Глава IX - Еще одно вторжение и Планирование

Прошёл месяц, и Олух успел сделать то, что умеет лучше всего: притвориться, будто мир всегда был таким. Будто туман по утрам, руны на дверях и драконы над крышами это не «конец времён», а просто новая бытовая неприятность, с которой надо научиться жить. Люди здесь вообще удивительно талантливы в самообмане, особенно когда альтернатива это признать, что ты живёшь рядом с огнедышащими летающими катастрофами и постепенно считаешь это прогрессом. Мы летали каждый день. Я, Гермиона, Дафна, Иккинг, Астрид и остальные. Мой квиддичный опыт действительно помог, но не так, как я ожидал. Метла прощает ошибки. Дракон не обязан. На метле ты управляешь. На драконе ты договариваешься: ловишь его настроение, подстраиваешься под инерцию и вес, угадываешь, когда он собирается резко сменить высоту, и не делаешь вид, что ты командир, потому что в небе такой вид быстро превращается в очень короткую биографию. Первые дни я был уверен, что мне будет проще, чем всем остальным. Я же ловец, я же летал на бешеной скорости, я же привык к ветру в лицо. И да, тело помнило баланс, взгляд привычно искал траектории, руки автоматически работали с ремнями. Но потом я понял: квиддич это спорт, даже если там иногда пытаются тебя убить. Здесь это жизнь. Здесь ошибка не заканчивается штрафом или выволочкой от Макгонагалл. Здесь ошибка заканчивается падением в камни или тем, что дракон решит: «Хорошо, раз ты не понимаешь, я полечу сам». А «сам» иногда означает «прямо в облако дыма, где прячется другой дракон». Через неделю полётов я начал чувствовать в этом странное удовольствие. Опасное именно тем, что оно притупляет страх. Когда ты перестаёшь бояться, ты начинаешь наглеть. А небо наглость ненавидит. С Гермионой всё было… честно. Ей полёты не давались «по умолчанию». В Хогвартсе метла и Гермиона были из тех пар, которые существуют рядом, но без особого взаимного уважения. И дракон поначалу для неё оказался не романтикой, а кошмаром: живое тело под тобой, ветер в лицо, высота, от которой мысли становятся слишком громкими. Первые недели она держалась в седле так, будто страх можно зажать пальцами вместе с ремнями. Иногда у неё перехватывало дыхание на развороте, и я видел, как она злится на себя сильнее, чем на туман и порывистый ветер. Но Гермиона умела одну вещь лучше всех: учиться, даже когда страшно. Она разбила полёт на понятные куски и превратила хаос в правила. Дыхание. Хват. Сигналы. Дистанция. Траектория. Она заставила себя повторять одно и то же до тех пор, пока тело не начало делать правильно без паники. День за днём страх отступал. Не исчезал, но становился управляемым. И однажды я увидел, как она поднялась выше остальных не потому, что «надо», а потому что смогла. И на секунду улыбнулась так, будто выиграла свою личную битву. Я был этому рад. По-настоящему. А вот Дафна… Дафна выглядела так, словно ей вообще не нужно было учиться. Будто она просто вспомнила, как это делается. Сначала я решил, что она изображает спокойствие, как всегда. Потом увидел, как её тело само ловит баланс, как она заранее угадывает движение дракона, как не зажимает ремни до боли, а работает мягко, уверенно, почти привычно. Она не боролась с полётом, она его принимала. Объяснение оказалось слишком «слизеринским», чтобы быть случайностью: семья Дафны любила редких зверей. Не драконов, конечно, но крылатых. Пегасов. Тихая гордость, скрытая за ровным тоном: будто речь о породистых лошадях, а не о живых легендах. И если ты с детства знаешь, что такое лететь на существе, у которого есть характер и собственные решения, то дракон уже не выглядит чем-то невозможным. Опасным, да. Но не невозможным. Иногда мне казалось, что Дафна даже в воздухе умудряется выглядеть так, будто держит ситуацию под контролем. И я ненавидел это в ней ровно настолько же, насколько восхищался. Днём мы учили деревню. Не «как стать всадником за три минуты», а базовые вещи: как подходить, как не провоцировать, как кормить, как не орать от каждого шороха. Иккинг умел объяснять так, что тебя не унижают, но ты почему-то сразу понимаешь, где был дурак. Астрид