Сердце моё в вороновых когтях. Часть 2

— ◆◐◇◇◇ —

      Сам по себе вечер прекрасный — в маленькой комнатке открыто на проветривание окно, вокруг полумрак — беловатый свет включён только над столом, — из-за приоткрытой двери иногда доносятся умиротворённые коридорные звуки чьих-то шагов и голосов, настолько сливающиеся со всем остальным, что даже уже перестают опознаваться и привлекать внимание. Такой вечер, спокойный и размеренный, хочется проводить в обнимку или за парой бокалов дорогого красного вина.       Но проводить приходится над большой тетрадью в клетку, наполовину исписанной огромными лесенками интегральных уравнений. Рэйвен в гуманитарной группе, и высшей математикой их практически даже не заваливают, но ей кажется, что она под всеми этими цифрами, буквами и знаками скоро похоронится. Её гудящая от натуга голова бессильно падает Декстеру на сгиб плеча, а взгляд отрешённо упирается в лист, на котором уже заканчивается место.       — Не спи, — голос у Декстера ободряющий, но всё равно строгий, как у искренне любящего, потому и не дающего тебе поблажек учителя. — Для кого я тут стараюсь?       Рэйвен устало пыхтит — ещё бы ему приходилось реально пыжиться и стараться, а не просто делать то, что у него получается и в чём он хорош. Дьявольски, вообще-то, хорош, ибо как иначе объяснить, почему все эти алгебраические громадины даются ему с необычайной лёгкостью? Иного объяснения у Рэйвен нет, хотя искусная в магии Злая Королева, вообще-то, она, а не товарищ прекрасный принц с прекрасным математическим складом ума.       — Я не понимаю по-эльфийски, — вяло тянет она, ёрзая на табуретке и подсаживаясь поближе к столу, чтобы лучше видеть написанное Декстером, даже если видеть ничего из этого не хочет. А гудящую голову всё так же возвращает к нему на плечо. — Вот как ты всё вот это вот сделал?       — Спасибо, что хоть не клингонский, — Декстер легко отшучивается и кончиком своей синей ручки показывает на верх листа, где рукой Рэйвен чёрными чернилами записана формула. — Подставляешь под формулу запись из середины и смотришь, что получается.       — А если я не вижу?       — Не туда смотришь.       Он тянется в другой угол стола за маркерами, чтобы объяснить ещё раз и выделить на бумаге, что к чему относится и как меняется. Рэйвен соскальзывает головой с его плеча и пытается поймать за руку, чтобы не разрывать касания, попутно притирается щекой где-то там, где кончается край рукава футболки и начинается голая кожа — лишь наполовину осознанно, но зато на полную катушку красноречиво.       — Та-а-ак, всё, кто-то поплыл, — усмехается Декстер снисходительно, прощая эту маленькую к нему слабость, но всё равно отодвигается от прилипшей Рэйвен подальше, чтобы не растекалась и не думала о совершенно лишнем. Благо, есть ещё место, чтобы откатиться на стуле на колёсиках.       — Уже и поплыть нельзя! — она возмущается, выравнивая спину и деланно дуя щёки. Попробуй тут не поплыви, когда он сидит рядом с тобой, весь такой из себя умный и разбирающийся, и всё-то у него получается, а ещё он приятно тёплый и пахнет вкусным, неброским парфюмом! Закидывая ногу на ногу, Рэйвен обиженно подёргивает плечами, роняя вперёд прядку волос.       — Ну, если бы ты изначально пришла на пару палок чая, ещё можно было бы попытаться, — Декстер кладёт сбоку от тетради три разноцветных маркера и улыбается одной из тех наглых и самодовольных, обезоруживающих улыбок, какие у него появились не так давно и за какие Рэйвен пищать от него была готова. Вот же чёрт бессовестный! — Но ты пришла ко мне ради своей домашки по математике, так что давай всё-таки о математике.       Обломанная по всем статьям Рэйвен щурится, смотря на то, как ловко он прокручивает в ладони ручку, и кусает себя за щёку.       А потом где-то в коридоре раздаётся:       — Козлина! — орёт Дэринг, так что в этот раз Декстеру приходится обернуться к двери.       — Петушара! — от этой же двери орёт в ответ Дэрингу Эме, щеристо лыбясь. Он стоит на пороге чужой комнаты в спортивной форме, ладони и запястья перемотаны бинтами, и свободной рукой он показывает Дэрингу средний палец, а в занятой держит высокую узкую бутылку из тёмного стекла. Поворачивается к Декстеру он со всё тем же раззадоренным оскалом. — Бомжур, красавицы. Не помешаю?       — Ну мне нет, — Декстер стреляет глазами из-под очков и прицеливается взглядом в бутылку в руках у Эме.       Рэйвен, которую только что ещё раз ткнули носом в то, что инициировала свиданку над уравнениями именно она, легко стукает Декстера по плечу и отодвигается чуть назад, чтобы видеть их обоих. Эме подходит ближе и ставит бутылку на стол. Этикетки на бутылке нет, но есть приклеенный скотчем кусок бумаги с указанием месяца и года — значит, домашний терносливовый ликёр. Почти сразу же Декстер забирает бутылку в руки, что-то там высматривая внутри неё сквозь стекло.       — По какому поводу взятка?       — Отсыпь от головы, по-братски.       Декстер поднимает к нему только взгляд, смеривая с секунду или две. Впрочем, бесполезно — после тренировки Эме даже в самом своём паршивом состоянии будет выглядеть румяно и живо, так что чёрта с два ты по нему определишь, насколько именно ему хреново.       Бутылка убирается под стол, оттуда же выуживается порядком потасканный рюкзак, и Декстер начинает рыться в его бесчисленных карманах в поисках «от головы». Точнее, кое-чего конкретного от головы, чего нет ни у кого другого (как и ебейше сильных мигреней) и ради чего, собственно, ведьмаче к нему припёрся аж с бутылкой. Ибо чтобы Ларивьер попросил «от головы» — это только в том случае, когда у него перед глазами уже темнеет и тошнить начинает до приступов выплёвывания желудка.       Примерно как тогда, когда он, теряя сознание, в одиночку воевал против откатных заклинаний на охранной терновой стене — Декстер бы на такое не решился, да и никто бы на такое не решился, а Эме упёрся рогом и сделал. Потому — бутылка, если честно, с его стороны была почти не обязательна; не так уж часто он просит эти рецептурные колёса, чтобы аж со взяткой приходить.       Но откажется ли от бутылки Декстер? Он, может, и милосерден, но точно не идиот. А ведьмаче за руки никто не тянул — сам принёс.       — Дай угадаю, — роясь в многочисленных карманах, Декстер потихоньку выкладывает из них на стол палетки с разномастными таблетками; какие-то полные, какие-то полупустые, где-то прорванная фольга уже забахромиться от сгибов успела, — вы сначала друг друга по матам поваляли как следует, а потом тебя схеровило?       — Оно и до этого херовило, — Эме небрежно ерошит ладонью мокрые у корней волосы, смятые почти до завитков. Но того, что с Дэрингом возвращались вместе из тренировочного зала, потому и (по классике) поцапались в коридоре, не отрицает — глупо это отрицать, когда на тебе форма, бинты и парочка свежих синяков от Его Вашества где-то под рёбрами.       — А нахрена тогда пошёл, если херовило?       — Так оно ж не сильно.       — А ты хотел, чтобы сильно? — нужная палетка всё ещё не находится, хотя Декстер их перебрал штук уже семь. Найдя ещё одну, он читает название препарата и прыскает со смеху, откидывая палетку подальше. — Противозачаточные.       Эме ржёт вслед за ним.       — У тебя на все случаи жизни таблетки есть?       — Должны же они хотя бы у кого-то быть!       Ныряя рукой в самую глубь рюкзака, Декстер выуживает последнюю палетку, какая вообще могла бы в рюкзаке валяться, и вот она-то оказывается той самой. Эме подставляет забинтованную ладонь под монструозного размера белую таблетку и почти сразу же перекладывает ту в рот. Воду Декстер даёт свою, из всегда дежурной в рюкзаке литровой бутылки — всё равно её допивать надо.       Всё то время, пока они шелестели, Рэйвен сидела молча, чуть завалившись на бок, как раз упираясь плечом в плечо Декстера, и растирала виски. О том, что у неё голова тоже из-за математики начала болеть, она стоически молчала, думая, что не время киснуть и жаловаться, но увидев, что таблеток у Декстера ещё много, скромно попросила:       — А можно мне тоже?       — Можно, — но ей Декстер выдал таблетку из другой палетки, меньшего размера и зелёную, разделённую рейкой пополам. — Болезные вы мои.       Бутылка с водой переходит в руки Рэйвен, и она запивает горькую пилюлю. Очевидно, что ни к какой математике они сегодня уже не вернутся, но радость от этого для Рэйвен кислит тем, что голова действительно болит и начинает отвлекать на себя всё внимание. Декстер берёт её ладонь в свою, сдержанно сочувствуя, но это не очень-то помогает — гораздо приятнее было бы, обними он её за плечи. Впрочем, до тех пор, пока виски не перестанет простреливать болью, полностью расслабиться Рэйвен не смогла бы ни в каком из этих положений.       — Спасибо, — запоздало говорит Эме, легко махнув ладонью на прощание.       — Дверь прикрой.       — А? — оборачивается к Декстеру, пару шагов на выход делая спиной вперёд.       — Дверь, говорю, за собой прикрой, — он отпускает руку Рэйвен и вновь ловко прокручивает ручку в ладони. — Пожалуйста.       Закатывая глаза и цокая, Эме снова раззадорено лыбится и делает ровно то, что от него ожидалось — выйдя из комнаты, толкает дверь подальше, оставляя её настежь раскрытой.       — Вот гандон, а.

***

      Несмотря ни на какие таблетки — у Рэйвен послабее, у Эме поядрёнее, — головная боль отказалась проходить у обоих. Да, на какое-то время, пока Рэйвен оставалась у Декстера, её слегка отпустило, но к ночи боль вернулась с прежней силой и едва ли дала уснуть.       Про Эме и говорить нечего — рецептурная противомигренная обезболка ему помогла ровно до трёх часов ночи, а в районе половины четвёртого он проснулся от того, что начал закашливаться в попытках не выплюнуть желудок. Желудок, к (не)счастью, из-за всё той же боли, преследовавшей с вечера, был совершенно пустым, потому ничем, кроме квакающих хрипов, поделиться с этим миром не мог.       На то, как он сворачивается пополам и пытается хотя бы вздохнуть, проснувшаяся Тресс смотрит одновременно с удивлением, одновременно с беспокойством. В ответ на её вопросительное «мур-р» Эме вымученно улыбается и протягивает к ней руку, которой не держится за сдавленное спазмом горло.       — Прости, золотце, — извиняется, потому что напугал её, и делает попытку сесть в кровати. — Да, я тоже иногда издаю такие звуки, только вот мне такое не положено.       Тресс даёт себя погладить и нажать на чёрненькую подушечку на лапке. Как только приступ немного отпускает, Эме садится, опираясь спиной на изголовье кровати, и пытается вымученно отдышаться. Ко всему прочему добавляется непонятная резь в глазах, какая бывает после нарезки лука или попадания мыла. Приходится почти вслепую доползти до ванной, чтобы долго-долго умываться ледяной водой.       Падает на постель он уставшим и замёрзшим, после чего вымученно стонет, сворачиваясь в клубок.       Хотя клубком обычно спит как раз Рэйвен.

***

      Утро у Злой Королевы началось с того, что глаза, которые адски щипало, пришлось буквально раздирать. Слипшиеся и зудящие, они совершенно не хотели видеть, пока Рэйвен не дошла до ванной и не умылась. В зеркало она так и не посмотрела — попросту не додумалась до того, что надо это делать, хотя зеркало висело прямо напротив неё.       Не дошла до него очередь и когда Рэйвен собиралась — в кои-то веки заплетя волосы в тугой колосок, наплевав на макияж, выцепив из шкафа самые чёрные рубашку, джинсы и ботинки на высоком каблуке. Никаких рюшей и кружев, никаких блёсток и тесёмок, ничего лишнего и такого, что бы мешалось под рукой или сковывало движения; но вместе с этим строго и официозно — как раз под стать сегодняшнему ужасному настроению.       Каблуки стучат по полу так, что цокот отдаёт в позвоночник, но Рэйвен этого не замечает, пока идёт вперёд. Как не замечает и того, что в повороте случайно вписывается плечом в одну малознакомую девчонку.       — Хэй! — та обиженно оборачивается, упирает руки в бока и гневно смотрит Рэйвен вслед. — Хоть бы извинилась, нахалка!       Рэйвен цокает себе под нос, но внимания на это не обращает. Свободные двадцать минут до первой пары она предпочтёт с кем-нибудь проболтать или прокурить, пытаясь отвлечься от дерьмового начала рабочего дня.       Мэдди застаёт её как раз по пути в одну из курилок — около питьевого фонтанчика, к каким Рэйвен обычно редко подходила. Пить оттуда было неудобно, вода текла под странным углом и далеко не всегда попадала в рот, чаще — по шее и под воротник. Вот и сейчас, пока Рэйвен пила, согнувшись в три погибели, тонкая струйка заливалась под наглухо застёгнутую рубашку.       — Приветики! Тебе помочь? — Мэдди почти уже тянется к бездонной шляпке, чтобы вынуть из неё чайную чашку, но Рэйвен машет ей рукой и отрицательно мычит — мол, и так справится.       — Нормально, Мэд, и так сойдёт, — выпрямившись, Рэйвен вытирает рот и подбородок рукавом, вслед за чем щурится. — Посуду ещё ради этой хрени марать.       И вот теперь-то Мэдди видит, во что её любимая подруга одета и как в принципе выглядит. Не сказать, что совсем уж чудесато, но и не так, как обычно предпочитала.       — Ты сегодня встала с той ноги, с которой хочется пинать людей? — Мэдди подходит ближе и пробует Рэйвен приобнять, в ответ получая не привычное касание к плечам, а выставленный для держания под руку локоть. Жест повеял чем-то определённо знакомым, но вспомнить, когда бы они с Рэйвен держались под руку, а не за руку, Мэдди не смогла.       — Да просто настроение отстой, — Рэйвен легко закатывает глаза и от того, чтобы рассказывать какие-то подробности, лишь отфыркивается. — Не суть, не морочь себе голову.       Они ведь лучшие подруги, и если бы случилось что-то действительно серьёзное, то Рэйвен наверняка бы рассказала. Так что, быть может, у неё и правда ничего не случилось, просто день сегодня такой, когда хочется быть не собой, а кем-то другим, кем-то, у кого есть силы со всем навалившимся справляться. Понимая это, Мэдди крепче берёт её под руку и льнёт к боку, своим присутствием пытаясь успокоить и подбодрить.       Видя на лице Мэдди улыбку, Рэйвен сдаётся и улыбается тоже. Ну как улыбается — скалится уголком губ и слегка приморщивается. Улыбка не самая типичная из её арсенала, но Мэдди любит в Рэйвен и эту улыбку тоже, несмотря на ощущение того, что видела её где-то совершенно в другом месте.

