Глава X - Красная Смерть

Мы уже были в море, когда до меня дошло простое и крайне неприятное: назад можно повернуть сколько угодно раз, но от того, что ты уже выбрал этот путь, легче не станет. Олух исчез в тумане, и вместе с ним исчезли крыши, костры, привычные голоса. Остались вода, ветер и чувство, что мир сейчас проверит нас на прочность так, как ни один преподаватель в Хогвартсе даже не мечтал. Корабли шли цепочкой. Четыре корпуса, усиленные железом и нашими рунами. Руны не светились пафосно, не пели и не обещали бессмертия. Они просто делали дерево упрямее к огню и ударам. Это, как оказалось, гораздо полезнее любых красивых легенд. Самым странным было не то, что мы плывём на войну, а то, что я внезапно почувствовал себя… ответственным. Не героем, не “избранным”, а человеком, который понимает: если сейчас ошибусь я, сгорит не только моя шкура. Что я являюсь частью единого организма в котором я один из винтиков делающую ее рабочей. За ухом у меня уже лежала монетка. Гермиона доработала их в первую же неделю подготовки, и это было очень в её стиле: взять нормальную идею и превратить её в вещь, которая работает в реальности, а не только в школьной истории. В Отряде Дамблдора монетки были сигналом “сбор”. Здесь они стали связью. Плоский кружок металла, руническая сетка, смола на обратной стороне. Приклеил за ухо под ремень шлема и забыл. Сообщения приходили не “в ухо”, а прямо мыслью. Чётко, без боли, без чужих образов. Просто связь. Грубо, надёжно и почти приятно, если забыть, что нас этим инструментом ведут к вулкану. Монетка ощутимо потеплела. “Проверка связи.” Голос Гермионы в голове звучал так же, как обычно, только без шёпота ветра. Я мысленно ответил, и монетка чуть остыла. “Слышу.” “Вот и отлично.” Это уже Дафна. Сухо, как удар линейкой по столу. Я улыбнулся, хотя губы были солёные. Дафна умела поддерживать ровно настолько, чтобы ты не зазнался. А потом пришёл голос Иккинга. “Держим строй. Без геройства. Гарри, ты ближе к кораблям: люки, бочки, сети, баллисты. Если огонь доберётся до смолы, нам конец.” Логично. И неприятно. Потому что “держись у трюма” звучит очень похоже на “стань той стеной, в которую будет прилетать”. Я посмотрел вниз. У мачт лежали смотанные рунические сети, канаты, железо для гарпунов, бочки со смолой и водой, ящики с приманкой и запасом кожаных ремней. Военные машины на палубе выглядели грубо и честно: если они сработают, мы выживем. Если нет, песня про нас будет короткой. Гермиона держалась рядом в воздухе. Я не видел её лица под шлемом, но видел то, что всегда выдаёт её напряжение: слишком ровная спина, слишком жёсткий хват. Она поймала мой взгляд и сказала вслух, тихо, чтобы не слышали остальные: — Мне всё ещё страшно. Я хотел сказать что-то “умное”, но мозг выдал честное: — Это хорошо. Страшно значит мозг работает. Плохо будет, когда тебе вдруг станет весело. Она фыркнула, и в этом фырканье было облегчение. Иногда человеку достаточно напоминания, что страх не делает его слабым. Страх делает его внимательным. Дафна была по другую сторону, ровная, уверенная, как будто летает с рождения. И я всё ещё считал это нечестным. Ветер сменился. Я почувствовал это не столько кожей, сколько запахом: в воздухе появилась сера и горячий камень, которого не должно быть над холодной водой. Драконы напряглись. Мой тоже. Крылья стали жёстче, движения короче. Даже у Беззубика появилась та самая осторожность, которую он обычно прячет под самоуверенностью. Туман впереди был слишком ровным, как занавес. А потом скалы выросли из него внезапно, как челюсти. Чёрные, пористые, будто их обуглило изнутри. Между ними уходил проход в огромную пещеру. Там было темно, и темнота выглядела неправильной. Не “нет света”. А “свету здесь не рады”. Над входом кружили драконы. Сотни. Они заходили по очереди, быстро, судорожно. Сбрасывали добычу и тут