была проще: один взгляд, и желание спорить исчезало само. Рыбьяног, к моему удивлению, стал полезен как никто другой: он мог объяснить новичкам, которые дрожали и заикались, что это нормально. Что он сам дрожал. И продолжает дрожать. Просто теперь это не мешает. Близнецы делали то, что умеют: превращали опасность в цирк. Иногда цирк помогал. Потому что смех, как ни странно, снижает страх. Иногда цирк мешал. Потому что смех снижает чувство самосохранения. Баланс, как всегда, был тонким. Сморкала… Сморкала оставался Сморкалой. Он летал на Кривоклыке и умудрялся быть одновременно талантливым и невыносимым. В воздухе он чувствовал себя увереннее, чем на земле, и это раздувало его гордость до размеров дирижабля. Зато Кривоклык явно был умнее хозяина и иногда специально «случайно» игнорировал его команды, когда те пахли глупостью. Я не говорил Сморкале, что мне это нравится. Я вообще старался не говорить Сморкале ничего лишнего. Утро и вечер у нас были другими. Плевака, сколько бы ни ворчал, оставался кузнецом. Он мог выковать крепление так, что оно выдержит удар хвоста, мог подобрать сталь так, что её не поведёт от жара, мог сделать пряжку, которая не разорвётся на первом резком манёвре. Но про руны он знал ровно столько, сколько знал любой нормальный викинг: «знаки бывают, иногда помогают, иногда приносят беду». Теории он нам не давал. И, честно, не должен был. Его сила была в другом: металл, заготовки, инструменты и бесконечный контроль качества. Он не понимал, почему мы ставим именно такую связку, но прекрасно видел, когда вырезано криво, закреплено плохо и развалится в самый неподходящий момент. Настоящее обучение мы вытянули сами. Из библиотеки Поттеров. Иногда это до сих пор звучало для меня нелепо: сидишь на далёком острове среди викингов, а в руках у тебя книга, которую ты достал из Нару́ча Гриффиндора, как будто это не артефакт, а походная полка. В первый раз Плевака смотрел на это так, будто я достал из рукава запасную кузницу. Гермиона выстраивала всё в систему и заставляла нас вести записи, иначе «мы забудем, что сработало, и будем повторять ошибки». Дафна выискивала практичные схемы и выкидывала всё, что пахло красивой теорией без результата. Я… я радовался, что знания вообще не исчезли вместе с миром. И одновременно боялся: если у нас есть знания, значит, у нас есть ответственность. Мы начали с малого: цепочки на дерево и железо, которые гасили жар, распределяли удар, укрепляли волокна. Дальше стало сложнее: рунические пластины для крыш, чтобы огонь не цеплялся за солому; метки у ворот и на складах, чтобы при тревоге деревня видела направление и не металась, как стадо; узлы на сетях, чтобы они не горели и не вырывали руки тем, кто держит канат. Мы не делали «неуязвимость». Мы делали шанс. Разница огромная. «Неуязвимость» это сказка. «Шанс» это реальность, в которой ты можешь выжить, если не будешь идиотом. Плевака наблюдал, как мы режем по металлу, и ворчал так, будто это его личная трагедия. Он не учил рунам. Он учил, чтобы наши «умные знаки» не превратились в кривую работу. Давал правильную сталь, заставлял перетачивать резцы, проверял крепления упряжи. И, как ни странно, именно это и спасало. Руна может быть хоть идеально рассчитана, если пластина развалится от первой вибрации, ты получишь не защиту, а иллюзию. Иллюзии на войне убивают быстрее огня. Смешное тоже случалось. Как-то раз я достал из Нару́ча толстенный том про старые защитные цепочки, и Плевака попытался использовать его как подпорку под наковальню, потому что «книга тяжёлая, значит, пригодится». Гермиона чуть не задохнулась от возмущения, Дафна равнодушно сказала, что «практическое применение», а я в итоге вырезал пару страниц и оставил Плеваке обложку. Гермиона потом два часа шипела мне в ухо про кощунство. Плевака, кстати, был доволен: «подпорка отличная». Ближе к середине месяца мы перенесли Старца ближе к деревне. Старую Ночную фурию, которую мы спасли раньше. Ему устроили место на утёсе, подальше от домов и суеты. Он лежал там, как чёрная скала, и смотрел на море так, будто оно должно ему ответ. Иногда в его взгляде было что-то