Правда моя в сигаретном дыму. Часть 4
4 июля 2025, 04:50— ◆◆◆◐◇ —
Наблюдать издалека было не слишком удобно, приходилось сильно щурить глаза, до боли и почти до слёз. Но подходить ближе Холли не столько даже не могла, сколько не хотела — из оконца лестницы, вынесенной в отдельный полубашенок, было видно достаточно. Ей не нужно было рассматривать во всех деталях, как именно сестра строит глазки своему облезлому воробью — хватало и того, что они стоят рядом, болтают о чём-то, и вид при этом у Поппи намного более счастливый, чем когда она рядом с ней. Холли не замечает, как собственное лицо кривится почти до гримасы, не замечает, как кончиками нарощенных ногтей скребёт по каменной кладке подоконника — думает о том, как бы так сестру с её ухажёром рассорить, какой бы повод найти для того, чтобы поставить между ними толстую кирпичную стенку и отобрать абсолютно все инструменты, какими эту стенку можно разбить и порушить. Сегодня она ознакомилась наконец с результатом своих трудов. Поймать Эме в коридоре было большой удачей, а ещё большей удачей было увидеть при этом, как он в совершенно несвойственной ему манере жеманничет и заламывает руки, разговаривая с кем-то. То и дело поправляя пряди волос возле ушей, он широко распахивал глаза и смотрел почти по-детски наивно и открыто — так, как смотрела Рэйвен, во всём всегда ищущая лишь света и добра. Дикий зверь, живший в ведьмаке, наконец посажен на короткую крепкую цепь — попробуй тут не улыбнись, попробуй не позлорадствуй; вот и Холли удержаться не смогла, наблюдая из-за угла и прикрывая рот рукой. Она злорадно хихикала в свою ладонь, довольно жмурилась, как пригревшаяся на солнце кошка, и бесконечно радовалась. Этого заряда настроения хватило на весь день. Ну, до тех пор, пока на безоблачном небе не появилась одна-единственная серая туча — картина того, как сестрица вновь не с ней, а с этим… впрочем, неважно — если Терновый ведьмак пал её жертвой, то и на воробья вместе с его стаей найдёт управу. Времени ещё порядочно, и пусть на её стороне нет Сии, в любви и способах управления ей сведущей, у Холли на руках все шансы уничтожить эту парочку не просто к выпускному, но даже к Рождеству. Она уже придумала, какие омеловые косы будет плести ей Поппи, осталось только дождаться хотя бы сочельника. Изящным, истинно королевским жестом Холли скидывает с плеча толстую прядь волос. На её напомаженных губах хитрая, самодовольная улыбка, с которой она планирует идти вперёд, ко всем своим целям, большим и не очень. И вот она с поистине царственной грацией спускается с подоконника… … но тут вам приветики в виде Рэйвен Квин. В то, что перед ней Терновая ведьма — хоть предшественница Эме, хоть самая первая из них, — Холли поверила бы сильнее. Рэйвен стояла на вершине лестницы, ноги на ширине плеч, ладони убраны в карманы юбки, локти заведены назад, а волосы небрежно заколоты хрен пойми на что. Не хватает только терновой вязи по рукам, а так — и наклон головы, и чуть прищуренный взгляд, и расправленный разлёт плеч выдают в ней не королеву, а кое-кого чуть менее, может, властного и аристократичного, но нисколь не менее опасного. Больше пошло бы, конечно, чопорное платье в пол какого-нибудь буро-неброского цвета, но в коже и в фиолетовом атласе Рэйвен смотрелась ничуть не хуже, чем могла бы в тяжёлом бархате. Единственное, что портит картину — сочащееся презрением выражение её лица. Холли пытается делать вид, что адресовано это презрение не ей. — Доброго дня, Рэйвен, — голосок елейный, один из тех, против которого никто не может злиться или возмущаться. Холли хорошая актриса и умеет играть, когда ей это выгодно, вот и сейчас играет роль ни в чём не повинной девицы, добавляя себе приторного сочувствия. — Ты смурная. Всё в порядке? Рэйвен щерится и начинает медленно спускаться по ступенькам. Ведьмачьи повадки на ней смотрятся ещё