***

      Занятие по домоводству началось аж целых три минуты назад, потому студенты уже сидели на своих местах, и кто-то слушал мадам Ягу, кто-то витал в облаках, а кто-то прикладывался поудобнее к парте, чтобы… а, впрочем, на занятиях у мадам Яги спать всё равно ни у кого не получалось, ибо преподаватель строго все потуги вздремнуть пресекала. Как, впрочем, и опоздания, но тут человеческий фактор никто не был в силах отменить.       В дверь аудитории неловко постучали. Мадам Яга, не отворачиваясь от своего кабинетного барахла, щелчком пальцев открывает. В небольшой проём проскальзывает — что катастрофически удивительно — никто иной, как Эме Ларивьер, у которого за все прошедшие три года в Академии опозданий набралось ещё меньше, чем шансов на светлое будущее.       — Утречка добренького, — начинает он как-то уж совсем зашуганно, поджимая плечи и приклеиваясь спиной к стенке. — Можно войти?       Мадам Яга на звук его голоса аж поворачивается к дверям и поправляет на носу очки.       — Батюшки светлые! Зелёный снег, что ли, пойдёт? Ведьмаче, ты ж не опаздываешь.       — Ну… — единственное, что Эме смог сделать, это виновато развести руками и неловко улыбнуться. Улыбнуться, что необычно, нормально, а не своими щеристыми оскалами. — Так получилось.       — Чёрт с тобой, золотая рыбка, — мадам Яга швыряет на стол ветхую тряпочку, которой обычно протирает доску от мела. — На первый раз прощаю. Но ты эту тенденцию подхватывать не смей, понял меня?       Эме энергично кивает, после заправляя выпавшие волосы — в кои-то веки расчёсанные! — обратно за уши.       — Садись давай, не стой столбом. В ногах правды нет.       Мадам Яга небрежно дёргает плечом в сторону рядов, и Эме занимает место, но походка при этом у него такая, как будто по минному полю пробирается — ни в какое сравнение не идущая с его обычным лёгким шагом. Мостится он туда, где находится пустое место — возле Брайер, намеревавшейся продремать хотя бы минуты три от занятия.       — Всё нормально? — шёпотом спрашивает она чисто ради приличия, тут же придвигаясь поближе, чтобы было удобно голову положить к Эме на плечо.       — Проспал, — вытаскивая из рюкзака всё нужное. — Ночью… хреново было, еле заснул обратно, под утро только.       Брайер удивлённо поднимает одну бровь, не ожидав, что великий и ужасный Терновый ведьмак, что некогда пытался отбрехаться от не самой слабой степени истощения после войн с чёртовым сторожевым забором, так просто выложит, как на духу, что ему было нехорошо. Но судя по тому, как дёргано и зажато он себя ведёт, как дует губы и постоянно трогает волосы, хотя те прилично причёсаны, хреново ему и правда. Мало ли какой он с недосыпа — Брайер с ним не спит, чтобы знать эти интимные подробности.       — Покажись медичке нашей, — участливо советует, дожидаясь, пока Эме усядется и вздохнёт, принимая, что теперь-то всё вокруг него вернулось в положенный график. — И мой тебе совет, ведьмаче, — кончай с голодовками, а то совсем уже как скелетик.       Она тянется тыкнуть его под рёбра, добраться до которых у Эме проще простого, но совершенно не ожидает, что Эме от этого дёрнется. Жестами показав друг другу «обнаглела!» и «да всё, не трогаю!», они оба садятся ровно и делают вид, что крайне заинтересованы каллиграфическим написанием темы занятия. Ну, Эме, может, и правда заинтересован, а вот Брайер вместо этого располагается у него на плече и пытается зевнуть с закрытым ртом.       У неё получается дремать, при этом выводя в тетради конспект, ровно две минуты, а потом мадам Яга всё-таки оборачивается к рядам.       — Бьюти! — окликает она. — Ни стыда, ни совести! Ну ты гля на них: сладкая парочка — опоздун и засоня! Щас рассажу к чёртовой матери!       Вздрагивают оба, хотя ругалась мадам Яга только на Брайер. Той приходится сесть ровно, подавить очередной зевок и сделать вид, что нисколько в Эме как в пригодной для сна поверхности не заинтересована. Эме не реагирует никак, разве что только тревожно перебирает на среднем пальце тонкое кольцо. Новая вредная привычка под стать курению и вечернему бокалу виски?..       Брайер всё ещё понятия не имеет, норма для него это или нет, но, возможно, стоит настучать кому-нибудь из его подруженек, чтобы приглядели. Холли отпадает сразу — та дальше собственного носа нихрена не видит, — а вот Поппи или Фэйбелл могут и проследить.       Но это всё потом. Сначала — попытаться доспать оставшуюся минуту!

***

      — Привет, я подсяду?       Не дожидаясь хотя бы кивка, Рэйвен садится напротив Декстера и вальяжным жестом складывает ногу на ногу. Декстер отшутился бы в ответ на такую удивительную наглость, но вместо этого… Спасибо, что челюсть грохнула об стол исключительно фигурально.       Перед ним — не Рэйвен Квин. Перед ним — морок, фантазия, иллюзия, воплощение самых греховных снов и мечтаний. Перед ним — та самая Злая Королева, какой Рэйвен могла бы быть, если бы того захотела. Харизматичная, сексуальная, чарующая, знающая себе цену и эту цену оправдывающая. Такая, какая с гордо поднятой головой отказалась подписывать Книгу Легенд и кротко принимать свою участь. Такая, вслед за которой были готовы подняться и взбунтоваться и другие, ведомые её бережной, но твёрдой рукой. Такая, в которую Декстер когда-то почти без памяти влюбился.       Если бы такая Рэйвен сказала Декстеру гавкнуть, он бы гавкнул… происходи дело пару-тройку лет назад.       Поначалу Рэйвен и правда безумно запала ему в душу своей аурой хотя и печальной, но аристократичной злодейки, смелой, непокорной и самостоятельной; и правда зацепила, соблазнила и заставила раз за разом рисовать её величавый образ в неприличных грёзах. Эта сторона Рэйвен, независимая и стойкая, нравилась Декстеру до зыбких снов и дрожи в голосе. Но — это всегда была всего лишь сторона, а не сама Рэйвен.       Её суть и естество оказались диаметрально противоположными — трепетными, тёплыми и искренне любящими, — и назвать эти черты характера совсем уж плохими Декстер не мог, но и гореть ими не получалось. Образ Рэйвен нежной и сердечной, такой в сравнении с гипотетической Злой Королевой слабый, капля за каплей убивал его интерес и оставлял кислое послевкусие… разочарования?.. Чем больше в ней проявлялись добродетель, великодушие и милосердие, тем сильнее гасла надежда видеть в ней волевые и сильные качества, какие были способны кружить голову и захватывать дух.       Рэйвен была нужна Декстеру как пример и ориентир, как путеводная звезда, ради которой захочешь измениться и стать лучшей, новой, более достойной версией себя. Она была нужна сильной фигурой, той самой роковой женщиной, по щелчку чьих пальцев надламываются и переигрываются судьбы.       Таковой она не оказалась и становиться не пожелала. Осталась собой — романтичной, простодушной, мечтательной девушкой, ищущей в мире вокруг себя только гармонии и умиротворения и не желающей брать в руки ту силу, с которой могла бы играюче легко справиться.       И такая Рэйвен — чаще всего бессильная, но всегда до зубовного скрежета преданная и отдающая всю себя тем, кто ей дорог, — это настоящая Рэйвен. Пресная, невкусная, не стоящая и половины от Декстера, но настоящая. А та, что грациозно подсела к нему и будто бы ненарочно задела носком ботинка под столом — искусный мираж. Сладкий, манящий, вяжущий слюну в горле, заставляющий кончики пальцев легонько вздрогнуть, а в низу живота и между ног заинтересованно стянуть, но — всё равно мираж, не имеющий с истиной ничего общего.       — Да подсела уже, — Декстер слегка хрипит сбившимся от неожиданности голосом, прокашливается и обманчиво скользит взглядом по изгибам приятной женской фигуры; делает вид, что покупается на этот спектакль одной актрисы. — Чего хотела?       Видеть Рэйвен в этом ампула — том, какое она всеми фибрами своей души недолюбливала и видеть на себе и от себя ни в коем случае не хотела, — и правда неожиданно, особенно парню, который смирился, что влюбился не в неё саму, какая она есть, а в образ, который она когда-то один или два раза при нём всего лишь (даже не слишком-то умело, если честно) разыграла.       Сейчас она играет иначе — как будто лучше и профессиональнее, и вовсе не играя, а взаправду влезая в эту шкуру, держась поразительно спокойно и естественно; на такой спектакль не было бы позорно купиться. Для подобной в ней перемены нужны предпосылки и нужна причина, причём весьма и весьма весомая. Просто так, сама по себе, проснувшись не под тот будильник или встав не с той стороны постели, Рэйвен ни за что бы не стала надевать эту маску и вести себя так, как поступать наоборот избегала. И в том, как именно она себя поведёт и что ответит, может крыться к этим предвестникам бури подсказка.       — Кажется, мы вчера не закончили, — заинтересованная интонация её голоса слаще мёда, а то, как она перекидывает на плечо тугую косу, и вовсе запрещённый приём. Декстер мог бы сбиться дыханием, мог бы отвлечься на это заигрывание, но это если бы у Рэйвен всё ещё была над ним власть. Власти этой не было уже очень давно.       Никто ведь не думал, что Злая Королева — единственная и неповторимая в жизни растерянного, недооценённого и неловкого принца? Единственной она не была. Не было никакой нужды держаться за неё и по её потенциалу горестно вздыхать, когда можно было посмотреть по сторонам и найти тех, у кого в действительности можно чему-то научиться и что-то взять. Любой другой благородный рыцарь, влюблённый от всего сердца и воспитанный в лучших традициях, продолжил бы ради своей зазнобы в щепки разбиваться, но у Декстера то ли воспитания не хватило, то ли этого самого благородства, то ли терпения для того, чтобы в очередной раз выбирать кого угодно, но не себя.       С тех пор, как в Декстере погасла мнимая влюблённость в сценический образ наследницы Квинов, прошло больше двух лет, и если Рэйвен всё это время оставалась собой, то он — наоборот менялся, сбрасывал старую чешую и обрастал новой, учился, смотрел на более сильных, более уверенных, местами наглых, местами беспардонных, кое-где эгоистичных, но при этом верных самим себе, а кое-где наоборот готовых отринуть всё и вся на пути к чему-то большему.       Он нашёл, с кого взять пример — со всегда готовой к приключениям и неунывающей Фэйбелл, с целеустремлённого и упрямого в своих намерениях Эме, с величественно-мудрой и знающей единственно верное решение любой проблеме Рамоны, с подвластной лишь самой себе и потому никем не покорённой Сии, с до последнего вздоха верной своим принципам и своим убеждениям Блонди.       Осколки той роковой женщины, несбывшейся королевы, которая могла бы вылепить из него своего преданного щита, Декстер нашёл в других и, к этим осколкам примеряясь и пристраиваясь, вылепил себя другого сам — более свободного, более уверенного и решительного, твёрдо стоящего на ногах, чётко знающего свои желания и способного не просто на них претендовать, но и добиваться, достигать. Он научился быть тем собой, какого рад был видеть по утрам в зеркале; тем собой, каким мог гордиться и на какого могла бы равняться его прошлая версия. У него появились особое очарование и особый шарм, отточилась его характерная манера поведения, появились в арсенале разные, но всегда выразительные взгляды из-под стёкол очков — пронзительные, внушающие доверие, пробирающиеся в самую душу или нагло врущие, но бесконечно убедительные.       И да, жить попроще стало, как только выбирать он начал себя. Это был долгий, тернистый, болезненный путь, испещрённый кучей развилок и дилемм, но путь этот стоил того.       Так что если кто из них двоих и будет гавкать по команде, то теперь — определённо Рэйвен, закованная в толстый розовый ошейник с декоративной цепью к нему. И не важно, останется она при этом взращённым в темноте хрупким цветком или перевоплотится в опасную гадюку, какой могла бы быть всегда, но какой быть никогда не хотела. Соблазнительный морок, нацепленный по какой-то неясной причине, всё равно не спрячет и не именит её натуру, которую Декстер знает даже слишком хорошо.       — Ну да, не закончили, — остановились на половине выполненных заданий из кое-чьей домашки, предпочтя математике поболтать и пожалеть её больную голову. Хотя хотела Рэйвен явно большего. Дело в этом большем, которого она так и не получила?       Но Рэйвен, вроде бы, всегда понимала, что именно у Декстера к ней — и когда он был влюблён, и когда остыл, и когда теперь снисходительно позволяет ей лишь чуть больше, чем позволяют друзья своим подругам. Впрочем, ничего, кроме как дани былому интересу, в этом позволении нет — обугленные чувства могут только потухнуть, если им вдруг помочь, но никак не разгореться с новой силой.       Расклад между ними поменялся настолько, что теперь уже Рэйвен порой неровно вздыхает по Декстеру, видя в его словах и действиях крепость и стержень, каких не хватало раньше и каких не хватает до сих пор ей самой, и периодически претендует на то, чтобы погасшее разжечь вновь, отказываясь наслаждаться лишь ненавязчивыми полугранями и полунамёками, проскакивающими между ними лишь наполовину искренне.       Роковая женщина решила наконец щёлкнуть пальцами и по этому щелчку вернуться к изначальной расстановке сил? Так-то Рэйвен знает, не может не знать, что именно своей тёмной, властной и неукротимой стороной когда-то Декстера к себе расположила, равно как и знает, из-за каких своих слабостей это расположение потеряла. Побилась, как резвая волна, об его острые скалы, распробовала его наконец и решила за эту вопиющую потерю взять реванш? Или попытаться взаправду всё вернуть? Спустя два с лишним года, да?..       Интересно, чего же она добивается на самом деле?..       — Кое у кого вчера голова разболелась от интегралов, — Декстер бросает шпильку почти заботливо, мастерски скрывая, что копается где-то у Рэйвен под кожей, пытается разглядеть, где же у карнавального костюма злыдни застёжка, выискивает мелкие зацепки, неправильно простроченные швы, за которые только тронуть — и вся эта жалкая бутафория с грохотом развалится.       Со стороны выглядит так, как будто он облизывает Рэйвен взглядом, представляя на её плечах и талии свои ладони.       — Я могла бы и продолжить…       Рэйвен смотрит на него прямо и цепко, и что-то в её взгляде неизмеримо другое — как будто и не её вовсе, не её взгляд или не её глаза. До этого всегда была жертвой, теперь — хищница, взявшая след. Тревожный звоночек отдаёт вибрирующим гулом в позвоночник.       — … но ты так ласково меня заболтал, что я оказалась не в силах сопротивляться, — шпилька прилетает в ответ, а вместе с ней и недобрая, скалистая усмешка.       Декстер склабится, чувствуя не только натягивающееся напряжение в животе, но и лёгкий зуд в правой ладони — такой, как если бы уложил Рэйвен кверху задницей на свои колени и отшлёпал за слишком длинный язык до малинового румянца на её бледной коже. И Рэйвен эту проскочившую в нём искру, выстрелившую от едва тлеющих углей, видит — чертовка, на то и рассчитывала ведь, перевоплощаясь в стерву. Видимо, и правда решила нарваться на толстый ошейник вокруг своей прекрасной шейки — раз искренней и нежной любви больше никогда не вызовет.       Только вот чёрта с два у неё что-то получится. Как бы сильно ей ни хотелось, но — Декстер больше не наивный мальчишка, готовый ради приглянувшейся ему девушки на разные равно геройства и грязи. Рэйвен первая начала играть нечестно, вытащив из закромов их общий порочный секретик и попытавшись обернуть его в оружие против того, кто этот секрет ей дал. Только вот слегка позабыла, что и у Декстера есть против неё козыри.       — Пожалуй, да, ты права, — признаёт он, сдающеся показывая ладонями, как будто действительно в чём-то виноват, а после начинает собираться; уходить надо было всё равно, просто пойдёт немного раньше, чем планировал. — Думаю, за дальнейшей помощью тебе стоит обратиться к Хамфри или к Генри — они будут рады помочь и не будут отвлекать тебя от работы.       Рэйвен хищно хмурится, когда понимает, что безумно сильно недооценила Декстера и его заострившийся со временем язык. Её только что почти прямым текстом послали ко всем чертям, но просто так отпускать Декстера с крючка она не собирается. Его дерзость оказывает на неё самый прямой эффект — заставляет искрящее напряжение всё сильнее накаляться между ними. Это напряжение приятно и интригующе, но ещё приятнее будет его сбрасывать, сцапав друг друга и свившись в змеиный клубок.       — Я не сказала, что я была против этого, — Рэйвен наигрывает улыбку и постукивает по столу кончиками ногтей, прослеживая все движения Декстера взглядом. Был бы у неё хвост, как у кошки или драконицы, бешено мотылялся бы сзади и размашисто бил кончиком по полу. — Между прочим, прекрасная поощрительная мера за все мои успехи.       Декстер делает вид, что удивлён такому заключению.       — То есть, всё это время нужно было обещать тебе какое-нибудь поощрение, чтобы ты интегрировала, а не в облаках витала?       Усмехаясь, Рэйвен слегка вскидывает голову.       — Наверное, нужно было. И, может, если договоримся на что-нибудь повкуснее, то сегодня я справлюсь ещё лучше, чем вчера?       Она невинно хлопает глазами, но взгляд и ухмылка на губах выдают всю правду за ней. Злая Королева желает отведать на ужин симпатичного ей мужчину, и лучше бы ему согласиться на все эти заигрывания и с довольным видом вкушать аперитивы из её рук. Рэйвен не угрожает, но свои условия обрисовывает чётко, уповая на… на что? На то, что Декстер всей этой лицедейской дешёвкой и правда соблазнится? На то, что, раз не смогла взять его собой настоящей, сможет прикормить небольшими порциями себя той, какую он хотел?       То, как Рэйвен держит его за дурака, ведомого исключительно вожделением, могло бы и оскорбить, но — Декстер не отрицает, что какая-то незначительная его часть и правда навстречу такой Рэйвен дёргается. В конце концов, она ведь вкусное обещает не только себе, но и ему, а хочет поиграть с ним — пускай играет, всё равно ведь получится играть только по его правилам.       — Хм… В таком случае, — Декстер забирает собранный рюкзак, встаёт и, подойдя поближе, несильно склоняется к оставшейся сидеть на месте Рэйвен, чтобы, чуть понизив голос, договорить, — я подумаю, чем могу тебя наградить. Разумеется, не раньше, чем ты справишься с домашкой.       Он мило улыбается, похлопывает Рэйвен по плечу и скорым шагом ускользает от неё. Между лопаток обжигает от того, какой взбешённый взгляд метает в него Рэйвен, но Декстер перетерпливает это ощущение впившихся в плоть вороньих когтей до тех пор, пока не заворачивает за угол — ибо знает, что она проглотила эту наживку вместе с крючком и просто так теперь не успокоится.       А уже за углом можно тряхануть плечами, сбрасывая фантомное жжение, и задаться вопросом, какого хера с ней вообще происходит.

