то вас помню, Рождественская, что же вы виду не подали? — Вы только ради этого меня задерживаете? — Нет, — он задумчиво вгляделся в угол потолка, — а может и да. В любом случае, после первого семинара, как я уже сказал, выдалась возможность почитать эссе вашей группы, ваше мне показалось наиболее содержательным. Потому приглашаю выступить на конференции, разрешу даже продолжить уже написанное, чтобы сэкономить силы и развить мысль до предела, обсудим подготовку? — А я могу отказаться? — Как бы так сказать, не совсем. — в очередном спокойном, почти кошачьем жесте, преподаватель переводит взгляд куда-то в окно и подпирает подбородок рукой. — Так бы сразу и сказали, что заставляете, — в искреннем расстройстве свожу руки на груди, — а плюшки за это будут? — Марина, — кажется, его эта ситуация тоже начинала напрягать, своими речами я будто отвлекла его от тупого рассматривания оконного стекла. — Вы, кажется, не совсем понимаете. — Так объясните. — я собираю руки в узел, с непониманием смотрю в лицо человека, отношение к которому определить словами не представляется возможность. — Это должно быть нужно, в первую очередь вам, а не мне. Будь моя воля, я бы за километр не подпустил второкурсника юрфака к серьезной научной конференции, где помимо ваших коллег будут принимать участие подкованные в философии светлые умы. — он медленно поднимается со стула, — Не воспримите как оскорбление, но вы приглашены к участию за неимением других альтернатив, я делаю ставку на потенциал и гибкий молодой мозг, а не на то, что вижу прямо сейчас. Слова ударили прямо под дых, настолько жестоко разбить мое самолюбие нужно ещё постараться. Какая же я идиотка. Веду себя так, будто я Людвиг, мать его, Витгенштейн, а не Маруся с первой парадной. Стыд, охватывавший меня со вчерашнего вечера, неожиданно подобрался слишком близко, встряв костью в горле, отобрав возможность дышать. Не найдя, что сказать, я опустила руки и уставилась в пол, молча кивнув. — Марин, не обижайся на меня, — он подходит ко мне, я слышу только звук его приближающихся шагов, не поднимая глаз от тяжести, — Нам необходимо выстроить правильные, здоровые взаимоотношения, верно? — Левин, кажется, заметив, что я смотрю в пол, присел на корточки так, чтобы столкнуть наши взгляды. — Верно, — от неловкости происходящего чуть попятившись к парте еле проговариваю. Он будто специально делает какую-то несуразно большую паузу, вглядываясь в мое лицо, как будто мстя за последние два часа моего бесстыдного созерцания. — Тогда давайте договоримся, — он встает, а я провожаю его взглядом, — каждую пятницу в семь утра у меня в кабинете будем встречаться и обсуждать работу над докладом. Удобно будет? Преподаватель отходит к своему столу и начинает копошиться в аляповатой розовой папке с бумажками. В голове проносятся миллионы мыслей о том, как быстро это войдет в рутину. Нет, не покатушки на трамвае ни свет ни заря и даже не бессонные ночи над редактурой, а этот самый стыд. Стыд за себя, за свои детища, за свои слова и поступки, господи, как же это пугало. — Поняла вас, в эту пятницу приходить? — выдавливаю. — Конечно, — найдя нужный листок, протягивает его мне, не сразу беру, разглядывая те самые тонкие и сухие пальцы, — попрошу вас к этому времени более точно определиться с темой доклада. Кивая, аккуратно укладываю листок со своим опусом между тетрадей в сумке, надеясь на то, что с написанным от такого грубого обращения ничего не случится. — До пятницы. — До пятницы, Рождественская.