настолько древнее, что мне хотелось отвернуться. Потому что древность напоминает: ты временный. Мне нужно было понять этот мир. Магия здесь ощущалась в воздухе, но палочковая магия могла сорваться так, что лучше было не рисковать. Руны, наоборот, ложились спокойно, как будто встраивались в саму ткань реальности. Я решил, что если кто и может знать, почему так, то это не мы и не местные сказки, а существо, которое прожило здесь долгую жизнь. По вечерам я приходил к Старцу и говорил с ним на парселтанге. Без театра, без попыток «подружиться», без лишней романтики. Просто задавал вопросы и слушал. Иногда из этих разговоров оставались не факты, а направление: тропы, запах серы в ветре, места, где драконы ведут себя иначе. Этого хватало, чтобы внутри не отпускало чувство: всё это ещё не закончилось. Олух подтвердил это на рассвете, когда туман над морем двинулся, словно его кто-то толкнул. Горн взвыл. Крики прокатились по площади. И стая пришла низко и быстро, без красивых кругов над деревней. Они шли за добычей. За скотом. За рыбой. За тем, что легко унести. И, если повезёт, за людьми, которые слишком медленно бегают. Мы взлетели почти одновременно. Иккинг увёл часть стаи вверх на Беззубике, вытягивая их за собой. Он работал как приманка и как лидер сразу, и я снова поймал себя на мысли, что для мальчишки, которого раньше не слушали даже дома, он слишком уверенно держит небо. Астрид на Громгильде взяла фронт и начала отжимать налётчиков от крыш, работая не огнём, а воздухом и телом дракона, как щитом. Рыбьяног держал нижний слой, прикрывая тех, кто не успел спрятаться. Близнецы метались в самом хаосе, и это, как ни стыдно признавать, снова работало. Гермиона и Дафна ушли к складам. Там было опаснее всего: рыба, бочки, сухое дерево, всё, что горит и пахнет «удобной добычей». Их драконы держали высоту уверенно, но дым и порывистый ветер делали воздух предательским. Гермиона на секунду зажалась на развороте, я видел это, и сердце ухнуло вниз вместе с ней. Но она сделала то, чему училась весь месяц: выдохнула, расслабила плечи, доверилась ремням и своему дракону. Разворот вышел чистым. Она удержалась. И я вдруг понял, что горжусь ею так, будто это мой кубок. Я заметил, как Дафну повело вниз. Её драконица просела на резком потоке, и налётчик тут же пошёл в пикирование, как хищник на слабую цель. Слишком быстро, слишком точно. У него был опыт охоты. А у нас был опыт выживания. Я перехватил траекторию раньше, чем успел подумать. Наруч Гриффиндора перестроился в крюк с петлёй. Я выровнялся рядом, зацепился за ремень её седла и потянул вверх, вытаскивая их на ровный поток. Налётчик плюнул огнём в ближайшую крышу, но руническая пластина вспыхнула тусклым светом, и пламя рассыпалось искрами, не взяв солому. Люди внизу ахнули. Я просто выдохнул. Потому что если я начну ахать, я начну бояться, а бояться сейчас было нельзя. Дафна выровнялась, поднялась выше. Её взгляд успел сказать «спасибо» и «потом поговорим». Я отпустил ремень, убедившись, что она держит высоту, и ушёл в сторону арены, где уже начиналась вторая часть плана. Сетки. Не «магия, которая подчинила дракона». Сеть, которая не горит. Узлы, которые гасят рывок. Канаты, которые не рвут руки. То, что мы месяц вырезали и проверяли в кузнице, в дождь, в усталость, в злость. Снизу сеть бросали взрослые викинги. Не все, конечно. Некоторые до сих пор считали, что лучший план это кричать и махать топором. Но даже они, когда увидели, что сеть держит огонь, начали тянуть канат с таким лицом, будто это их личная идея. Плевака командовал процессом как ремесленник, а не как маг: «держи узел», «не стой под крылом», «тяни ровно». В его голосе было то самое спокойствие, которое появляется только у людей, которые знают: если ошибёшься, умрёшь. И привыкли жить аккуратно. В воздухе Иккинг и Астрид загоняли налётчиков к арене, не давая им уйти к морю. Это было похоже на то, как ловцы в квиддиче зажимают пространство, только вместо снитча у тебя дракон, а вместо штрафа у тебя огонь. Гермиона закрыла разворотом путь двоим, заставив их выбрать «вниз» или «в сеть». Дафна сыграла хитрее: дала