***

      — Да какого хера с тобой вообще происходит?!       Эме, вытирая лоб рукавом, косит опасающийся и самую каплю встревоженный взгляд на взбешённого Дэринга. Косятся и все остальные.       — Чарминг, за языком следи! — гаркает на них профессор Кнайт, следивший за спаррингами на тренировочных двуручных мечах. Тупых, разумеется, и слишком лёгких, но и таких хватало, чтобы парней умотать до семи потов. Такой же умотанный, как и остальные, Дэринг, вроде бы, не должен был видеть дальше собственных рук, но он, к его же сожалению, видел даже слишком хорошо.       Потому что надо быть одновременно слепым, глухим и тупым, чтобы не понять, что происходит какая-то очевидная херня! Чтобы Ларивьер, вчера от души отметеливший его по рёбрам в малом академском зале, мало того, что, хитрым приёмом опрокинув его на обе лопатки, отказался добивать затупленным концом меча по бокам или коленкам, так ещё и вместо очередной дерзкой и хлёсткой, насмехающейся, обидной фразы протянул ему руку — это не просто к зелёному снегу, это, блин, к настоящему разноцветному урагану!       В этот раз Дэринг, сбитый с толку этой поразительной добротой, выбрал оказаться дураком, но протянутую руку принять. Ожидал, что его на половине пути с жопы на ноги как-нибудь ещё уткнут носом в землю и заставят-таки схавать пару комьев пыли, но… этого не произошло! Эме помог ему встать, отошёл в сторону и на этом всё — никаких вам шпилек, никаких подколов, никаких склок и попыток спровоцировать. Как будто Дэринг его и не интересовал вовсе, как будто не было многолетней выдержки желания поёриться и повыяснять отношения. Как будто между ними в одночасье перестало химичить так, что искры во все стороны летели, и пролегла суровая равнодушная стужа.       Аж противные мурашки по спине пробежали. Мир, конечно, не утратил своих красок и не стал резко пустым и приглушённым, как бывает в бульварных книжонках на моментах расставания возлюбленных, но чёткую нехватку этого извечного жгучего соперничества Дэринг ощутил не просто кожей, но мясом и костями.       Было в корне неправильно сидеть на игле этого пустячного противостояния, в корне неправильно ждать его с томлением и волнением, как другие ждут полночного свидания, но Дэринг на этой игле сидел и страстно желал тех моментов, когда получалось что-то такое-эдакое сделать, чтобы сердце застучало в ушах, каждая клеточка тела вытянулась, как тугая струна, а в тебя прилетел по-звериному яростный взгляд, от которого пересыхало во рту.       Сейчас был такой момент. Но что получил Дэринг? Горсть льда под ноги. Так что вопрос, какого хера, с его стороны был вполне логичным и оправданным — нет, ну серьёзно, какого хера происходит-то?!       Зная Ларивьера, один из способов вывести его на правду — сильно-сильно разозлить и доклевать. А уж это Дэринг умеет едва ли не виртуозно.       — Чё, всё?! Больше реально ничерта не сделаешь?! Или вчера на мне сорвался, сегодня добрый?! — тренировочный меч Дэринг роняет на землю, не дожидаясь, пока кто-нибудь заберёт у него из рук. Ладони, чтобы не махать ими в воздухе, как макаке какой-нибудь, пришлось сложить на поясе. — А как же твоя излюбленная манера потоптаться по моей чести? А, ведьмаче?! Что за благотворительная акция?       Эме равнодушно отфыркивается. Взглядом прослеживает не столько злобным, сколько усталым, нежелающим связываться и тратить себя и своё время на очевидную провокацию. К Дэрингу со спины осторожно подходит Фабиан, пусть даже морально не готовый в этот раз оттаскивать принца от ведьмака, а не наоборот.       — Что ты пристал к нему? — профессор Кнайт влезает между ними. — Радоваться должен, что под сраку в кои-то веки не получил. Или что, без ведьмачьих звездюлей жизнь невкусная?       — Невкусная…       Дэринг мямлит себе под нос, не сводя с Эме взгляда. Ладно парни на трибунах, до которых далеко, ладно глуховатый от старости профессор, но Эме-то должен был его услышать, должен был кожей почувствовать, как чувствовал каждый раз. Дэринг не знает его как облупленного всего, но знает, как он реагирует на провокации и как его взбесить до такой степени, чтобы захотел вцепиться зубами в глотку.       Ни зубов в глотке, ни кольев взгляда, ничего. Эме подёргивает плечом, как будто хочет Дэринга с себя скинуть, специально на него не смотрит и вообще делает вид, что Дэринга рядом нет. Игнорирует, строит вокруг себя нерушимую стену, через которую хрен пробьёшься — и это настолько не про него, что кажется, как будто подменили. Вроде бы, он, всё тот же, руки изодранные-перемотанные его, плечи узкие, дерётся приёмами теми же — а внутри словно сидит кто-то другой, опасливый, осторожный, неконфликтный. Другой — не Терновый ведьмак, не Эме Ларивьер, а какая-то жалкая подделка и хреновая копия. Противно мурашит ещё раз.       Дэрингу до судорог необходимо посмотреть ему в глаза. Увидеть в серых по белому росчерках, что именно не так и куда дели Эме настоящего.       Не обращая внимания ни на профессора, ни на Фабиана, Дэринг кидается к Эме, за плечо разворачивая его к себе. Мгновение, два — взгляды сталкиваются, а Дэринга обдаёт ледяным кипятком. Эме из его хватки вырывается так же ловко, как с пару минут назад уложил его же плашмя на спину, но вместо того, чтобы треснуть — хоть по морде, хоть под дых, хоть по яйцам — лишь выстреливает обиженным, уязвлённым взглядом, каких у него не было никогда.       — Ёб твою мать, Дэринг! — Фабиан с запозданием на всего лишь секунду подскакивает к нему со спины, ловит за локти и оттаскивает на шаг или два назад. — Да отвали ты от него, придурочный!       Единственное, что делает Эме, отпрыгивая спиной вперёд на пружинящих ногах — рефлекторно тянется к правому боку, где, увы, сейчас пусто. На тренировках хватало и своего оружия, потому стилет оставался в вещах в раздевалке, но то, как Эме неосознанно искал его — хотя бы это! — было и правда про него.       А наполовину сиреневая радужка глаз — уже абсолютно нет.       — Я, пожалуй, пойду отсюда, — задето шелестит он, разворачиваясь на носках и припуская в сторону раздевалки. К Дэрингу помимо Фабиана подрываются ещё Хоппер и Генри, но как только Эме отходит шагов на десять, Дэринг расслабляется и сдаётся, нужды держать под локти его больше нет.       — Ты в своём уме?! — Генри слегка встряхивает его за плечи, но Дэринг смотрит куда-то мимо него, как будто в сторону и вслед Эме одновременно. — Какие мухи тебя покусали?!       — Чарминг, штрафные пять кругов! — рявкает профессор Кнайт, разгоняя парней по-старчески подрагивающими жестами рук. — Ладно Ларивьер, у него всегда шило в заднице. Ты-то куда полез? Или что, это у вас заигрывания такие, а мы все чего-то про вас не знаем?       Не знают. Ничего никто из них не знает. Но вслух Дэринг этого не говорит, а только встряхивает плечами и разворачивается на штрафные пять кругов бегом вокруг по стадиону. Ноги после тренировки отваливаться будут, но хоть голова придёт в себя и уложит внутри беспорядочно мельтешащие мысли.