же уходили обратно в туман. Ни один не задерживался, ни один не летел “для себя”. Они работали. Я почувствовал странное злое сочувствие. Я слишком хорошо знал, каково это: делать то, что ненавидишь, потому что выбора нет. Монетка потеплела. “Видите круг?” Иккинг говорил тихо, но так, будто крикнуть было бы опаснее. “Это не гнездо. Это кормёжка. Они подчинены.” Стоик стоял на носу первого корабля. Он не орал речи. Он просто смотрел на вход так, будто нашёл того, кто много лет бил его по гордости. План был простой и в этом его красота: не ломиться внутрь толпой. Сначала рвать цепь. С палуб пошли сети. Рунические узлы держали форму, не вспыхивали от искр, гасили рывок так, что людям не выворачивало плечи. Мы ловили драконов на подлёте и на отходе. Удерживали у воды. Не чтобы мучить. Чтобы остановить. Некоторые били крыльями и рвались так, будто их тянет назад невидимый поводок. Их глаза были расширены, дыхание сбивалось, движения дерганые. И я снова увидел это: не злость. Панику. Кто-то управлял ими. И вот тут пещера “вдохнула”. Я не знаю, как иначе это назвать. Скалы дрогнули. Воздух стал плотнее, тяжёлым, как мокрая ткань. Драконы вокруг разошлись в стороны, освобождая пространство, как толпа освобождает дорогу королю. И она вышла. Красная Смерть. Её размеры были настолько неправильными, что мозг отказывался быстро принять. Голова, как лодка. Грудь, как скала. Крылья, как паруса. Чешуя красно-чёрная, будто камень, который слишком долго лежал в огне. Глаза жёлтые, и в них было не звериное. В них было осмысленное, тяжёлое “моё”. Я почувствовал давление, как будто кто-то положил ладонь на затылок и пытается прижать голову вниз. Драконы дёрнулись. Те, что были в сетях, рванули сильнее. Те, что свободны, потянулись к пещере, будто зачарованные. Монетка обожгла теплом. “Не дать ей собрать стаю!” Голос Иккинга. “Отсекаем тех, кто идёт вниз. Держим круг.” Красная Смерть раскрыла пасть. Первый удар огня не был струёй. Он был стеной. Огонь ударил в воду и скалы, воздух взорвался паром, волна качнула корабли. Люди на палубах заорали, кто-то упал, кто-то вцепился в мачту. Руны на бортах вспыхнули тускло, глотая жар. Дерево заскрипело, но не загорелось сразу. “Сразу” было ключевым словом. Любой, кто видел пожар, знает: огонь редко выигрывает первым ударом. Он выигрывает настойчивостью. Стая пошла на корабли. Не “как в налёте”. Не хаотично. Как инструмент. Несколько драконов сверху, по мачтам и палубному грузу. Несколько снизу, чтобы добивать тех, кто пытается их сбить. Они работали в паре, как будто их кто-то учил. Меня это разозлило почти физически. Я терпеть не мог, когда кто-то превращает живое в оружие. Я нырнул ближе к кораблям. Первый налётчик плюнул огнём по канату, который тянулся к бочкам со смолой. Руны на палубе сработали, жар рассыпался искрами, но канат всё равно начал тлеть. Этого хватит. Я сорвался вниз. Наруч Гриффиндора перестроился в крюк, и я перерубил тлеющий участок, швырнув его за борт. Канат шипнул в воде, огонь умер. Викинги на палубе посмотрели на меня так, будто я сделал чудо. Я сделал базовую технику безопасности. Это, конечно, менее вдохновляюще, но зато работает. Монетка ожила. “Справа, высоко, под солнцем.” Голос Гермионы. Я поднял голову и увидел дракона, который заходил на мачту со стороны света, почти невидимый на фоне блика. Он нёсся слишком быстро. Я поднялся на перехват, выкинул сеть с седла. Сеть легла на крыло. Руны удержали, узлы погасили рывок. Налётчик дёрнулся, но люди на палубе уже тянули канат в нужную сторону. Дракон рухнул к воде и повис у поверхности. И я снова увидел его глаза. Панику. Он не хотел атаковать. Он хотел обратно. К пещере. К приказу. Меня передёрнуло. Дафна прошла рядом, резко, точно, сбивая ещё одного вниз. Сморкала, конечно, тоже “отличался”. Он влетел на Кривоклыке так, будто собирался лично