одному налётчику поверить, что он уходит, и в последний момент вывела его ровно под бросок. Рыбьяног поймал одного на высоте, и я впервые услышал его смех в полёте. Не нервный, а живой. Близнецы поймали ещё одного и тут же начали спорить, кто именно гений. Их пристеголов, кажется, вздохнул обеими головами одновременно, но удержал добычу. Сморкала на Кривоклыке тоже «отличился»: перекрыл траекторию налётчику так, что тот сам нырнул в сеть, пытаясь уйти от столкновения. Сморкала тут же сделал вид, что всё было идеально рассчитано. Я не стал спорить. Победы иногда важнее правды, особенно когда вокруг дым и крики. Когда стая поняла, что Олух больше не добыча, они ушли в туман так же резко, как пришли. На арене осталось девять связанных драконов. Девять. И ни одного сожжённого дома. Пара подпалин, дым, усталость, но деревня стояла. А главное, стояли люди. Не на коленях. Не в панике. Они ругались, таскали вёдра, проверяли крыши, перевязывали царапины и смотрели на нас так, будто впервые увидели, что драконы могут быть не только угрозой, но и ответом. Стоик в тот день почти не говорил. Он ходил, смотрел на руны на крышах, на сети, на людей, которые не плакали от страха, а ругались от работы. Это было важнее слов. Я видел, как он остановился у одной крыши, провёл ладонью по дереву, где руническая пластина была чуть обуглена, но цела, и долго молчал. В этом молчании было решение. А на следующий день созвали Тинг. Площадь была забита людьми. Факелы, щиты, кольцо из камней, старики в первом ряду, молодые викинги позади, всадники по краям, драконы на дальних площадках, чтобы не нервировать тех, кто всё ещё хотел верить, что это сон. Викинги умеют делать собрание так, будто это не обсуждение, а начало новой легенды. Даже Гермиона отметила бы драматургию, если бы не была занята тем, что мысленно составляет список припасов. Стоик вышел на камень, высокий, как утёс, и выглядел так, как должен выглядеть ярл. Не просто сильный. Уверенный настолько, что уверенность становится заразной. Он поднял руку, и шум стих. — Олух! — прогремел он, и голос его был как удар молота по наковальне. — Вчера нас снова пришли брать в туман. Наш скот. Нашу рыбу. Наши крыши. Наш страх. Он обвёл взглядом людей, потом всадников, потом перевязанные руки у тех, кто тянул сети. — И что мы сделали? Кто-то крикнул что-то невнятное. Кто-то поднял кулак. Кто-то просто выпрямился. — Мы не сгорели, — продолжил Стоик. — Мы не разбежались. Мы не дали им пировать нашей едой и нашими детьми. Толпа загудела, и в этом гуле было не «страшно», а «мы можем». — Два похода мы ходили на веслах и возвращались с потерями, — сказал он. — Два раза море было быстрее нас. Два раза небо принадлежало им. Он сделал паузу, и эта пауза была сильнее любого крика. — Теперь небо принадлежит нам тоже. Он не стал долго объяснять, кто и как. Он просто повернулся к Иккингу и кивнул так, как кивнул бы ярл своему лучшему воину. — Благодаря моему сыну и тем, кто поверил ему, — сказал Стоик. — Благодаря тем, кто поднялся в небо и не отвернулся, когда стало страшно. Мне показалось, что на секунду его взгляд задержался на Гермионе, на Дафне, на мне. Не как на «магах», а как на людях, которые сделали работу. — Мы пойдём туда, откуда они прилетают, — прогремел он. — Мы найдём источник налётов. Мы не будем ждать, пока следующая стая заберёт наших детей, наш скот и нашу землю. Мы придём первыми. Стоик поднял рог, и над площадью повисла тишина, тяжёлая и правильная. — Три дня подготовки, — сказал он. — На четвёртый день мы выходим. Корабли. Всадники. Сети. Еда. Вода. Всё. Кто готов, тот будет вписан в этот поход. Кто не готов, тот будет охранять Олух и молиться, чтобы мы вернулись быстро. И площадь ответила оглушительным рёвом, который, казалось, было слышно по всему острову. После этого началась не романтика, а математика. Подготовка стала отдельной войной. Кузница не гасла. Плевака ковал крепления для упряжи, кольца для сетей, пряжки, скобы, всё, что должно выдержать ветер, соль и огонь. Он ругался, что «никогда столько железа не уходило на ремни», но делал. Делал так, будто понимает: если ремень