***

      Разумеется, ничерта внутри не уложилось. Под предлогом того, что всё нужное он доделал, Эме разрешили уйти с тренировки пораньше, а Дэринга продержали на стадионе до последнего, и как бы да, Дэринг понимал, что это во избежание ещё одной между ними стычки, но пропускать из-за этого завтрак всё равно было обидно. Пустой желудок лип к позвоночнику, но даже если бы Дэринг припустил к столовой лёгким бегом, всё равно бы никуда не успел. Так что решил идти сразу к следующей по расписанию аудитории, а поесть как-нибудь потом, когда получится.       Тот факт, что следующей в расписании стояла лекция по королевскому менеджменту от его отца в отцовой же аудитории, хотелось игнорировать изо всех последних сил, чтобы не становилось ещё гаже. Что-что, а отстранённо-осуждающий взгляд родителя ему сейчас совершенно точно только во вред будет. В том, что про стычку уже всем растрезвонили, Дэринг не сомневался — ещё бы не пустить по миру сказ о том, как именно прекрасный принц кинулся с предъявами на ведьмака, который его вообще не трогал и жил себе спокойно свою ведьмачью жизнь.       Того, насколько перед ним в тот момент был не ведьмак, никто не понимал и понять не смог бы — не та высота взаимоотношений.       В коридоре около аудитории было ожидаемо пусто — все либо ещё завтракали, либо уже двинулись курить, — но не абсолютно. Прямо напротив закрытых дверей, закинув лодыжку на колено, сидел Декстер, по классике героику и тренировки пропускающий. И не то чтобы у него реакция будет лучше, чем у отца, но присутствовало хотя бы призрачное ощущение того, что он может попытаться понять.       — Подсяду? — голос хрипит не то от усталости, не то от взвинченности, и Дэринг тут же пробует расчавкать намертво засохший язык. Как раз где-то за этой попыткой он упускает, как плечи Декстера нервно вздрагивают от формулировки вопроса — ничего хорошего она ему сегодня не сулит.       — Ну подсядь…       Дэринг садится. Лезет за водой, выпивает половину бутылки почти залпом, довольно вздыхает. Косится на Декстера — он, пока ждёт, бездумно обновляет разные списки чатов в разных мессенджерах. Под конец добирается-таки до обеззвученного чата принцев и видит простыню, накатанную Генри (вот же душнила, думает Дэринг, получаса даже не прошло) и посвящённую целиком и полностью тому, насколько важно сегодня Дэринга Чарминга держать подальше от Эме Ларивьера и желательно в принципе от любых, с кем у него конфликты, а то какая-то бешеная собака покусала.       — Вау, — с оттенком реального, неподдельного удивления заключает Декстер, закрывает чат и блокирует телефон. Но тему в разговоре не поднимает — ждёт, когда заговорит сам Дэринг.       — В принципе, вот, — неопределённо разводит ладонями, после складывая их на коленках. Раскрытый рюкзак к тому времени уже перекочевал на пол между ног. — Генри всё уже рассказал.       — Генри слушать — половину деталей упускать, — Декстер едва ощутимо усмехается, показывая, что брату верит всё-таки больше. — Пойдём покурим?       — На пару опоздаем.       — Мне похер. У тебя сегодня карма такая, что тоже похер должно быть.       Вставать не хотелось, но Дэринг лениво поднялся, сцапал рюкзак и нарочито медленной походкой дошёл за Декстером до курилки — благо, одна из них была в этом же коридорчике, просто на пол-этажа выше. Закурили — Дэрингу зажигалка поддалась только с третьей попытки.       — Рассказывай, — в этот раз Декстер подталкивает.       — Да блять, херь какая-то, — Дэринг затягивается, но от вновь нахлынувшей взвинченности кусает фильтр. — Ты бы на моём месте так же поступил.       Интересное, конечно, заявление — по пальцам можно было пересчитать ситуации и контексты, в которых Дэринг и Декстер повели бы себя одинаково, да и то все они в основном касались Дарлинг и тех невозможных вариантов развития событий, в которых сестру кто-то обижал и она нуждалась в защите и заступничестве. Обижать Дарлинг никто не собирался, да и заступалась она сама за себя вполне исправно, разве что только старшие родственники иногда ездили по мозгам, но это у троих Д. Чармингов проблема общая. Так что Декстеру реально стало интересно, что там стряслось.       — Он сегодня сам не свой какой-то, — стряхивая пепел, Дэринг заговаривает суетливо, пытаясь сумбурный поток мыслей приводить в порядок прямо на скаку. — Ты знаешь, как мы с ним обычно общаемся, и знаешь, что на героике без выбивания дерьма друг из друга не обходится. А сегодня ни тебе поцапаться, ни тебе просто петушарой или ещё как обласкать, как будто вместо провокаций в глухой игнор решил закинуть. Странно? Странно.       Затягивается он долго, держит дым во рту и глотает спустя какое-то время. Горло обдирает жаром, но становится почему-то легче. Так вот как на сигареты подсаживаются.       — Встали в спарринг, — Дэринг немного поворачивается только для того, чтобы увидеть, как Декстер легко закатывает глаза — знает он уже этот сценарий практически наизусть, пока что ничего нового, всё избитое. — И да, по классике ведьмаче меня на обе лопатки, но знаешь, что?       — М?       — Руку подал, — многозначительно показывает пальцем и им же сбивает с кончика сигареты. — Он. Мне. Руку подал. Чтобы встать помочь. Это уже разрыв шаблона.       Теперь Декстер хмурится. Он одно время наивно пытался посчитать, сколько в среднем раз за неделю эти двое устраивают стычки разной степени агрессивности и язвительности, но где-то к третьей неделе эксперимента понял, что они устраивают их постоянно, каждый раз, как только оказываются на более-менее одной территории в одно и то же время. Стиль общения у них такой, чего уж тут поделаешь.       И совершенно этому стилю не свойственны подавания друг другу рук и воздержание от колючих комментариев. Не до такой, конечно, степени, чтобы друг друга прямо закапывать — если бы Дэринг и правда оказался в какой-то передряге, а Эме был единственным, кто может ему помочь, он помог бы. Но сейчас-то не передряга, а самая обычная героика, да и народу, способного руку подать, вокруг было до едрени матери. Ни одного очевидного повода для того, чтобы включить благородство, у Эме не было, особенно по отношению к Дэрингу. Но он почему-то его включил.       Как сказали бы чудесовцы — всё чудесатее и чудесатее.       — А ты не думал, что он тебя…       — Думал! Это первая моя мысль была! Думал нахер его послать, но он как-то… Сейчас скажешь, что я головой ударился, но мне очень сильно не понравилось, как он на меня посмотрел. С сочувствием, что ли, как будто ему жаль было, что пришлось меня сшибить. И глаза у него сами по себе странные в тот момент были, не только взгляд. Я и без того дурак дураком, но решил — что-то тут не так, дай-ка попробую, проверю, чего именно он от меня хочет. Согласился, ухватился за него.       — И?       — Он помог. И всё. Я подставы от него ждал какой, но нет, нихрена он не сделал. Помог встать и пошёл себе дальше. Он!       Теперь настала очередь Декстера глубоко и задумчиво затягиваться. Сравнение напросилось само — было что-то похожее в том, насколько странно и несвойственно самим себе поступали и Рэйвен, и Эме. И если в Рэйвен проснулись все самые острые и неудобные её качества, то Эме наоборот как будто пришибили и ядрёно отретушировали, убрав все углы и выбоинки с его угловато-выбоинистого характера. И то, и другое казалось в корне неправильным и сюрреалистичным, но сопоставлять одно с другим пока что было рано.       — А что-нибудь ещё странное ты в нём заметил?       — Да буквально всё, если честно, — Дэрингу ещё половина сигареты оставалась, но он уже накурился, потому потушил в стоящей на высоком подоконнике пепельнице. — Тогда внимания не обратил, сейчас понимаю — да, херь какая-то. Сами по себе повадки совсем не его — как сидел, как стоял, как разговаривал, как к мечу примерялся. Но самое-самое — глаза всё-таки. Ты же помнишь, какого у него цвета?       — Серенькие.       — Почти белые. Серые, да, но очень-очень светлые, я даже голубых таких светлых ни у кого не видел. А сегодня — сиреневые. Не полностью, ободок вокруг зрачка только. Я для чего и полез к нему — чтобы рассмотреть поближе; издалека показалось же ещё, что что-то не то. Да, поумничай сейчас, скажи, что могут линзы такие быть, но — для зрения они Эме нахрен не нужны, а цветные попридуриваться на тренировку надевать не стал бы, не идиот. И я видел именно его глаза такого цвета, не что-то сверху на них, что цвет меняло бы.       А ещё сиреневые глаза у Рэйвен, и волей-неволей Декстеру вспоминается она сегодняшняя. Слишком внимательно он не присматривался, но заметил же, что с глазами что-то не так — а сейчас понял, что именно. Обычно неяркие, относительно тусклые, пусть и отчётливого фиолетового оттенка, её глаза были светлее, оттого и заметнее обычного. Каким именно полутоном они разбавились и выцвели, Декстер не сказал бы, но мурашками по спине пробежала мысль о том, что вполне вероятно Ларивьеровским серым.       — Ещё кому-нибудь сказал про это? — теперь затяжка у Декстера почти судорожная, нервная. Заплясали и закрутились мысли в голове.       — Кому? Да даже если сказал бы — всем остальным похер.       Лаконично и честно, оттого вдвойне неприятно. Декстер пробует мысленно поставить на место Дэринга кого угодно другого — и да, никто не просто бы не полез смотреть Эме в глаза, но и малейшего внимания не обратил бы на притуплённую манеру поведения. Решили бы, что не выспался, не в настроении, на погоду прибило — с утра было пасмурно.       А сам? Заметил бы? С Рэйвен проще было, у неё сразу бросилось — одновременно тем, насколько ей так здорово и клёво, и тем, что это совершенно не она.       Предупреждать, что сейчас задаст очень дебильный вопрос, Декстер не стал — решил сразу в лоб.       — Насколько ты мог бы сравнить сегодняшнее поведение Эме с тем, как себя обычно ведёт Рэйвен?       Дэринг едва не подавился вздохом и вопросительно вытянул к нему шею. Насупился, похлопал глазами, потом начал думать. Вспомнил, как себя вела обычно Рэйвен, даже если знал это весьма скудно — не общался с ней, а лишь иногда пересекался из-за Эппл и Декстера. Попробовал её представить где-нибудь рядом с Эме в какой-нибудь из сегодняшних ситуаций.       — Ну… есть схожесть… А при чём тут Рэйвен?       — Видел её сегодня после первой, — смысла таить Декстер не видит, сразу после новой нервной затяжки рассказывает коротко, но открыто. — Как будто покусал кто — язвила, усмехалась, по грани ходила. Она себя так не ведёт, даже ты это знаешь. Зато именно так обычно делает Эме. Жесты его были, выражения лица, фразы, настроение и…       Дэринг глубоко хмурится, но уголки губ опускает в самом искреннем недоумении. Ему сейчас намекают на то, что Эме и Рэйвен как-то в этом всём связаны? Если да, то как? Косят друг под друга и друг друга копируют? Вопрос — а нахрена им это? Что-то это даёт? Если да, то что?       Ответов ни на какой из этих вопросов у Декстера не было, потому отвечать он и не торопился. Только посмотрел на Дэринга прямо — без слов спрашивая, понимает ли он, о чём речь, и насколько может согласиться. Дэринг понимал, но согласие оценить и выразить в какой-либо из количественных форм пока не мог — не хватало ему какого-то кусочка пазла и точки над какой-то одной бедной «i», чтобы всё соединилось по прямой, а не через пень-колоду.       Спасло то, что до звонка на третью пару оставалась всего минута — им бы лучше к аудитории сейчас идти, а не строить в курилке теории заговора.       Нужды держаться сильно близко друг к другу не было — на парах братьям поговорить всё равно не о чем, да и у каждого свой круг тех, с кем сидеть как раз хочется, абсолютно разный и абсолютно раздельный. Обычно не было, сегодня — была, потому забрались в середину, где чаще всего сидел Декстер. Оттуда было и слышно, и не слишком палевно, и с окна не слепило, и от стены холодом не тащило, а ещё открывался прекрасный вид на передние ряды, куда умостились Эме и Рэйвен, сегодня друг к другу поразительно приклеившиеся.       У них и до этого, конечно, была привычка иногда садиться рядом на всяких потоковых лекциях и занятиях в больших кабинетах, но типичное для них «рядом» — Эме на один ряд впереди Рэйвен, а не слева или справа. Чтобы всё ещё получалось болтать, но Рэйвен могла в своё удовольствие пристроить беспокойные или бездельные ладони к нему в волосы, заплетая их или просто перебирая. Одно из её любимых развлечений — чесать ему затылок; Декстер как-то ещё на первом курсе попробовал ненавязчиво составить им компанию, чтобы и себе рук желанной злодейки заполучить, но он от этих ласковых почёсываний тащился настолько, что сразу выключался и потом долго-долго отказывался возвращаться к реальности. Зато Эме на такое не реагировал вообще никак, и его можно было хоть всю пару чесать в своё удовольствие вместо примлевшего на коленках кота.       На конкретно этой лекции усаживаются рядом — Эме слева, Рэйвен справа, и это могло бы стать ещё одним поводом для вопросов, если бы не облегчало наблюдение за ними. Так что пусть сидят так, не придётся косить глаза.       Между написанием конспекта под весьма бодренькую отцовскую начитку оставались сущие крохи времени, потому думать, наблюдать, анализировать, рассуждать и умозаключать приходилось очень сильно в фоне. Декстер такое не любил, ибо рассуждения в фоне забивали оперативку сознания и здорово отвлекали от основного дела — так не ровен час был и спалиться, что голова твоя вовсе не о налогообложении каком-нибудь думает, а о двух занозах в их с Дэрингом задницах. Но не думать о них голова не могла — подмечала детали, собирала в один большой список, пыталась генерировать возможные причины и вероятные последствия.       У Эме проявилась несвойственная ему плавность в жестах рук, плечи всё время или держались или поджатыми, или наоборот сильно-сильно опущенными, и всё-то он норовил расчёсанные волосы за уши заправлять, хотя раньше они ему не мешали ни капли, даже когда застилали глаза.       О том, что Рэйвен сама не своя, Декстер знал, но думал, дело в нём и между ними; ошибался — она в принципе стала резче, небрежнее и колючее, из неё исчезли жеманность и зажатость, она начала складывать руки на груди и держать шею прямо, не склоняя голову к сторонам и не опирая на ладони.       Прав был Дэринг — херь какая-то. А с такого ракурса ещё более очевидная.       Дэрингу, впрочем, сейчас было чуть попроще — основной массив мыслей был о красоте собственного почерка и только по краям, по задворкам сознания проскакивала всякая неуставщина. Например, о том, как лет в шесть учил пятилетку-Декстера кататься на велосипеде, думая, какой он мелкий, безнадёжный дурак, а сейчас стояли с ним на одном балкончике и курили, как будто и вовсе нет между ними никакого года разницы. Да и оказался малой Декстер в итоге умнее него. Неумолимая и беспощадная, однако, штука — родственные связи.       Но это не помешало всё равно убедиться — Рэйвен тоже сегодня из ряда вон, причём в совершенно узнаваемой манере, будто слизанной с повседневного образа Эме. Глаз ощутимо резало — хотя бы потому, что на Эме все эти повадки смотрелись и привычнее, и лучше.       После пары рассчитывать на тишину в курилке не приходилось, потому Декстер цапает Дэринга под руку и утаскивает в хитросплетение окольных коридоров, которыми обычно ходили или самые смелые, или в сопровождении кого-то из преподавателей. Отрицать, что им обоим ситуация очевидна, бесполезно, как и спрашивать об оном же, потому время на переливание из пустого в порожнее, пока идут куда-то вперёд с кучей поворотов в стороны, не тратят.       — Есть мысли? — Декстер надеется, что есть, хотя и знает Дэринга достаточно хорошо, чтобы предполагать — пока ещё их нет.       — На Рэйвен посмотрел. Больше на Ларивьера похожа, чем он сам. Не знаю, в честь хера ли, но мне это совершенно не нравится.       — Понятия не имею тоже, — Декстер останавливается только у входа на лестницу в другом конце не просто коридора, но и, кажется, всей Академии, устало упирается лопатками в дверной откос и топит ладони в карманах джинсов. — Из Рэйвен актриса всегда так себе была, а тут вдруг слизала с ведьмаче его повадки и сразу в цель попала? Языком тира выражаясь — не в яблочко, конечно, но в восьмёрку точно стреляет.       — Он наоборот, — Дэринг опирается спиной об откос напротив и складывает руки на груди; сфыркивает, думая о том, что смотрит на разыгранный этими двумя спектакль, кажущийся слишком уж неправдоподобным. — Если в роль вошёл, то справляется клёво, но, блин, всё равно из-под всех ролей на театралке он сам всегда проглядывал. Нельзя вот так просто, по щелчку, у кого-то скопировать взгляды, мимику, реакции. Это репетировать надо долго и с педагогом, который со стороны твои косяки видит и поправляет.       — Тоже думаешь, что не просто придуриваются?..       — Мне кажется, нет.       Замолкают, каждый перекатывая на языке это кисловато-горькое ощущение. Всё было бы проще и спокойнее, если бы по разыгрываемым ролям было видно, что это роли — тогда оба Чарминга могли бы выдохнуть, признать себя тревожными параноиками (в их семейке не ново) и разойтись по своим делам, не обращая на эти странности никакого внимания. Но если сложить в одну общую кучку все прозвеневшие звоночки, а сверху ещё и обоюдной переменой в глазах посыпать — вырисовывалась херь не простая, а как будто здорово сдобренная вмешательством извне. И как будто даже принудительным.       — Муть голубая, — Дэринг с недовольства прикусывает губу. — Как думаешь, если к стенке припереть их, сознаются, что намудрили?       — Нет, — Декстер отталкивается от откоса и переступает на месте, скользя взглядом по каменной кладке сбоку от Дэринга. — Особенно если всё-таки допускать вероятность, что они не сами всё это придумали. Неизвестно, кому и нахера им «помогать» надо, но версию проверить стоит. И я бы для начала поближе на Эме посмотрел, тем более, повод есть.       — Нахрена? И повод какой?       — У них обоих вчера головы болели, разоряли мою аптечку, — с носка кроссовка боковинкой подошвы второго пытается стереть грязную полоску. — У Эме сильнее болела, ему свою давал, Рэйвен обычную. Под видом зайти проверить хочу глянуть, как со мной себя поведёт и насколько критично его перекосило — знаю, как Рэйвен себя ведёт, есть, с чем сравнить. Заодно попробую разболтать, чует ли он сам, что что-то не в порядке — он сейчас посговорчивее Рэйвен будет, может, что-то и скажет.       — То есть, мне не надо будет идти к ней и пытаться с ней поговорить?       Декстер только посмеивается.       — Если хочешь получить по морде ещё и от неё, то можешь сходить. Но бестолково получится — припирать её к стенке смысла нет, особенно пока она в «режиме Эме». Зная его, никогда не говорит, что плохо, до тех пор, пока совсем херово не станет. Вот и Рэйвен ничерта сейчас не скажет.       — Мне тогда что делать, пока ты с ведьмаче тет-а-тет устраиваешь? — звучит даже немножечко ревниво, хотя было бы, кого к кому ревновать.       — На четвёртую пару хочешь? — чуть с издёвкой напоминает о том, что она, вообще-то, есть. — Можешь сходить. Или поесть наконец, не знаю — на завтрак ведь не ходил. Хотя… Нет, лучше вот как поступим.       Декстер перекидывает вперёд свой рюкзак, зарывается в него аж по локоть, долго шебуршит внутренностями, но в конце всё же выуживает откуда-то из глубин здоровенную связку, на которой висят ключи, кажется, от каждой двери Академии и парочки за её пределами. Перебирая, выделяет один-единственный ключ и, держа за него, протягивает связку Дэрингу.       — Идёшь в техноклуб, заглядываешь справа за угол, — руками Декстер показывает расположение вещей в комнатке-предбаннике радиорубки, — там будут сверху на тумбочке маленький холодильник и антресоль. В холодильнике точно есть сыр, бутерброды, какое-то двухсотлетнее мясо от Мэрри Мэн, стоит початый вискарь и что-то ещё было, не помню уже. На антресоли валялись печеньки, воздушный рис, шоколадки, стоят ещё пара штук энергетиков; откроешь — увидишь. Цапай на себя и на меня всё, на что глаз упадёт, если кого встретишь и возмущаться будут — разрешаю херами обложить.       Дэринг ржёт, но согласно кивает — так уж и быть, если уж ему аж даже херами крыть разрешили, то сходит и сцапает. Декстер осматривается, пытаясь понять, через какой коридор понятнее выйдет объяснить ему дорогу, но вовремя задумывается о том, где встретятся после. Нужно не просто где-то посидеть, поесть и подумать, но и не попасться на прогуле. А в идеале — попытаться разобраться в ситуации и понять, какие шаги в какую сторону предпринимать (если предпринимать вообще). Видя эту задумчивость, Дэринг кладёт руку ему на плечо и легко, ободряюще сжимает.       — Напишешь потом, куда мне идти, словимся. Дорогу сам найду, не заблужусь.       В целом, да, так и правда будет правильнее, да и Дэринг не настолько уж пространственный кретин. Касание к плечу Декстер возвращает, разве что добавляя чуть большее небрежности. На этом расходятся.