победить весь вулкан. И почти тут же чуть не врезался в другого дракона, потому что никто не обязан уважать его личную драму. Кривоклык фыркнул, поправил траекторию и ударил налётчика снизу, сбивая его в сеть. Сморкала сделал вид, что так и планировал. Я не стал спорить. Иногда полезнее, когда у человека остаётся иллюзия, что он важен. Меньше ошибок. Внизу баллисты начали работать. Гарпуны с руническими кольцами цепляли крылья не чтобы убить, а чтобы сбить. Люди тянули канаты, ругались, падали, вставали. Это было некрасиво. Это было правильно. И всё равно Красная Смерть быстро поняла, что “просто сжечь” не получается. Она поднялась выше. Тень от её крыльев накрыла море. В тени стало холоднее, хотя вокруг был жар. И она пошла вниз на корабли. Монетка вспыхнула. “Вверх! Все вверх!” Голос Гермионы. И прозвучал он так, что его послушались все даже Сморкала. Мы рванули вверх. Драконы за нами. Красная Смерть ударила по воде. Волна поднялась стеной. Корабли качнуло так, что на секунду мне показалось: всё, сейчас перевернёт. Руны на бортах вспыхнули сильнее. Дерево заскрипело, но выдержало. Мачты дрогнули, но не сломались. И в этот момент из пещеры вырвался взрыв. Камни. Дым. Пламя. Красная Смерть вздрогнула от ярости. Из дыма вылетел Беззубик с Иккингом. Я видел их чётко, как будто время на секунду стало медленнее. Они были ниже неё, почти под брюхом. Беззубик бил крыльями яростно, но точно. Иккинг держался в седле так, будто его позвоночник сделан из стали и упрямства. Иккинг поднял Беззубика прямо перед мордой Красной Смерти, и в этом было что-то до идиотизма простое: он бросал ему вызов, как будто размеры и вес были всего лишь вопросом уверенности. Я бы назвал это самоубийством, если бы не знал Иккинга и себя. Он делал вещи так, что мир, раздражённый его наглостью, начинал подстраиваться. Монетка за ухом обожгла теплом. “Со мной. Вверх.” Голос Иккинга. Я не стал задавать вопросы. Я рванул на Молнии следом. Лазурная фурия шла в воздухе иначе: резче, быстрее, как молния в чистом смысле слова. Я держался сбоку и чуть ниже, чтобы видеть и Иккинга, и Красную Смерть одновременно. Красная Смерть пошла за нами как катастрофа, которая решила, что ты лично виноват в её плохом настроении. Она выдыхала огонь так, будто пыталась сжечь сам воздух. Пламя не просто било струёй, оно накрывало пространство. Мы уходили на бреющем по облакам, ныряли в разрывы, ловили холодные потоки, чтобы не потерять скорость. Молния слушалась идеально. Я чувствовал её нервную силу, как сжатую пружину под ладонями. Беззубик маневрировал тоньше, выверяя каждый поворот так, будто Иккинг с ним не “управлял”, а думал вместе. Красная Смерть пыталась прижать нас сверху крылом. Пыталась ударить хвостом. Пыталась отрезать путь огнём. Мы держали дистанцию. Я бил по глазам и морде короткими атаками: заставлял её дёргаться, менять курс, терять идеальную линию преследования. Иккинг делал главное: вёл её туда, где она станет предсказуемой. Высота становилась странной. Холод врезался в лицо, а из пасти Красной Смерти всё равно шёл жар, как из кузницы. Воздух был белым от облаков и серым от дыма, и на этом фоне гигантская тварь выглядела как ожившая гора. И вот Иккинг сделал то, чего я ожидал и одновременно боялся. Он заставил Красную Смерть выдохнуть огонь вверх, в слой облаков, где пламя задерживалось, разливаясь и собираясь в одно огромное кипящее пятно. И тут Беззубик выстрелил плазмой. Я увидел только вспышку, а потом мир на секунду превратился в белую пустоту. Ударная волна ударила не только по нам, но и по самой Красной Смерти. Она потеряла контроль и пошла вниз, тяжело, неправильно. Мы падали следом. И именно тогда всё пошло не так. Хвост Беззубика, его искусственное крепление, вспыхнул. Не сразу, но достаточно, чтобы я увидел: пламя лижет металл и кожу, и Беззубик дёргается, пытаясь держать