более выразительно и ярко, чем смотрелась в редкие моменты собственная злость, потому что-то где-то внутри Холли начинает… побаиваться?.. Но это глупо — Рэйвен ведь нежная добрячка, никому она ничего не сделает. Или же теперь сделает, раз в ней отныне хозяйничает вовсе не она сама?.. Дикий зверь, которого Холли всё мечтала заарканить, оказался не пойман, а всего лишь укутан в другую шкуру — и вот это уже становится поводом пропустить мурашки вниз по позвоночнику. Каблуки туфель Рэйвен цокают об площадку между этажами, сама она встряхивает головой, убирая волосы за спину, и делает шаг напротив Холли. Взгляд наполовину выцветших глаз всё ещё пытается забраться под чужую кожу, а оскаленные зубы явно хотят оторвать от костей пару кусков мяса. — Знала я, что ты двуличная мразь, но что так голимо палиться будешь… — Рэйвен цедит, смотря Холли прямо в глаза, пришпилиивая её не только к месту, но и к откосу за спиной. — Вся из себя принцесса, а если заглянуть чуть поглубже губок бантиком — так та ещё Горгона. — Да как ты… Рука взметается из кармана, пальцы впиваются в челюсть Холли, ногти оставляют вмятины на коже. Рэйвен давит и впечатывает её спиной в угол откоса, больно стукнув об него же затылком. Карнавальная маска разлезлась по швам, обнажив гнилые внутренности Рапунцель — картина не самая приятная, зато честная. — Беру и смею, — шипит змеёй, вдавливая Холли в камень. — Как и ты смеешь за спиной у родной сестры интриги строить. Не отрицай, блядовка, всё на твоей роже разукрашеной написано было. Холли хватается за руку Рэйвен и пытается оторвать её от себя, но у неё не выходит, хотя должно было. По предплечью Злой Королевы ползёт сиреневый всполох, и чужие ладони натурально обжигает, заставляя одёрнуться и встряхнуть ими. С Рэйвен можно было найти слад, когда она была собой, но сейчас, когда в ней играют ведьмачьи яростность и решительность, альтернатив капитуляции практически не остаётся. Сдаваться, впрочем, Холли не намерена, потому пытается замахнуться и отвесить пощёчину, но Рэйвен хватает её за руку и прижигает магией снова. Ещё один всполох вырывается из-под сжимающих челюсть пальцев и больно жжёт Холли лицо. — Только попробуй тронуть Поппи, — Рэйвен не просто настаивает — приказывает, и голос её, зазвеневший всем дарованным от рождения могуществом, остаётся в теле гудящей дрожью. У Холли едва не подкашиваются коленки, и она не находит в себе сил, чтобы воспротивиться Рэйвен — не тогда, когда пламенеющая магия схватывает по плечам. Одно желание Рэйвен, одна маленькая её мыслишка, что было бы неплохо Холли поджарить — и она ведь правда поджарится, будто её окатили бензином и кинули рядом зажжёную спичку. — Только попробуй тронуть сестру, и я клянусь тебе — света дня ты больше не увидишь. Неумолимая, кровожадная и… бесконечно прекрасная в том, как внутренняя сила наконец нашла выход. Дикий зверь ощерил пасть, только вот если раньше дело приходилось иметь с недобитым шакалом, то теперь перед Холли расправляет крылья и сверкает зубами дракон. И дракона не будет колыхать, можно так обращаться с венценосными особами или нет — он раздерёт в клочья и проглотит, как будто ты его десерт к ужину. — Поняла? — спрашивает, встряхивая ещё раз. — Не слышу. — … поняла, — выжимает из себя Холли сквозь боль в челюсти и жар, сгрызающий руку и шею. Рэйвен тянет, а после отталкивает её от себя, заставляя стукнуться обо всё тот же угол откоса. Она не уходит, она буквально улетает вниз по ступенькам, напоследок уничижительно сверкнув глазами. Холли приходится растереть лицо и пооткрывать рот, чтобы прийти в себя, но на коже всё равно остались вмятины от ногтей Рэйвен и фантомные подпалины от её магии. Она запретила Холли вмешиваться в чужие отношения, чтобы влезть туда самой — из окна лестничного полубашенка хорошо видно, как она стремительным шагом выскакивает на улицу в ощутимую осеннюю прохладу, горя изнутри настолько, что никакие куртка или тонкий плащичек ей не нужны. Подходит к Поппи и Спэрроу, чтобы о чём-то перекинуться с ними парой фраз и после, взмахнув рукой, уйти по своим делам такой же летящей походкой. Поппи неловко ёжит плечами. Спэрроу отмахивается от Рэйвен, как от какой-нибудь дурости, и берёт Поппи за руку. А Холли, роняя голову к подоконнику, кажется, начинает понимать, о чём с ней пыталась поговорить Эппл Уайт.***