***

      Дверь к Эме оказалась на удивление приоткрыта. Через небольшой просвет можно было незаметно заглянуть в комнату и осмотреться, чем Декстер и занялся, подкрадываясь как можно тише. Его вполне могли выдать скрип досок или мяуканье кошки, почуявшей гостя, но ни одна доска под ногой не скрипнула, а кошки и вовсе в поле зрения не оказалось.       Эме нашёлся за столом, увлечённо что-то пишущий, и, в принципе, можно было бы выдохнуть — писанину он любил, сидел вполне себе тихо, но… Где-то под рёбрами неприятно защемило — от того, насколько непривычно на резковатом ведьмаке смотрятся статная осанка и до оскомины знакомая плавность жестов. Даже когда Рэйвен этого не хотела, она оставалась царственной и величавой, слегка подторможенной, но все её движения были исполнены грацией и достоинством. Эме того не желал тем более, но сейчас отчего-то с хирургической точностью повторял её манеру — хотя самому было бы триста раз удобнее хлестнуть рукой и прижать её обратно, как лягушки хлещут языками мух.       В том, что ведьмак и королева затеяли эту игру не сами, Декстер убеждается в первую же минуту наблюдений исподтишка — играть чужую тебе роль, когда ты в комнате один, без зрителей и их оваций, не будет никто, только если эту роль не вживили тебе под кожу насильно. Закралось сомнение в том, понимает ли сам Эме, что он делает и зачем — ещё один тревожный звоночек, ухнувший эхом где-то в костях. Если вдруг окажется, что не понимает он, значит, тем более не понимает и Рэйвен, а значит, говорить с ней и правда не имеет и не имело бы никакого смысла — особенно Дэрингу, которому она взаправду могла подгадить просто из Ларивьеровской вредности.       Но настаёт время развевать все сомнения и добывать факты. Декстер делает шаг назад, впрочем, не лишая себя обзора, и несколько раз стучит по дверному косяку.       Эме испуганно оборачивается — так же, как делает обычно Рэйвен, слегка дёрнув плечами и подскочив на месте. В её манере встаёт с места, уводя ногу вбок, по-её запинается об угол кровати и ловит равновесие рукой, её суетливой походкой идёт к двери и её интонацией тянет ласковое «иду-иду!», хотя обычно своей колючей спрашивает, какую шваль к нему на порог принесло.       — Так открыто же, заходи, — и приглашающе машет ладонью так, как машет обычно Рэйвен. Полуулыбка на губах тоже её, мягкая, привычная и знакомая, но до желания собственными руками стереть ведьмаку не подходящая. — Случилось чего-то?       — Проверить тебя зашёл, как ты после вчерашнего, — Декстер, делая вид, что ничего такого криминального тут не разнюхивает, заходит ровно на пару шагов, чтобы встать к Эме на расстояние руки, и пробует взглядом поискать кошку — питомцы хозяев чувствуют в достаточной мере, чтобы по их поведению кое-что угадать. Тресс нигде нет, и он почти уже бросает эту идею, смиряясь с тем, что кошка затаилась, но тут с верхнего края кровати свешивается тонкий чёрный хвостик. Эме прослеживает взгляд Декстера и с улыбкой закатывает глаза.       — Забилась туда с самого утра, как я тут носился, — снова тянет руку к волосам, чтобы поправить, но Декстер быстрым жестом перехватывает его запястье. Сбитые с толку выражения лица Эме катастрофически не идут, но мысль о том, что вовсе в нём сейчас и не он сам, не даёт во всю эту подделку верить и не даёт о ней забывать.       — А носился чего? — его ладонь Декстер не отпускает, держит в своей, как иногда держит ладони Рэйвен, чуть поглаживает выпирающую косточку. Реакции совпадают настолько, что становится аж жутко, но самое в этом страшное — по Эме совершенно не чувствуется, что он «в образе», ведёт себя так, как будто это он и есть.       — Проспал, — чем сильнее к нему ластятся, тем сильнее у Эме сбивается голос. Слегка растерянно, слегка смущённо, но совершенно по-Рэйвеновски, не по-своему. — Ночью хреново было, но сейчас уже правда лучше. Ты сильно не переживай, я спать пораньше лягу, завтра совсем в порядке буду.       Декстер медленно притягивает его к себе, касается сначала плеча, а после перекладывает ладонь на шею, не давая сбежать. Хотя не то чтобы кто-то куда-то собирался бежать, брыкаться или кусаться — прямо как Рэйвен, которая лишь непонимающе смотрит на тебя, когда ты внезапно делаешь ей что-то приятное. У Эме реакции всегда спокойнее — чуть равнодушные, чуть заинтересованные, чуть бросающие вызов осмелиться и рискнуть здоровьем, но никогда он никого не стесняется и порой даже отвечает с охоткой, если кто берётся с ним заигрывать.       Всплывает мысль, что с превеликим удовольствием даст в морду тому, кто над ними двумя так поиздевался — в том, что Эме и сам горе-шутнику сломает пару костей, как только придёт в себя, Декстер не сомневается ни на процент.       А Эме млеет, как будто его в руках никто ни разу не держал. Не дёргается, не ёрится, просто смотрит, пока краснеет скулами и кончиками ушей, что Декстер делать дальше будет и как далеко зайдёт. Декстер за подбородок приподнимает его лицо к себе, чтобы заглянуть в глаза; гладит большим пальцем по впалой щеке и насилу удерживается от того, чтобы прикусить за чуть раскрытые от неловкости тонкие бледные губы.       — Голова как? Не болела, не тошнило? — спрашивает довольно тихо — стоят даже слишком близко, нет необходимости повышать голос.       — Утром, — глохнуще аж до трепещущего шёпота. — Болела и тошнило, но недолго, прошло быстро.       — Через сколько?       — Не знаю, не засекал.       Времени, пока секретничают, хватает, чтобы даже смотрящие в сторону глаза Эме хорошенько рассмотреть. Вокруг зрачка и правда сиреневые, насыщенно-фиолетовые даже, совсем как у Рэйвен. Сами по себе такие, не линзы никакие и не какие другие актёрские приёмчики. Красиво, конечно, но родные серовато-белые холодному, как сталь клинка, Эме подходят больше, равно как и резковатые манеры, острый ядовитый язык и вечно смятые волосы.       — Будет хуже становиться, свисти, — Декстер легко отпускает его шею и запястье, и Эме тут же на полшага отходит назад, насилу перебарывая желание пригладить за ухом и так лежащую там прядку волос. — С мигренью шутки плохи, мне не веришь — у меня спроси.       Фраза смешная, и Эме через все попытки сдержаться улыбается — сначала меленько, потом всё шире и шире. Очаровательно выходит, нет, правда, но ему эта девчачья очаровательность не подходит настолько, что все шаблоны болезненно, без анестезии рвутся. Гораздо привычнее, когда скалится, когда щерится и острыми зубами светит.       — Свистну, окей.       Долго не прощаются. Декстер просто машет на прощание рукой, Эме тем же жестом отвечает, но ладонь кладёт на дверь так, как всегда клала её Рэйвен. Под рёбрами снова неприятно, болезненно щемит.