курс, а Иккинг напрягается всем телом, потому что понимает: сейчас у него в руках не управление, а попытка не умереть. Монетка обожгла. “Хвост!” Это был не голос. Это был крик в мозг. Я рванулся к ним, стараясь выйти на расстояние, где можно будет хоть чем-то сбить огонь. Я уже тянулся к ремню, к сумке с тканью, к чему угодно, что можно кинуть и сбить пламя, но мы падали слишком быстро, а воздух был слишком злой. Красная Смерть ударилась о скалы. Это не было “ударилась”. Это было “обрушила часть мира”. Вспышка, рев, камни, жар и гигантский выброс воздуха. Ударная волна пришла снизу, как кулак. Я почувствовал, как Молнию швырнуло в сторону. Почти одновременно я увидел, как Беззубика и Иккинга перевернуло. Иккинга сорвало из седла. Он болтнулся в воздухе, зацепившись ногой. Нога оторвалась. Беззубика швырнуло в одну сторону, Иккинга в другую. На секунду я увидел их отдельно и понял: если я сейчас буду думать, я не успею. Я прыгнул. Отстегнул ремни и сорвался с Молнии вниз, в пустоту, туда, где падал Иккинг. Ветер ударил по лицу так, будто хотел содрать кожу. Я догнал его потому, что квиддич всё-таки учит одному полезному: в падении нужно работать телом, а не паникой. Я вцепился в него обеими руками. Он был тяжёлый. Рывок вывернул плечи. Я чуть не потерял хват. — Держись, — выдохнул я ему в лицо. Слова были бессмысленны. Но иногда смысл не в словах, а в том, что ты вообще говоришь. Я дёрнул экспериментальный парашют. Я сделал его ещё на Олухе, скорее “на всякий случай”, потому что жить без “всяких случаев” мне давно не светило. Складная ткань, каркас, руническая цепочка на стабилизацию потока. Не идеальная вещь. Просто шанс не разлететься о камни. Купол хлопнул. Нас рвануло вверх, резко, больно, но падение стало управляемым. Не безопасным. Управляемым. Я поймал взгляд Молнии в воздухе. Лазурная фурия, сбитая ударной волной, всё ещё держалась. Она петляла, пытаясь найти меня. Я подтянул Иккинга ближе, чтобы он не болтался как мешок, и в момент, когда Молния прошла достаточно близко, я сделал вторую глупость подряд. Я перехватил ремень парашюта, отпустил на секунду одну руку, ухватился за упряжь на спине Молнии и втащил нас к ней. Парашют сложился и захлопал за спиной, но руническая цепочка погасила рывок, и ткань не порвалась сразу. И теперь оставалось главное. Найти Беззубика. Я не видел его сразу. Только дым, пыль и море внизу. Иккинг был полусознательный. Он хватал воздух и пытался говорить, но язык не слушался. Я сорвал ремень со своей груди и затянул его выше раны, прямо на лету. Руки дрожали, но ремень был простой, честный, и затягивался так, как затягивается всё, что нужно затянуть быстро. Кровь не остановилась полностью, но стала течь медленнее. — Вот так, — пробормотал я. — Теперь ты хотя бы не умрёшь. Молния рванула вперёд, и я наконец увидел внизу чёрную тень на скале. Беззубик был живой. Это было видно по тому, как он пытался встать, как рычал на весь мир и как одновременно прижимал уши, будто ему самому страшно от собственного рыка. Обожжённый хвост дымился, металлическое крепление почернело. Крыло он держал криво, но держал. Значит, не перелом в хлам. Я посадил Молнию на уступ, который только условно можно было назвать “площадкой”. Камень был горячий, как сковорода, воздух дрожал от жара и серы. Иккинг у меня на руках был тяжёлый и слишком тихий. Это мне не нравилось. Я спрыгнул, почти уронил себя, но удержал Иккинга и опустил его так аккуратно, как будто это могло отменить тот факт, что его нога осталась где-то внизу истории. Ремень-жгут держался, но кровь всё равно пыталась доказать, что она настойчивее меня. — Дыши, — сказал я ему, скорее себе. — Мы не устроим тебе героические похороны, я не умею произносить речи без того, чтобы не начать материться. Иккинг попытался улыбнуться. Получилось плохо. Но получилось. Беззубик подполз