Сильно чихая, Фэйбелл едва не ударяется головой об полку стеллажа. Запретная секция библиотеки, вынесенная в одно из подземелий замка, всегда была пыльной, захламлённой и неухоженной — книги тут хранились крамольные, но такие, за какие иногда с крестовым походом готов будешь выйти. Мильтон Гримм запрещёнку не одобрял — на то она и запрещёнка, чтобы прятать её от неокрепших умов, — но был достаточно хитёр и расчётлив, чтобы труды на особенно щекотливые темы не уничтожать, а просто спрятать и сделать вид, что их у него нет. Тот период своей жизни, в который работал дознавателем на один из магических орденов, он неплохо так подтёр, но у Фэйбелл были свои связи (по маменьке, тёткам и бабушке), чтобы об этом узнать и взять на заметку. — В порядке? — Дэринг, выглянув из-за другого стеллажа, едва не запинается об горстку им же перебраных книг. — В порядке, но пылищи здесь! Как у тебя твоя коронованная задница до сих пор не отвалилась? — Ха-ха-ха, очень смешно, — Дэринг цокает и закатывает глаза. — Ты меня задницей уже раз в пятидесятый, наверное, назвала, придумай что-нибудь поприкольнее. — «Коронованный хер» устроит? — Не объедок из-под королевы, и на том спасибо. — Агр-р-рх! — Фэйбелл сжимает кулаки и гневно оборачивается к Дэрингу. — Ты мне весь день теперь напоминать будешь?! — Ибо нехрен с моим братом обращаться, как с говном. Он смахивает пыль с полки, которую закончил перебирать, а она прищуривается, упирая руки в бока. — Не можешь по-мужски вломить, решил по-бабски на нервах отыграться? Тоже мне защитничек, — отфыркиваясь, Фэйбелл возвращается к перелистыванию томика, из которого на неё и вылетел клубок пыли. — А о брате о твоём разговор отдельный — как заслужил, так и обращаюсь с ним. — Да-а-а? И чем же он заслужил, чтобы ты его объедком назвала? Всё, сцепились. Поняли почти одновременно, что никакие книги в голову уже не полезут, пока не выбьют друг из друга всё дерьмище хотя бы на словах, но останавливаться не захотели — ни Дэринг, которого просили никого ни на что не провоцировать, ни Фэйбелл, которую, на самом-то деле, за эти слова понемногу подгрызало. — Чем? А я тебе скажу, чем! — она переступает через ещё одну стопку, которую разбирала сама, и подходит ближе, чтобы возмущаться Дэрингу в лицо. — У вас, у Чармингов, это семейное — и рыбку съесть, и на хуй сесть! В глаза мне смотрит, говорит, что на моей стороне, а трахаться всё равно к своей чёртовой королевишне бегает, хотя прекрасно, прекрасно знает, что мы обе друг друга терпеть не можем! Только вот про неё вся Академия знает, а меня не то боится, не то стыдится, как разлучницу какую. Я его тылы прикрывать не подписывалась, пусть другую дуру на эту роль ищет! — Да что ж ты так вцепилась в то, что они ебутся? Как будто сама хочешь, а тебе не даёт никто, — Дэринг договаривает и тут же кладёт пыльные руки Фэйбелл на плечи, не давая завозмущаться. — Послушай меня! Послушай, пожалуйста, меня. Я понятия не имею, как давно вы с Дексом сблизились и на каких вообще основаниях, но вижу, как он к тебе относится. Ты его и в хвост, и в гриву со своим неуёмным нравом, а он терпит тебя и сглаживает за тобой все острые углы. Что он сделал, когда ты его объедком назвала? Да ничерта он тебе не сделал! А был бы кто другой на твоём месте, нашёл бы, как отыграться. Вот за что, но за свою гордость он всегда мстит, и я как тот, кто успел порядочно ему в