***

      — У вас там запасов, как будто переживать осаду собираетесь!       Рюкзак Дэринга шуршит упаковками с едой, а сам он всё пытается откопать выданные ему ключи. Не то чтобы потерять Декстерову связку было просто — огромная и тяжёлая, она легко находилась в любом кармане и всегда давала знать, на месте она или нет.       С энной попытки Дэринг всё-таки её вылавливает и возвращает брату. Тот снисходительно выдыхает, оставляя при себе комментарий о том, что техноклуб в отличие от многих других студентов иногда пашет ещё и по ночам, готовя объявления и новости, монтируя ролики, составляя программы и сметы для фестивалей и праздников, придумывая сценарии для радиоэфиров. Там хочешь не хочешь, а руки потянутся либо к чему-то закусить, либо к чему-то выпить.       Встретились в коридоре, который им обоим был по пути — по крайней мере, Декстер сказал, что по пути, даже если конечную точку пока так и не уточнил. Спрашивать Дэринг не лезет, лишь кивком головы намекает, что было бы неплохо ему всё-таки рассказать.       — Почти безоговорочно уверен, что в этом замешан кто-то ещё, — вместо прямого ответа Декстер лишь кивает куда-то вперёд, приглашая идти за ним. — Кто-то или что-то. Эме и правда неплохой актёр, но не настолько, чтобы копировать точь-в-точь и не слезать с роли даже в тот момент, когда остаётся один. К тому же, глаза — ты прав был, нихрена это не линзы и не обманка, сами по себе поменяли цвет.       — Но ведь так не бывает же, чтобы вот так вот цвет меняли?       — Бывает, но мне не кажется, что эта смена естественная — не подходит под случаи, которые я знаю, — Декстер сворачивает на лестницу, поднимаясь на этаж выше. — Сиа как-то рассказывала, что парочка любовных зелий имеет в побочках как раз изменение цвета глаз, только вот изменение это магическое.       — Магическое?! Думаешь, их заколдовал кто?..       — Надо кое с кем посоветоваться — она точно разбирается лучше нас и, скорее всего, знает, что это может быть за чертовщина.       — Она?..       — Фэйбелл.       … нет, ну в целом логично. Если кто в достаточной степени и шарит за разного рода магию и может дать совет, то именно она. Да, по уровню могущества Тёмные феи на порядок Злым Королевам уступают, но Рэйвен за превосходством и совершенством никогда не гналась, потому Фэйбелл довольно споро её обогнала и даже перегнала. Не слишком сильно, конечно, всего-то на полголовы, но в сравнении было ощутимо. Если Рэйвен в вопросах колдовства целиком и полностью опиралась на природный потенциал и своё умение импровизировать, то Фэйбелл — на наработанный опыт, массу прочитанных трудов о магии и волшебстве и советы, выданные маменькой, преподавателями и случайными знакомыми (разумеется, на самые компетентные из них).       И, если честно, её академическому упорству Декстер всегда доверял гораздо больше, чем стихийности самой-самой злодейки всех сказок.       Где-то после пятого поворота Дэринг понимает, что Декстер уводит его подальше от жилых блоков, но делает он это настолько спокойно и уверенно, что все вопросы остаются за зубами. Запоминать последовательность пролётов и коридоров не кажется нужным — три года дел с Фэйбелл у Дэринга не было, с чего вдруг появляться им на четвёртый и дальше? В крайнем случае, будет нужно — спросит у Декстера, с Тёмной феей знакомого явно ближе и лучше.       Чужие костяшки пальцев слишком внезапно поднимаются к неприметной двери, как будто вообще вскользь и в шутку — как когда идёшь мимо куста и не можешь не сорвать с него листочек. Но нет, им именно что сюда, в дверь как будто бы от какой-то заваленной пыльной кладовки, потому Декстер с полуповоротом останавливается напротив неё, а Дэринг, немного не рассчитав, впечатывается ему в плечо. Но постучать её раз, чуть агрессивнее, Декстеру это не мешает.       — Фэйб! — зовёт достаточно громко, слышно даже на другом конце коридорчика, но коридорчик этот относительно короткий и пустынный, народа в нём никогда много не бывает, а если и ходят по нему, то либо непосредственные обитатели, либо те, кто умеет через него срезать путь в какие-нибудь другие места Академии.       Ответа из-за двери так и нет. Дэринг неловко жмёт плечами — может, не здесь Фэйбелл, что бы за каморка это ни была, а по делам каким ушла. Декстер стучит ещё раз, привалившись плечом к дверному косяку, но на этот раз почему-то улыбается.       — Я тебе покушать принёс, — такой же громкостью, но чуть ласковее сообщает через дверь, и спустя пару мгновений засов открывающеся щёлкает. Можно нажать на ручку и просунуть голову в проём, что Декстер и делает. — Только я с Дэрингом, ладно? Он зайдёт?       Ответ какой-то совсем уж неразборчивый. Дэринг из неопределённого ворчливого мычания не понимает примерно нихрена, но судя по тому, что Декстер, ухватив за руку, втаскивает его внутрь, войти разрешили.       Фэйбелл, оказывается, спала. Постель у неё странная — широкий матрас валяется прямо на полу, вместо подушки под головой кусок одеяла, простыня наполовину уползла. Сама Фэйбелл едва ли из-под одеяла показалась, видно только распущенную мочалку волос, голую до самого бедра ногу и руку до локтя — дверь открывал магический пасс, а не касание ладони. Дэринг так и остаётся неловко стоять у входа, не решаясь косячить на чужой территории, пока Декстер, разувшись, делает два шага к разворошенной к постели и садится перед ней на коленки, чтобы осторожно начать выпутывать Фэйбелл из кокона, в который она завернулась.       Кокон неразборчиво мычит, в ответ на что Декстер мягко улыбается себе под нос и откидывает уголок одеяла в сторону, находя как раз затылок Фэйбелл.       — Вставай, твоя помощь нужна, — он бережно тормошит Фэйбелл за плечо, с которого сползает широкий воротник пижамной футболки. — Не мне, а Эме.       Фэйбелл, несмотря на всю свою завёртанность, моментально переворачивается и садится так, чтобы Декстера видеть.       — Чё ты мне тут заливаешь?! — голос всё ещё сонный, но теперь хотя бы чёткий, пусть и крайне недовольный. Она трёт глаза и чуть покачивается, сидя на месте. — Была бы ему моя помощь нужна, сам бы пришёл, дорогу знает. Ты ему кто, чтобы за него решать?       — Выпьем чаю — расскажу все подробности. Мы с утра тоже на святом духе, — и показывает головой в сторону Дэринга, всё ещё стоящего в дверях в обнимку с рюкзаком. Вместо приветствия Фэйбелл кивает ему, хотя больше роняет и тут же поднимает голову. Дэринг отвечает тем же.       А пока он стесняется и ждёт особого приглашения проходить и располагаться, Фэйбелл заваливается на бок и начинает спросонок потягиваться во все стороны, кряхтя и вздыхая при этом, как будто ей давно за девяносто. Пытаясь тактично отвести от неё взгляд, Дэринг осматривает комнату — и только теперь замечает высоченные потолки и кучу подвесных полок.       Рассматривая прибитые к стенам шкафчики и привязанные к ним же верёвочные лестницы, Дэринг совершенно упускает момент, в который Декстер скрывается в ванной, дверь в которую замаскирована под стеллаж. Комната сразу начинает казаться ему той самой кроличьей норой, в которую угодила чудесовская Алиса и в которой, как в безразмерной шляпке Мэдди, хаотично раскидано по углам всякое разное барахло, нужное и не очень. Аж челюсть отвисла, настолько тёмнофейские апартаменты ему кажутся необычными и удивительными.       — А, ты же у меня первый раз, — со снисходительной хитрецой тянет Фэйбелл, наблюдая за Дэрингом из какой-то странной позы йоги, в которой похрустывают позвонки и суставы.       Через минутку-две меняются местами — Фэйбелл, выбравшись из-под одеяла, занимает свою же ванную, а Декстер возвращается в комнату, чтобы показать Дэрингу коврик для обуви, где разуться, крючки для одежды, где повесить бомбер, и провести короткой дорогой до импровизированного стола из широкой балки. Вопросом, сколько раз до этого Декстер бывал у Фэйбелл, Дэринг не задаётся, лишь молча карабкаясь вслед за ним по канатным ступенькам наверх, к балке-скамейке. Мягенькой подушки под задницу ему не достаётся, но всё равно на высоте пары-тройки метров над полом оказывается уютнее, чем он предполагал.       К тому времени, как Фэйбелл выносит из ванной поднос с чаем, на столе уже более-менее накрыто техноклубными запасами. Набрал Дэринг не жалеючи, видимо, и правда кого-то в процессе обложив херами и сперев самое, на его взгляд, вкусное — свёртки с, как оказалось, огромными бутербродами внутри (зато нашёлся ответ на вопрос, почему свёртки эти в холодильнике лежали, а не в антресоли). С другой стороны, так даже лучше — на троих точно хватит.       Когда она подлетает между ними с Декстером, Дэринг пугается, но дёргается, слава рассказчикам, так, что никого и ничего не сбивает — Фэйбелл и без него уже чай разлила из кружек на блюдца. Она опирается коленом на скамейку, ставит поднос на стол, а сама отлетает чуть вбок, чтобы приземлиться с истинно фейской ловкостью на стол же, но чуть в стороне, свешивая босые ноги с края.       — Итак, красавцы-мужчины, — сцапав с подноса кружку, из которой вылилось меньше всего, и какую-то сладкую хрень из собственных запасов, она отвлекается только на то, чтобы изящным магическим пассом застелить кровать, — я вся внимание — удивите меня своей историей, вдруг я даже в неё поверю.       Чай у Фэйбелл странный — не столько даже чай, сколько какой-то травяной сбор с кучей разных добавок, одновременно кислящих, одновременно пряных, одновременно здорово сдобренных сахаром. Не то чтобы Дэрингу не нравится, но примеряться к этому чаю приходится долго — аж настолько, что Декстер попихивает его локтем в бок, намекая, что начинать именно ему.       Делать нехрен — по-блондиночьи проморгавшись, начинает.       Во второй раз рассказывать про склоку с Эме немного проще — если раньше сомневался, что не показалось и не примерещилось, то теперь был уверен, что всё, увиденное своими глазами, чистая правда; Декстер видел то же самое, а показаться им обоим не могло, не групповая галлюцинация. Говорит Дэринг лишь каплю организованнее, пользуясь тем, что какие-то слова уже подобраны и составлены в предложения; большая часть всё равно вплетается по ходу повествования и на ходу, всё равно оказывается суетливой и нешлифованной. Он углубляется в подробности чуть сильнее нужного, добавляет чуть больше драматичности и образности, но всё только для того, чтобы Фэйбелл поняла, почему именно его всё это озаботило.       Фэйбелл, кажется, понимает — хмурится сильнее и сильнее, нервно поглаживая край кружки, представляет и наверняка уже перебирает в голове разные варианты того, что это за неуставная херь и почему именно оная происходит. В животе разливается тревожное тепло, совершенно не похожее на тепло от глотка чая, и она хочет перебить его чем-нибудь, не дать отвлечь, потому влезает с вопросом, ответ на который, на самом-то деле, не очень хочет знать:       — А Рэйвен с утра видели? Она в курсе, что её жеманность слизали и насильно подсунули?       И, собственно, удивляться нечему, когда Дэринг тычет локтем Декстера, намекая, что про Рэйвен рассказывать будет он. У Декстера уже набит рот, и ему сначала прожевать надо, так что у Фэйбелл есть время разочарованно закатить глаза, глядя на это дурачество, и попытаться уложить в голове сначала первую половину рассказанного.       Самому Декстеру эта пауза оказалась нужна тоже — чтобы наоборот все уточнения, эпитеты и разглагольствования из своих будущих слов выкинуть, сократить их до смысла и до общих черт, истинно необходимых для понимания ситуации. Но Фэйбелл, чтобы посмурнеть ещё больше, хватило и этого сухого остатка.       — Ах, так всё дело в том, что королевишне досталось тоже, — пренебрежительно тянет она, распрямляя плечи и уводя взгляд к окну. Особенно сильно она в лице не поменялась, но по сведённым к переносице бровям и поджатым губам всё равно угадывалось, что после рассказа о Рэйвен настроение у неё порядочно так скислилось. — И вы серьёзно полагаете, что после этого я захочу разбираться с вашими проблемами?       — В смысле с нашими?..       — Фэйб, — Декстер перебивает Дэринга, протягивая Фэйбелл руку, — ты единственная, на кого мы сейчас можем положиться и единственная, кто может помочь. Не мне и не Дэрингу, а им.       — М-м-м, конечно, единственная — Рэйвен-то за бортом, — складывая руки на груди, она ёрзает на месте и демонстративно от протянутой ей ладони отказывается. — А будь эта стерва в порядке, вы бы чёрта с два про меня вспомнили. Так, может, вам и надо к ней идти? Она же у нас самая крутая колдунья, а я так, на подпевках.       Обида хлестала из Фэйбелл, как хлещут взбушевавшиеся волны. Оснований, чтобы закрыситься, у неё было предостаточно, как новых, так и застарелых; Декстер понимал это, потому второй рукой держал Дэринга, чтобы тот не встревал и не делал хуже. Дэринг с таким положением дел категорически не согласен, но в этот раз буквально вынужден довериться брату, явно знающему какие-то тонкости общения с тёмными существами, раз и с Рэйвен дружит, и к Фэйбелл умудрился подход найти.       — Дело не в том, что выпала Рэйвен, — Декстер пытается увести подальше от разбора полётов, не оставляя попыток попросить ладонь Фэйбелл в свою. — Дело в том, что я доверяю именно тебе. Я говорил это тебе, говорил это Рэйвен и скажу любому, кто спросит: ты сильнее, ты начитаннее, ты сноровистее и опытнее. Да, потенциала и диапазона было больше у неё, но мы оба знаем — ничерта она с этим потенциалом не делает и сидит на одном месте, а ты…       — Всё, всё, хватит! — Фэйбелл взмахивает рукой только для того, чтобы его заткнуть. — Терпеть не могу такую голимую лесть в глаза.       — А ещё Эме доверился бы именно тебе, — Декстер кидает коронный, последний аргумент, и вот против него-то Фэйбелл пойти не в силах.       Ей всё происходящее не нравится даже сильнее, чем Дэрингу и Декстеру, и более того не нравится, что двое принцев припёрлись именно к ней, но отрицать, что может быть и им, и пострадавшему ведьмаку полезна, она не станет. Возмущения оставляет при себе — с мизерной вероятностью из чувства такта и с гораздо большей потому, что её за бесплатно покормили.       — Окей, давайте подытожим, а то вдруг я что-то упустила, — дослушав всё, что ей могли поведать, Фэйбелл отставляет кружку, из которой глотнула всего раз, обратно на блюдце и торжественно складывает засуетившиеся руки. — Отправная точка — вчерашний вечер, когда у этой парочки синхронно болели головы. Ночью Эме было херово, в чём он честно признался и из-за чего аж даже сегодня проспал, и мы имеем все основания полагать, что с Рэйвен происходило то же самое, просто она по-ведьмачьи молчит в тряпочку. Сегодня с утра они оба ведут себя так, как будто их поменяли местами, натягивая на себя манеру поведения и образ действия друг от друга, при этом сами они не вдупляют, что с ними что-то такое эдакое за ночь произошло. Всё так?       — Всё так, — Декстер соглашается за двоих, Дэринг активно кивает, пытаясь в процессе не отбить зубы об край своей кружки.       — Ну что могу сказать, красавцы-мужчины, — интонация голоса не теряет заранее взятого задора, но вздыхает Фэйбелл как-то совсем уж тревожно и отчасти даже горестно. — Ментальной магией тут и правда попахивает. Я бы даже сказала, не просто попахивает, а откровенно смердит.       Скорбно обернувшись куда-то в сторону полок с книгами и склянками, Фэйбелл перекидывает ноги через стол и внимательно всматривается в корешки старых томов. Даже если по меркам колдунов её личная библиотека была весьма скудной, то по меркам простых смертных она, скорее, подходила под понятие «обширная»; придирчивому взгляду всё же было, по чему скользить, вспоминая примерное содержание каждой отдельной книги и выискивая среди пунктов оглавления что-то про ментальную магию.       Вспомнив, Фэйбелл переступает на скамейку и уже с неё вспархивает на крыльях, чтобы зависнуть около определённой полки и бережно вынуть один из фолиантов. Окутав его голубовато-бирюзовой дымкой, неспешно подталкивает в сторону стола, и фолиант мягко планирует до тех пор, пока не ложится сбоку от Декстера. Покопавшись на той полке ещё, Фэйбелл достаёт какой-то совсем уж скромненький томик и отправляет его туда же, но сама пока возвращаться не спешит, в задумчивости опираясь на шкафчик с колдовскими заготовками.       Дэринг и Декстер следят за ней взглядами почти так же внимательно, как коты за красной точкой.       — Нет, пока больше ничего, — нервно бубнит она себе под нос, всё-таки возвращаясь за стол. И только сев обратно, скрещивая ноги, понимает, что гости всё ещё на её территории. — Чего расселись? Дохлёбываем и уёбываем.       Декстер посмеялся, зная и понимая, что в одиночку ей думается проще, а Дэринг аж чаем подавился от такого откровенного гостенеприимства.       — Мы тебе ничем помочь не сможем? — интонация у Декстера больно уж мягкая, Дэринг бы на его месте завозмущался, что их выставляют за порог, но всё ещё фигурально связан по рукам и ногам. — Да, за магию не шарим, но с тем, чтобы посмотреть или, не знаю, сделать что-то, вполне справимся.       Скромный томик Фэйбелл откладывает в сторону, занимая похолодевшие и начавшие перебирать пальцами руки фолиантом в бордово-фиолетовой обложке с золотым тиснением по углам и краям.       — Спасибо, что сообщили, правда, — со стороны кажется, что она пытается отбрехаться, но Декстер знает, что говорит она вполне искренне, просто пытается маскировать начавшее закипать внутри волнение под что угодно, что со стороны не будет им казаться. — Я понятия не имею, если честно, что вы двое можете сделать, кроме как не показываться никому из них на глаза и никого ни на что не провоцировать. Если понадобитесь, могу, конечно, свистнуть, но это очень вряд ли — в магии никто из вас и правда ничерта не смыслит, только под ногами путаться будете.       — Но ты разберёшься со всем этим? — не выдержав её самоуверенных речей, Дэринг всё-таки влезает в разговор, хотя его буквально только что попросили никого ни на что не провоцировать, и Фэйбелл в том же числе. — Просто если не знаешь, как от нас отвязаться — так и скажи, найдём, к кому ещё обратиться.       Декстер обречённо вздыхает и, подняв очки на лоб, протирает лицо ладонью. Фэйбелл впивается в Дэринга прицельным взглядом.       — Знаешь, что, коронованная твоя жопа? — её голос начинает звенеть угрозой. Нужно быть либо бессмертным, либо беспросветным дураком, чтобы сказать Тёмной фее в лицо, что сомневаешься в ней и что тебе есть, кем её заменить. Слова об этом — табу и верный способ нажить себе коварного и опасного врага, что не успокоится, пока лично не забьёт последний гвоздь в крышку твоего гроба. — Не тебе тут пальцы веером гнуть. Да, ты столкнулся, увидел, заметил — спасибо, правда спасибо. Но Эме — мой друг, а не твой, и себе я в том, что реально что-то для него сделаю, верю больше, чем твоим павлиньим перьям. Так что если кто из нас двоих и пойдёт отсюда нахер, то именно ты — красиво и с песней.       — Всё, остыньте, — Декстер примирительно сжимает руки на них обоих — у Дэринга на предплечье, у Фэйбелл на коленке. — Мы не ссориться сейчас должны, а проблему решать. Наше дело сделано, Фэйб, сейчас твой ход.       Сверлить Дэринга взглядом Фэйбелл не перестаёт, но — только из уважения к Декстеру — соглашается ощутимо остыть, даже если натягивает на лицо маску надменной злости. У Дэринга аж в горле перехватывает — намекает, что лучше бы заткнуться тоже, но…       — А Рэйвен? — зацепившись за слова, он рискует в её сторону ещё раз. — Она тебе не подруга точно так же, как ведьмак не друг мне, и здесь уже я не верю, что ты хоть что-то для неё сделаешь.       Декстер впивается в его руку и крепко стискивает зубы, чтобы не прошипеть «блять, заткнись» вслух. Нехотя, но Дэринг замолкает, давая Фэйбелл место и время, чтобы презрительно поморщиться и посмотреть на него, как на дурачка.       — Знаешь, ты прав, — колюче тянет она, — я с превеликим удовольствием оставила бы всё, как есть, и пальцем о палец не ударила, чтобы ей помочь. А что плохого случилось бы? — с почти невинным видом хлопает глазами. — Как раз у твоего дражайшего братца стоит по ветру, когда она в себе мразоту-королевишну включает, — на Декстера в этот момент не смотрит; понимает, что делает ему больно, но и смолчать не может тоже — ей самой уже всадили остриё под рёбра. — Но если для того, чтобы снять это чёртово коверкающее заклинание с Эме, придётся снять его и с неё, я, увы, буду буквально вынуждена озадачиться спасением и её задницы тоже. Как бы сильно всем нам это ни не нравилось, но — Декстер прав, я реально единственная, кто может что-то сделать. В отличие от тебя, дебила ты кусок.       Сфыркивая, Фэйбелл повелительно кивает на чай и еду, напоминая о своём требовании — дохлёбывайте и уёбывайте. Сама в это время кривится и зарывается-таки в фолиант, даже если перед этим приходится несколько раз вхолостую вдохнуть и выдохнуть, чтобы снова собрать разбежавшиеся мысли в кучу. Собственная вспыльчивость на пользу не шла примерно никогда, и Фэйбелл это понимала, но по щелчку выключить в себе ни злость, ни тревожность не могла. Касание чужой тёплой ладони к её колену не слишком помогало тоже — хотя бы потому, что второй ладонью Декстер всё ещё впивался в Дэринга и грозным взглядом приказывал ему ради всего святого молчать и более не раскрывать рот примерно ни для чего.       Чтобы взять себя в руки, приходится незаметно сделать над собой очередное маленькое насилие, но Фэйбелл справляется с ним, кончиком пальца прослеживая пункты оглавления и выискивая среди них связанные с ментальной магией. Немного, далеко не до конца, но это помогает на время отложить бурлящие эмоции.       Для неё в этом фолианте оказывается вся седьмая глава, но введение, терминологию и простейшие основы Фэйбелл пропускает, приступая сразу к пунктам про обнаружение и определение классификации. Читается фолиант тяжело, написан он мудрёным языком, но пока бесячие Чарминги доедают, ей удаётся наскрести хотя бы жалкую горсточку полезной информации. На первое время сойдёт и это.       Уёбывать, впрочем, никто не спешит, и если Дэринг всё ещё дуется, то Декстер — выжидает время, чтобы дать ей остыть и после договорить о чём-то, что считает важным. Зная его, не верить в то, что правда важное, Фэйбелл не может, потому старается, правда старается успокоиться чуть быстрее.       — Как думаешь, — Декстер заговаривает максимально осторожно; от этой нарочитой участливости аж треснуть его хочется чем-нибудь, а потом и себе самой всыпать — за то, что ведётся, как наивная девчонка, — если сама на них посмотришь, получится узнать что-то ещё? У тебя глаз намётан, может, обратишь внимание на что-то, чего мы не увидели или что в принципе увидеть не можем. А мы подсобим — например, в одном месте поможем их собрать. Просто предлагаю, не утверждаю к действию.       Предложение резонное, да и если Фэйбелл на него согласится, то сможет от них — от всех четверых, на самом деле, — побыстрее избавиться. Так что, ради приличия подумав с минутку, кивает.       — Попробуйте, — отвечает насилу спокойно. — Гляну сама — лучше смогу сказать, чем именно их накрыли и как от этого можно будет избавиться.       — А отследить, кто накрыл, получится? — вопрос от Декстера несмелый, но очень и очень важный. Фэйбелл, на самом-то деле, тоже хочется знать, кому в тарелку слабительного подсыпать за такие фокусы.       — Вероятность есть, но, скорее всего, придётся накладывать следилку. А пока следилка работает, снять само заклинание не выйдет — иначе след оборвётся. Хотя следилка может и не понадобиться — если колдовал какой-нибудь дилетант, оставивший за собой хвост или характерную черту, по которым его выследить, как два пальца об асфальт.       В любом случае, нужно сначала посмотреть своими глазами. Услышав и поняв её, Декстер достаёт мобильник и начинает писать одновременно в два чата. Дэринг, всё ещё дуясь, опирается подбородком к нему на плечо и смотрит, что именно он печатает. Фэйбелл ныряет взглядом обратно в фолиант.