порвётся в небе, это не ремень виноват. Это он. Иккинг распределял пары, тренировал сигналы в воздухе, построения над кораблями, отвод огня от парусов. Мы отрабатывали, как заходить на цель и не подставлять корабль под пламя, как закрывать мачты телами драконов, как уходить вверх, если внизу начинается хаос. Иккинг стал жёстче, чем раньше. Не злым. Просто взрослым. Он понимал: поход это не урок. Это место, где ошибка стоит жизни. Мы с Гермионой и Дафной доставали из Нару́ча книги и схемы, спорили до хрипоты, а потом вырезали руны на бортах и мачтах, делая защиту не «красивой», а рабочей. Гермиона требовала повторяемости и проверки. Дафна требовала практичности: «если это нельзя вырезать быстро, значит, это не для похода». Я балансировал между ними и иногда ловил себя на мысли, что это похоже на подготовку к Турниру Трёх Волшебников, только теперь никто не притворяется, что это «спортивное состязание». На шлемы и наручи мы ставили цепочки, которые гасили жар и удар, не обещая бессмертия, но давая шанс вернуться. На носы кораблей вывели защитные связки, чтобы первый огненный удар не превращал древесину в факел. На сети добавили узлы, которые держат огонь и смягчают рывок. На паруса сделали метки, которые помогают быстрее находить повреждения. Это не было магией в привычном смысле. Это было ремеслом. Письменной формулой, вырезанной в дерево, которая не ломает мир, а чуть-чуть меняет поведение материала. Девять пойманных драконов тоже стали частью подготовки. Их не ломали. Их кормили, подходили постепенно, как учил Иккинг. Каждый день кто-то из новичков приходил к арене, уходил с чуть более ровной спиной и чуть менее дрожащими руками. Кто-то даже начал улыбаться. Это пугало больше всего. Потому что улыбка означает, что ты уже представляешь себя всадником, а всадник в походе может не вернуться. К третьему вечеру гавань выглядела иначе. Четыре корабля стояли готовыми: рунические полосы тянулись по бортам, сети были смотаны и подписаны, припасы уложены так аккуратно, что у Гермионы в глазах мелькнуло удовлетворение. Всадники знали свои пары. Драконы привыкали к упряжи. Люди перестали задавать вопросы «а вдруг», потому что «а вдруг» уже было вчера, и вчера мы выжили. Ночью я поднялся к утёсу. Старец лежал спокойно, как всегда. Море шумело внизу, звёзды были слишком близко, и воздух пах дорогой. Я положил ладонь на холодную, шершавую чешую и просто посидел рядом. Как перед шагом, который уже сделан внутри. Он не двигался, но я чувствовал: он слушает. И я слушал тоже, потому что море иногда говорит громче слов. К рассвету всё было готово. Корабли скрипели в гавани, как живые. Руны на бортах мерцали едва заметно, как дежурные огоньки. Над водой кружили драконы, привыкая к строю. На берегу стояли люди, которые ещё месяц назад требовали изгнания, а теперь молча затягивали ремни и проверяли узлы. Сморкала ходил вдоль Кривоклыка с видом полководца, а Кривоклык смотрел на него так, будто полководец это временное явление природы. На четвёртый день мы вышли. Сначала по воде. Корабли двинулись медленно, тяжело, будто не верили, что им снова придётся уходить от берега. Потом над ними поднялись драконы. Один за другим. Беззубик ушёл первым, как знак. За ним Громгильда. За ними остальные. Гермиона держалась ровно, хотя я видел напряжение в её плечах. Дафна выглядела так, будто летает всю жизнь, и меня это раздражало и успокаивало одновременно. Стоик стоял на носу первого корабля, как статуя ярла, и море отражало его силу не хуже щитов. Он не кричал. Ему не нужно было. Он просто смотрел вперёд. Олух оставался позади, уменьшаясь в тумане. Руны на крышах мерцали едва заметно, как последний огонёк дома, который ты оставляешь, не зная, увидишь ли снова. И я поймал себя на странной мысли: впервые за долгое время я не думал только о том, как выжить. Я думал о том, как победить. Это было почти пугающе. Но, похоже, именно ради этого меня и отправила Смерть в другие миры. Чтоб поборороть страхи и стать лучшей версией себя. И за это я был ей благодарен. На горизонте начал виднеться туман и я сразу насторожился и приготовился. Скоро будет бой.