ближе, уткнулся мордой Иккингу в грудь так осторожно, будто тот стеклянный. Потом поднял голову и посмотрел на меня. В его взгляде было сразу всё: злость, страх и немой вопрос “почему”. Хотелось ответить “потому что мир так устроен”, но это звучит как оправдание. А я ненавижу оправдания. Я поднял ладонь, медленно, чтобы он не решил, что я лезу в драку. Он понюхал воздух, фыркнул и всё-таки позволил мне коснуться обожжённого крепления. Металл был горячий. Слишком. Нару́ч Гриффиндора перестроился в тонкий инструмент, что-то вроде клещей и ножа одновременно. Я срезал подпалённый ремень, отцепил то, что отцеплялось, и залил хвост водой из фляги, которую даже не помнил, что взял. Вода зашипела. Беззубик дёрнулся, но не ударил. Он терпел. Это было хуже любого крика. Монетка за ухом потеплела. “Где вы?” Гермиона. Нервы у нее явно на исходе. Я мысленно ответил. “У скал, у входа. Иккинг жив. Беззубик тоже. Нога… нет.” Пауза длилась всего секунду, но я почувствовал её как удар. “Иду.” Я оглянулся в сторону пещеры. Красная Смерть лежала там, как обрушившаяся гора. Дёргалась ли она? Мне показалось, что нет. Но я не был идиотом, чтобы подходить ближе ради “проверить”. В воздухе стая зависала рваными пятнами. Драконы кружили, но уже не строем. Не по приказу. Не как механизм. Они выглядели потерянными. Как люди, которым вдруг сказали “свободен”, и они не знают, что делать с этой свободой. И вот тогда я понял, что самое страшное уже произошло. Не падение. Не взрыв. Цепь порвалась. И если Красная Смерть действительно мертва, то эти драконы сейчас впервые за жизнь не знают, кто ими командует. К нам первым добрался Стоик. Он приземлился так тяжело, что камень под ним будто пожалел, что существует. Его взгляд упал на Иккинга, на жгут, на пустоту под коленом. И ярл, который должен быть стеной, стал на секунду просто отцом. Он не закричал. Не бросился в истерику. Это было бы легче. Он просто замер, и я увидел, как у него в глазах что-то ломается, а потом собирается обратно в железо. — Жив? — спросил он. — Да, — ответил я. — Пока да. Если мы сейчас будем стоять и смотреть, станет “нет”. Стоик кивнул, коротко, как приказ себе самому. Подошёл, осторожно поднял сына, будто боялся причинить боль одним движением. Беззубик зарычал, но не мешал. Он, кажется, признал Стоика в этот момент. Мы спустились к кораблям. Я держал Иккинга с другой стороны, чтобы Стоик не нёс весь вес один. Честно говоря, я больше боялся не спины Стоика, а того, что он сейчас развалится морально, и это будет гораздо хуже. На палубе Гермиона уже ждала. Она сказала: — Положите его сюда. Я держу. И это было идеальнее любых слов. Дафна появилась рядом чуть позже, молча протянула чистую ткань и что-то острое для закрепления, как будто у неё в голове всегда есть “набор на случай если мир снова попытается вас убить”. Я не спрашивал откуда. Слизеринские привычки иногда спасают жизни. Я затянул жгут ещё раз, проверил пульс, дыхание. Иккинг смотрел на потолок неба и пытался не смотреть на себя. Понимаю. Я тоже бы не смотрел. — Слушай, — наклонился я к нему. — У тебя теперь есть два варианта. Первый: драматично страдать и всем мешать. Второй: дать мне сделать тебе ногу и потом драматично страдать уже на ходу. Я бы выбрал второй. Он раздражает врагов сильнее. — Гарри… — выдохнул он, и я услышал в этом смешок. — Вот и отлично. Значит, мозги не отшибло. Мы ушли от острова, пока небо ещё дрожало от жара. Драконы не преследовали. Они разлетались. Кто-то исчезал в тумане. Кто-то висел вдали, будто не понимал, что можно просто… улететь куда хочешь. А тех драконов что мы словили мы потащили с собой. Олух встретил нас тишиной. Такой, от которой хочется кричать, чтобы убедиться, что ты жив. Иккинга занесли в дом Стоика. Беззубик остался рядом, как чёрный часовой. Я видел, что он не спит, не ест, просто сидит и слушает дыхание