***

      А пока Декстер невесть чем забалтывал одновременно Эме и Рэйвен, выцарапанных из их комнат и оторванных от их великоважных дел, Фэйбелл и Дэринг, насилу помиренные до состояния колкого нейтралитета, пытались незаметно прокрасться на коридорный балкончик и понаблюдать издалека — Фэйбелл с практической пользой для дела, Дэринг в попытках прикрывать её, но на деле лишь больше беся своим ошиванием рядом. Впрочем, даже если бы после короткой склоки он старался бесить её намерено, ничего особо катастрофичного у него б не вышло — есть вещи, которые воспламеняют задницу гораздо сильнее.       Угораздило же ведьмаче попасть в передрягу! Причём ладно бы сам, но нет, со Злой Королевой же!       Суть конфликта выходила далеко за рамки личных предубеждений Фэйбелл к Рэйвен. Ситуация, в которой забытая и недооценённая Тёмная фея протягивает руку помощи зазнайке и выпендрёжнице Злой Королеве, в целом огромнющий нонсенс, в каких бы обстоятельствах она ни случилась. Веками и поколениями Тёмных фей из какого-то совершенно противоположного справедливости принципа оставляли в тени, без должных признания и почестей, без уважения и карьерного роста, хотя навыки у фей ну вот вообще нисколько не хуже. А тут ещё приходится стелиться перед этой коронованной стервой! Да это практически дело принципа для Фэйбелл — бросить Рэйвен в беде и смотреть, как она всё глубже и глубже тонет!       Но… проблема всё-таки не в кровной вражде между двумя злодейками, а в их мужчинах, ради которых и принципы себе поглубже засунешь, и гордость, и возмущения, а на десерт ещё и собственное право на овации и достойную благодарность за все твои жертвы и уступки.       Оставлять в беде Эме Фэйбелл не собиралась ни за что — уже сделала для него кучу всего, уже побывала с ним рядом там, куда никого другого, менее достойного, он бы не подпустил, уже подставила ему и плечо, и спину, и магию. И вот как его теперь бросать? Кто, если не Тёмная фея, вытащит Тернового ведьмака из этой пучины, в которую невесть кто его столкнул?! Он ведь и правда всегда рассчитывает в первую очередь именно на неё, а не на Рэйвен, и здраво понимает, кто из них достигла большего, работая над собой и прыгая выше головы. В этом бесконечном упрямстве и желании превозмочь они удивительно похожи, только если Фэйбелл сражается с Рэйвен, то Эме сражается сам с собой; не понимать и не ценить её Эме не может — на своей шкуре знает все тернии, через какие ей пришлось и до сих пор приходится продираться.       Но если с Эме всё понятно и очевидно, то с Декстером… до подступающего к горлу комка и до щиплющих в глазах обидных слёз не хотелось признавать, что в нём дело, вообще-то, тоже есть.       Фэйбелл прекрасно понимала, что если бы дело было исключительно в Эме, чёрта с два бы про неё кто-то вспомнил, хотя именно она его самая близкая злодейка и именно она костьми ради него ляжет, чтобы всё получилось. Декстер, хоть и клянётся-божится в обратном, вспомнил бы сначала про Рэйвен, пошёл бы к Злой Королеве, к самой якобы могущественной и сильной, просил бы о помощи именно Злую Королеву, уговаривал её через все её «не хочу», «не буду» и «я не злодейка». А как уговорил бы, наверняка даже не столько делом занялся, сколько просто впитывал бы в кожу драгоценные минуты рядом с ней, ведь Рэйвен кажется всем невероятной и удивительной даже в те моменты, когда просто стоит и дышит. Тьху, блин!       Нет, конечно, все мы люди, все мы влюбляемся, все мы имеем право на преференции и выражения симпатий, и Фэйбелл не пристало осуждать Декстера за то, что эти преференции и выражения у него есть, но… она может и осуждает, вообще-то. Не за сами симпатии, правда, а за то, кого именно он выбрал. Потому что быть запасным аэродромом, оставленным на самый крайний случай, всё равно неприятно и больно, даже если ты заранее и заведомо знала о том, что никем, кроме как этим запасным аэродромом, быть не можешь. Потому что в очередной упираться в то, что всегда есть кто-то где-то лучше тебя, уже до тошноты избито.       Фэйбелл ревновала. А как, простите, не ревновать, если знаешь, что друзья вы ровно до тех пор, пока Рэйвен не вильнёт хвостом перед его мордой и не сманит к себе, на себя красивую, нежную и всю такую романтично-беспомощную, так нуждающуюся в крепком мужском плече рядом? Умом Фэйбелл понимала — ничего другого от мужской натуры, на уровне инстинктов жаждущей, чтобы тебя признали сильнее и главнее, можно было не ждать; свою зазнобу и леди сердца Декстер давно уже выбрал, и была ей именно эта премерзкая гадина; надо отпустить это и забить, а общение с ним не выводить за рамки нейтрально-гостевого. Но… одно дело понимать, а совсем другое — чувствовать. И чувствовала Фэйбелл как раз шипучие обиду и ревность.       С Эме в этом плане было разительно проще и спокойнее — никого он не любит и не выбирает, ни на кого у него по ветру не стоит, никакая марамойка его своим виляющим хвостом не уманит, если уже обещался с тобой какое-то говно разгребать, да и сам он не закусит, если вдруг тебе придётся выбрать не его. Были у его каменного сердца неоспоримые плюсы, которым Фэйбелл ужасно завидовала и которые хотела бы как-нибудь себе организовать тоже, чтобы не вариться в кипучей злобе, а уметь правда отпускать и забывать.       Она аж даже в проходе замирает, снова уперевшись в эти мысли и против воли почувствовав, как всё внутри мелко дрожит. Глубоко вдыхает, через силу медленно выдыхает, подавляет не только приступ обиды, но и желание Дэрингу врезать за то, что в неё со спины впечатался. Идёт дальше. Прокатывает в голове шутливое — Дэринг не виноват в том, что его брат последний козёл. Нервно улыбается.       И наконец выныривает, присаживаясь на корточки, из-за колонны, из-за которой одинаково хорошо видно всех троих.       Дыхание спирает почти сразу же — просто потому, что Фэйбелл видит самодовольную ухмылку Рэйвен, острый взгляд её наполовину выцветших глаз и горделивую позу, а вслед за этим поджатые плечи Эме и ладонь у лица, благопристойнешим образом прикрывающую еле различимую «правильную» улыбку. Не смешно там только Декстеру, которого от этого контраста вполне очевидно передёргивает, но он терпит — и Фэйбелл будет терпеть тоже.       Ради Эме. Всё это она делает только ради него и ни для кого больше. К чёрту Рэйвен, к чёрту Декстера, к чёрту бесящего со спины Дэринга. До тех пор, пока усиленно убеждает себя, и сама в это верит.       Магия начинает искрить под кончиками пальцев, покалывает по ладоням, расстилается под ними зеленовато-синей дымкой. Дэринг осматривается по сторонам, но никого не видит и успокоенно выдыхает, взгляд на эту самую дымку переводя. Чары Фэйбелл, сгущаясь, понемногу обретают конкретную форму — складываются в подобие рамки, вытканного лоскутка, на котором она может прочитать всё, что ей нужно.       Из тонких нитей собственной магии складывается проявленное отражение магии чужой; проще, конечно же, было бы окутать этими нитями напрямую, но тогда к чертям вся конспирация и попытки скрыть, что колдуешь без разрешения тех, над кем. Рэйвен такое не простила бы и раньше, а сейчас, когда выкачивает смелость и решительность из чужой, подсаженной к ней личности, могла быть и правда быть опасна.       Воспоминание о том, что та от природы намного сильнее тебя, приходится очень некстати и противно кислит у Фэйбелл во рту. Она сколько угодно может быть старательной, упорной и целеустремлённой, но всё её превосходство держится ровно до тех пор, пока Злая Королева не старается и стараться не хочет. Рэйвен никогда не были нужны ни власть, ни корона, ни исключительный статус, но если вдруг она сейчас, ведомая чужими чертами характера, так любимыми Фэйбелл на Терновом ведьмаке, вдруг очухается и вступит в борьбу, то мокрого места от Тёмной феи не останется и все её годы труда наизнос пойдут прахом. Просто потому, что сама магия решила поддерживать именно королеву. Просто потому, что Фэйбелл родилась не с той кровью в венах.       Тот, кто накладывал это подменяющее заклинание, наверное, страстно желал видеть Злую Королеву именно королевой, а не сопливой неженкой. Губа не дура и вкус отменный. Не будь Декстер сейчас на их стороне, Фэйбелл подумала бы на него.       Ай, да к чёрту всё это! Цокает языкыом, пытаясь потише, и снова концентрируется на выплетающих магическую картину нитях.       Наблюдать с расстояния сложнее, приходится держать контроль там, где Фэйбелл привычнее и сподручнее было его отпускать. Но это всего лишь испытание — да, очередное испытание на силу, на веру и на умения. И пока что она его проходит.       Помимо естественных потоков магии Фэйбелл видит и кое-что инородное.       Любой, кто магией обладает, является для неё же вместилищем и проводником. Кто-то в большей степени, кто-то меньше, у кого-то получается вобрать в себя сразу много, а кто-то еле-еле способен впитать и передать сущие крохи. В Рэйвен, например, магии столько, что скоро через край хлестать начнёт. В Эме — намного меньше неё, но намного больше того, сколько он вмещал в себя раньше; для него долгие изнуряющие тренировки и жертвы всего себя даром не прошли тоже, помогли стать сильнее и способнее так же, как они помогли развиться Фэйбелл.       И эта магия, несмотря ни на какое извне колдовство, неизменна — Эме всё ещё Терновый ведьмак, а Рэйвен всё ещё Злая Королева. Из её рук не вырастут колючие ветки, а он не создаст под пальцами сиреневых языков пламени. Так было, так есть и так будет всегда, сколь бы чар к ним не прикладывали и какие проклятия ни пускали бы им вслед. Это — естественно, а то, как их внутренние оболочки, «сосуды» для этой магии не соответствуют содержимому, будто местами друг меж другом поменяны, — совсем, совсем искусственно. Не получится объяснить, как именно Фэйбелл определила это по отражениям на канве — почувствовала и поняла на каком-то интуитивно-подкожном уровне как та, в ком магия тоже есть.       Мурашки по рукам побежали противные-противные.       Она напускает ещё дымки, расслаивающейся на нити, в рамку-лоскуток и смотрит ещё глубже, проявляет перед собой те глубинные магические слои, которые скрывают самое тайное и самое важное. Видит след, но не чей-то человеческий, не чьих-то рук дело — и это кажется странным почти до боли. Если не человек вмешался, если не какой-то колдун или маг, то кто? Какого лешего ведьмака и королеву местами поменяло?! Просто так, само по себе?! Не случилось бы так, не положено оно, да и не клеится — нужен триггер, какой-то спусковой крючок, повод. Фэйбелл хмурится, пыхтит от раздражения, но смотреть продолжает — выискивает на подменённых «сосудах» навесные замки и слабые места.       … и не находит. Ни в верхних слоях, где детали и условности наложенного колдовства, ни в более глубоких, где скрываются сама природа и связь с творцом. Творца как будто нет вовсе, следы тянутся в бесконечное нематериальное пространство, не приводя ни к кому и ни к чему конкретному. Фэйбелл изо всех сил напрягает пальцы, пытается вцепиться в эти обрубочки и если не дёрнуть за них на себя, то хотя бы пощупать — но у неё не выходит.       Когда она почти уже отпускает и сдаётся, Эме где-то в пределах наколдованной рамки-зеркала снова улыбается — почти так, как когда-то пыталась научить его Поппи, но всё равно по-своему, всё равно зубами наружу, всё равно щерясь и прижмуриваясь. В своей манере, а не в манере жеманной Рэйвен, и этот просвет, этот лучик из-под одного большого обмана, заставляет Фэйбелл поверить в то, что всё-то она сможет. Ради него, ради друга и товарища, ради того, кто на её стороне.       Задерживает дыхание, напрягает пальцы, сцапывает этот призрачный след изо всех сил — и чувствует, как по ладоням ледяной водой растекается судорога и дробью крупных монет рассыпается колючая боль.       Айкать и материться вслух нельзя, потому Фэйбелл кусает себя за губу, жмурится и роняет руки вниз, вместе с этим рассеивая всё, что наколдовала. Дэринг рефлекторно подставляет леди в беде плечо — и загудевшая, взвывшая от резкого, превосходящего все возможности натуга голова падает на него. Приступ слабости накатывает снова — глаза застилает слезами, дыхание перехватывает, горло распирает тугой комок. Тянет разреветься от бессилия и очередного в самой себе разочарования. Не смогла, не поймала, не удержала, только самой себе хуже сделала. Должна была стараться лучше.       Когда нахлынувшие жгучие слёзы почти уже вытекают из уголков глаз, Фэйбелл чувствует и другое тепло — рук Дэринга, поймавших под ослабшие ладони и делающих вид, что поддерживают. Верно, всё верно — она тут не одна, ей есть, перед кем держать лицо и марку, нельзя сдаваться и киснуть. Она всё сможет, главное — верить в себя и в свои силы, которых даже если и нет сейчас, то возьмутся, когда будут нужны. Она всё сможет — и утрёт этим нос королеве, которая сколь бы сильна ни была, но грохнулась в эту ловушку, даже не попытавшись оказать сопротивление.       Стиснув покрепче зубы, Фэйбелл опирается на ладони Дэринга, но не сжимает их в своих — говорит, что она нормально, что не так уж и нуждается в поддержке, даже если, вообще-то, всё равно приятно. Поднимается на ноги, ловит равновесие, ловит Дэринга, цапает его за рукав и утаскивает за собой подальше оттуда — в сторону, с которой они пришли. Нужно написать Декстеру, что может уходить тоже — подумала бы, чувствуй себя нормально; вместо этого лишь сфыркивает и думает, что Декстер мальчик большой, разберётся со всем сам. Если, конечно, захочет разбираться, а не сдаться своей коронованной стерве в плен.       Виски насквозь прошибает острым уколом боли.