Иккинга. Как будто если отвлечётся, мир снова отнимет. Мы все старались его кормить, но только Стоик удостоился этой чести. Ногу делать пришлось быстро. Плевака предложил помощь в металле, и я не стал играть в гордость. Гордость не удерживает вес тела. Я достал из Нару́ча книги. Гермиона сразу забрала половину, чтобы выписать нужные схемы, как будто это очередной курс по заклятиям, а не попытка вернуть человеку ногу. Дафна села рядом и сказала единственную полезную вещь: — Сделай так, чтобы он мог ходить по мокрому камню и не убиться. Остальное вторично. Очень практично. Очень правильно. Каркас мы сделали из пружинной стали. Плевака выковал сустав так, чтобы он не клинил от соли и грязи. Снаружи я добавил пластину из драконьей чешуи и кости потому что она держит жар и удар. Самое важное было внутри: руническая обратная связь. Не “как настоящая нога”, конечно. Но так, чтобы мозг получал сигнал “опора есть”, “наклон вправо”, “шаг”. Чтобы Иккинг не ходил как человек, который каждую секунду ждёт падения. Я вырезал цепочку мелко, почти ювелирно. Руки болели. Глаза болели. Я ненавидел всё, что требует аккуратности на фоне усталости. Но я ещё сильнее ненавидел мысль, что Иккинг будет хромать не из-за ноги, а из-за моей халтуры. Когда мы поставили протез, Иккинг сел и долго молчал. — Если оно отвалится, — сказал он наконец, — я тебя… — Договорились, — перебил я. — Только давай по очереди. Сначала ты научишься ходить, потом ударишь мне в лицо. Пойдет? Он фыркнул. Он встал. Пошатнулся. Сделал шаг. Второй. Остановился и посмотрел на меня так, будто не верил. — Я… чувствую землю. — Поздравляю, — сказал я. — Теперь ты почти рунический комбинезон что мы обсуждали. Гермиона закатила глаза. Дафна усмехнулась. Астрид, которая стояла у двери, сделала вид, что её очень интересует потолок. Но я видел, как у неё дрожат пальцы, и понял: ей было страшно больше, чем она признает даже себе. После победы стало спокойнее. Иккинг учился ходить с помощью всех всадников и особенно Беззубика. Олух все больше становился домом. Стоик решил, что драконов надо скрывать. Потому что море полно людей, которые увидят крылья и решат, что это повод прийти к нам с факелами. Мы спрятали загоны в скалах, сделали тропы, сигналы, тихие площадки для посадки. Руны на входах глушили звук. Драконы ворчали, но привыкали. Люди тоже привыкали. Осторожно. Медленно. Я поднимался к Старцу на утёс, когда мог. Старая Ночная фурия смотрела на море как на историю, которую она уже читала. Иногда я говорил с ним на парселтанге, собирая по кусочкам мир вокргу меня. Но он всегда напоминал: спокойствие всегда временно. И он оказался прав. В один день дозорный на скале крикнул: — Паруса! Мы взлетели по привычке, на разведку. Берсерки. Я только слышал о них от Иккинга. Он рассказывал что это самые суровые воины на всех островах. Но что важнее сейчас там правит друг Стоика. А значит что все хорошо. Но в словах Иккинга была разраженность чем то. Но я решил не спрашивать. Стоик поднял подзорную трубу, посмотрел и сказал радостно: — О мой старый друг приехал. Интересно чего это он. Я увидел, как напрягся Иккинг рядом со мной. Видел, как он смотрит на гавань, на скалы, на места, где спрятаны драконы. Стоик повернулся к нам, голос стал тяжёлым, как щит: — Драконов убрать. Немедленно. Никто не взлетает, пока я не скажу. Сегодня Олух снова обычная деревня. Поняли? Мы поняли. Драконы ушли в укрытия. Входы закрыли. Руны погасили звук. Люди на берегу сделали вид, что ничего необычного не происходит, хотя это у викингов всегда выглядит одинаково: они стоят слишком ровно и слишком молчат. Корабли подошли ближе. На носу одного стоял парень в доспехах, который даже на расстоянии выглядел так, будто уверен, что весь мир должен его слушаться. Иккинг произнёс раздраженно: — Дагур. И я сразу понял, что этот парень тот еще зараза.