***

      — Всё нормально?       В этот раз в её комнату Декстер входит без стука. Фэйбелл сидит за столом, оперевшись локтями и подпирая руками голову, Дэринг сбоку от неё ногами наружу и всем собой почти спокойный, но не взглядом, суетливо бегающим то туда, то сюда. Фэйбелл ничего ему не сказала о том, что увидела и что почувствовала аж настолько, что колдующие руки рухнули, — просто сгрызла себе рот до крови и утащила за собой подальше с места преступления. А сейчас сидела, сжавшсь и понурившись настолько, что вязкая тревога сцапывала желудок и щекотала нервы.       — Порядок, — сколь бы она ни пыталась добавить в притихший голос твёрдости, надломленная дрожь в нём всё равно показалась. — Раненько ты, я тебя не ждала.       Закрывая до щелчка засова дверь, Декстер, конечно же, просекает, на что Фэйбелл устало намекает. Думает, что знает его, думает, у него одно сейчас на уме — как бы откусить от такой Рэйвен кусок послаще да размазать эту сладость по внутренностям, чтобы грела и удовлетворяла. Дружит с ним, пускает на свою территорию, протягивает руку помощи — но близости со своей соперницей не простит никогда, даже если и знает, что близость эта выеденного яйца не стоит.       Непрощение это — проблема лично Фэйбелл и сугубо её, потому как Декстеру и не нужно, чтобы его церемониально извиняли. Но то мыслями в голове, а чувствами под кожей и в костях — приторное сожаление о том, что не смог поступить правильно и сейчас разбирается с гигантскими последствиями одной крошечной ошибки. Задушенное и задавленное, но всё ещё иногда лопающееся противными затхлыми пузырями.       — Если что, я…       — Помолчи, — Фэйбелл давит голосом из последних сил и тут же хватается за голову сильнее. Дэринг снова протягивает руку, но на него мотают головой. — Ни слова об этом от тебя слышать сейчас не хочу. Мне других проблем хватает.       — … от головы дать?       — … давай.       Такие вот у них «прости» и «прощаю». Дэрингу непонятно, но ему и тригонометрия непонятна, куда уж там до чужих сложных, «высоких» взаимоотношений. Его пора геройствовать будет тогда, когда ему скажут, что именно нужно сделать, а пока что просто посидит рядом, поукрашает собой мебель и стены.       Пересаживаться обратно на стол Фэйбелл не собирается, а с той стороны, где к балке-скамейке привязана верёвочная лестница, уже Дэринг, так что ничего, кроме как проявлять чудеса акробатики, Декстеру не остаётся. Ловкость у него в ладонях и в мелкой моторике, а вот ногами и всем остальным собой частенько сбивается об углы и края, но не настолько уж, наверное, чтобы совсем ничего не смочь. Влезает по соседней лесенке, перехватывает балку руками, отталкивается, подтягивается, пыхтит, поднимается, закидывает колено, ложится, перекидывает ногу до конца, выпрямляется. Фэйбелл всё ещё потерянно смотрит в стол перед собой, внимания на него не обращая ни капли.       Когда ей под нос кладут зелёную таблетку с рейкой посередине, она шевелится, чтобы выпить её, но взгляд от пойманной им точки так и не отводит.       Тишина противная и нервная, щекочущая по спине цепким электричеством.       — Вас обоих я терпеть не буду, — наконец разрезает эту тишину Фэйбелл, протирая лицо руками и немного возвращаясь в мир живых. — Расскажу, что увидела и как это на Эме и на Рэйвен влияет, но дальше — буду благодарна, если оставите меня в покое разбираться со всем этим самой. Если так уж не доверяете и хотите контролировать — окей, кого-то одного соизволю потерпеть. Но не двоих. Вас когда сильно много на одном квадратном метре, бесите до чёртиков.       Декстер криво дёргает уголком губ — это с ними ещё Дарлинг нет. Но переглядывается с Дэрингом и кивает ему на Фэйбелл, прося его остаться с ней: да, Дэринг только что поцапался с ней, но это единственный повод злиться на него, а Декстер даже если ведёт себя хорошо, то шлейфом тянет за собой мириады того, о чём говорить и вспоминать больно, горько и неприятно, но рано или поздно придётся. Нет ничего более издевательского, чем вместо пластыря подавать к кровоточащей ране солонку.       Подождав невесть чего ещё немного, Фэйбелл тянет руки к отложенному фолианту и, смотря в него, попутно начинает разъяснять:       — На них обоих действительно наложена ментальная магия, причём весьма крепкая и качественная — мысль о том, что колдовал какой-нибудь дилетант, отметаем, — под её ладонями шелестят тонкие страницы вначале оглавления, а после и седьмой главы. — Если в двух словах, магия эта как будто и правда поменяла их местами, передала одному ядро личности от второго и наоборот. Под ядром личности понимаем характер, повадки, убеждения и всякую такую духовно-моральную хрень, которая делает нас именно нами. При этом воспоминания, навыки, таланты и предрасположенности остаются на месте и никуда не переходят. Грубо говоря — Рэйвен помнит свою жизнь, ведьмаче свою, но поступать и думать об этом они будут крест-накрест, не по-своему, а по-чужому. Нагрузила, да?       Смотрит она, заложив пальцами страницу, именно на Дэринга, но тот мотает головой — пока что въезжает. Вроде бы.       — И что с этим делать? — спрашивает, неловко перебрав руками по краю балки.       — Искать слабые места и способ эту магию снять, — кончики пальцев прослеживают пропечатанные чернилами мелкие строки. — Можно по-разному пробовать — снимать симптомы, пытаться выкорчевать с корнем это заклинание, найти создателя и настучать ему по шапке, чтобы сам убирал эту херь. Но на каждый из вариантов нужны время и силы, а я бы не хотела тратить их попусту. Потому — муторно, больно и обидно, но рыться в гримуарах, копаться в Миррорнете и опираться на опыт тех, кто с этим говном уже сталкивался и как-то из него выгреб.       — Мы можем искать одновременно, — предлагает Декстер. — Ты в своих источниках, мы по-своему. Получится быстрее.       — И тупо, — Фэйбелл отмахивается. — Вы двое не знаете, какой именно раздел вам нужен и где именно выискивать, будете размениваться на ненужный хлам, ещё и мне его таскать.       — А если ты нам подскажешь? — Дэринг чуть покачивается и подкладывает одну ногу под себя, чтобы тоже сесть к Фэйбелл лицом. — Я, может, и буду тупить, а вот Декс схватит быстро.       — При всех его неоспоримых достоинствах, Декстер — заинтересованное лицо, к которому у меня нет ни капли доверия, в особенности сейчас.       — В смысле — заинтересованное лицо? — Дэринг вытягивается по струнке и вперивает в неё удивлённый взгляд. — Заинтересованное в чём? И в смысле — ни капли доверия? Из-за чего? Из-за Рэйвен?       Он растерянно моргает, чувствуя, как по телу равномерными волнами разливается тёплое и липкое охуевание. И да, приходится разговаривать так, как будто Декстера нет с ними рядом в комнате, но подбирать фразы поделикатнее возмущённому Дэрингу особо некогда.       — Ты можешь держать за долбаёба меня, если тебе так уж хочется кого-то за долбаёба держать, но не Декса. Он не настолько в неё — и никогда настолько не был, — чтобы верить в это форменное враньё и принимать желаемое за действительное. Если бы дело и правда было в одних лишь чувствах, его бы здесь не было — он бы сидел сейчас с ней где-нибудь под дубком и был доволен по самые очки. Но он здесь, с нами, пытается что-то делать для того, чтобы вернуть и Рэйвен, и Эме в норму, даже если эти нормы нам чем-то не нравятся. И ты говоришь, что ты ему доверять не можешь?!       Фэйбелл в ответ некрасиво кривится и повышает голос.       — О, не поверишь — да, я ему не доверяю и не доверяю именно из-за Рэйвен! Поставь себя на моё место и задайся вопросом, а ты бы доверял девчонке, которая вся такая «давай дружить» и «да я знаю, что ты круче», а на хер исправно к ведьмаче ходит? Прекрати видеть в своём братце святого! Он такой же, как и все остальные мужики — если что-то где-то защемило, на остальное плевать с высокой колокольни. Да хоть триста раз он понимай, где желаемое, а где действительное — трахаться с Рэйвен ему это нисколько не мешает! Да, с ванильной девицей, а не со стервой-королевой, но какая в сущности разница!       — Блять, а с кем ещё ему трахаться?! — вопрос резонный, но это не делает его менее щекотливым и менее неприятным, особенно для Дэринга, который в личные жизни брата и сестры не суётся и соваться ни под каким предлогом не хочет; дети выросли и сами в состоянии решить, что и с кем им лучше делать. — Даже если с отношениями не сложилось, друзьями от этого они быть не перестают. Или надо было поступить как мудаку — как только не прокатило, послать всеми тропами и сделать вид, что вообще не знакомы? Так, что ли? После этого ты бы больше доверяла?       Чем дальше в лес, тем больше по дрова. Вскипели до состояния невозврата оба, но ещё остаётся призрачный шанс держаться в рамках приличия. Но, наверное, в Дэринга кусочком Тернового ведьмака попало тоже, ибо он сгоряча спрашивает — и тут же об этом жалеет:       — Или, если с тобой общаться начал, нужно всё внимание уделять одной тебе и спать желательно тоже с тобой?!       — Ещё я за этой сукой объедки не подбирала!       Фэйбелл с размаха хлопает ладонями по столу, из-под них вырываются клубы бирюзовой дымки, такая же вспыхивает в глазах, смотрящих на Дэринга, будто его сейчас пришпилят к стенке и медленно, без анестезии вскроют. Голубая радужка глаз искрит мелкими вспышками, цвет которых он успел запомнить достаточно хорошо для того, чтобы понимать — грань пройдена, дальше только в драку. Какой чёрт его вообще за язык дёргал?! С Ларивьером не поцапался, надо было сорваться хотя бы на кого-то?! А он вообще, так-то, за мир и за любовь!       Декстер позади них коротко вздыхает, крепко стискивает зубы и, кажется… взрыкивает от злости?.. Не только его — кого угодно такие слова ранят и хлестанут по живому не хуже размашистой пощёчины. И он может быть бесконечно должен Фэйбелл за то, что она согласилась помочь и помогает, но и терпеть всё это — слишком. Дэринг не может отвести взгляд от взбешённой до предела Фэйбелл, вокруг которой кончики собранных в хвост волос парят на всё той же магической дымке, потому не особенно хорошо видит, как Декстер передёргивает плечами и сдерживает всё то, что в нём выстрелило.       — Если я вдруг буду нужен, вы оба знаете, как меня найти.       Голос Декстера сухой и хриплый, севший, как будто прорывается через сдавленное горло. Дымка вокруг Фэйбелл понемногу оседает, рассеивается и в глазах, и под ладонями, но сама она не меняется ни во взгляде, ни в выражении лица, перекошенном от злобы. Декстер забирает свои вещи и спрыгивает на пол, приземляясь грузно, но пружинисто. Дверью он не хлопает, а лишь мягко, даже не до конца прикрывает её.       Слов нет ни у кого — ни у Дэринга, исходящегося взволнованными мурашками так, будто после разогретой бани швырнули в снег, ни у Фэйбелл, дрогнувшей плечами и скребнувшей ногтями по поверхности стола. Впрочем, не то чтобы нужно что-то говорить — и так уже наговорились, блин.       Дэринг собирается тоже, но слезает по верёвочной лесенке, аккуратно и медленно, чтобы ничего себе не сломать и не отбить. Взглядом его не провожают, но какое-то едва ощутимое ощущение, впившееся в кожу, подсказывает, что Фэйбелл за ним наблюдает. Впрочем, ровно до двери, которая вслед за Дэрингом закрывается так же бережливо, как за Декстером, разве что до щелчка засова.       Наконец-то она осталась одна. Просила, правда, чтобы её оставили в покое, но какой тут покой, когда всё внутри переворошено тревогой и гневом, а мысли в голове лихорадочно скачут вокруг невысказанных слов и по-другому построенных реплик. После драки кулаками не машут, а после скандала не передумывают, что надо было сказать, а что из сказанного стоило придержать в себе. Зато она теперь совершенно одна и может спокойно заняться чтением, копанием в куче старья и выискиванием всего нужного для того, чтобы…       Был бы здесь Эме, вцепился бы ей в горло терновым ошейником и сказал: «Уймись, придурочная». И правильно сделал бы. Но Эме сейчас не в себе, а в Рэйвен Квин, и если бы не он, то слала бы Фэйбелл всю эту катавасию ко всем чертям. И Декстера туда же. И Дэринга, которого никто нахрен сюда не просил, но он припёрся и крайне изящно всё уронил — прямо как коты из той шутки про шесть утра.       Единственное, на что у Фэйбелл хватает сил — обернуться к подвесным полкам, найти взглядом стеклянную пепельницу и с помощью магии перенести её к себе поближе. Сигареты в кармане, зажигалка там же. Закуривает — спускает ментоловый дым вглубь горла. Вдох, выдох, вдох… на следующем вдохе снова затяжка и начинающийся приступ тошноты.       Недокуренную сигарету Фэйбелл тушит об запястье — короткая вспышка жаркой боли слегка отрезвляет, но всё равно не утихомиривает бурю, разыгравшуюся внутри. Собственная вспыльчивость всё ещё не идёт на пользу, но сделать с этим Фэйбелл может примерно ничего. Ничего — и маленькое над собой насилие, заставляющее вместо перебора впечатлений уставиться в фолиант.       Надо будет, наверное, кофе сварить — ночка обещается долгая и противная.

— ◆◆◇◇◇ —