душу нагадить, это на своей шкуре знаю. Фэйбелл возмущённо пыхтит, но даёт Дэрингу договорить, только после этого встряхивая плечами и сбрасывая его ладони. — Разлучница… — всё равно продолжает он. — Да скорее это Рэйвен любовница, которой он ничем не обязан и ничего не должен, а ты как жена сварливая — все мозги проклюёешь, ещё и извиняться перед тобой надо будет. — Не смешно. — А я и не смеюсь, я в ахере. Два дня с тобой в макулатуре копаюсь, так и не понял, что именно он в тебе нашёл. Разве что типаж у него на таких гадюк, как ты. Пытаясь казаться злой, Фэйбелл хмурится, но уголок губ всё равно дёргается в сдерживаемой ухмылке — гадюка она та ещё, особенно когда нарвёшься на её ядовитые клыки. Дэринг не то куксится, не то сочувствующе надувает губы. — Не знаю, что за заигрывания у вас такие, когда друг другу побольнее сделать пытаетесь, но чтобы он руки разбивал — давно такого не было. С того, наверное, раза, когда мы с ним в последний раз глобально посрались, — он складывает руки на груди и виновато поджимает плечи. — Так что не знаю, насколько тебе это важно знать, но — было бы ему похер, ты бы этого никогда не увидела. На Рэйвен ему похер, и она понятия не имеет, о чём и чем Декс думает. — Да хватит уже, — передёргиваясь всей собой, Фэйбелл отходит в сторону и с помощью магии отодвигает в сторону стопку книжек, чтобы сесть на неё, сведя коленки и расставив в стороны лодыжки. — Теперь ты меня послушай и попробуй понять. — Тебе не нравится, что он всё никак не оставит только одну из вас? — приваливается плечом к стеллажу. — Да, не нравится. А тебе нравилось бы, если бы каждую минуту и каждую секунду, как вы рядом, тебе нужно было думать о том, сколько из того, что ты расскажешь, уйдёт в чужие уши, сколько твоей правды и твоих секретов утечёт не туда, сколько тебе потом придётся проливать крови и пота, чтобы выбраться из этой западни? — Фэйбелл не хотела казаться отчаянной, но сейчас изображать из себя всесильную Тёмную фею попросту не могла. — Я с самого начала говорила ему, что пока он мечется туда-сюда, ничего не выйдет, что он либо с ней и ко мне не лезет, либо со мной и её не вспоминает. Я давала ему возможности узнать меня получше, давала время подумать и решить, нужны ему все мои заморочки или будет проще из соплячки-Рэйвен вылепить королеву своей мечты, не давила на него и не требовала определяться вот прямо сейчас, сгоряча. Но всё это затянулось слишком надолго. Она кусает себя за нижнюю губу и морщится от боли — хватило того, как вчера сгрызла до крови. Бессильно выдыхает, беспорядочно всплёскивает руками и растирает ладонями лицо. — Я устала, Дэр. Устала каждый раз испытывать себя на прочность, устала подолгу в муках выбирать, где довериться, а где умолчать, устала постоянно думать о том, что никогда не буду ни для кого реально первой и реально нужной. Декс классный, и мне с ним здорово, но… К горлу подступает, и Фэйбелл приходится уронить голову на коленки. — Я сейчас не об этом думать должна. Я сейчас должна была маменьку послушаться и заняться собой, чтобы хватило сил и ведьмаче, и эту чёртову суку практически с того света вытащить. Я согласна даже руку ей протянуть и ничего взамен за это не попросить, лишь бы от меня все отстали и не пытались душу бередить — ей и так херово. Вязкая слюна сглатывается тяжело. Не впервой оставаться одной против всего мира, не впервой чувствовать железные тиски вокруг головы и рёбер, не впервой отказываться от себя, чтобы хорошо стало кому-то другому. Но, увы, и не в последний раз тоже — понимая это, Фэйбелл горько усмехается. Она и правда устала от того, что происходящее вокруг неё взаправду лишь на половину; по крайней мере, та половина происходящего, которую она может считать хорошей и приятной — проблемы, увы, всегда достоверные на миллион процентов. Дэринг переступает на месте и опирается на стеллаж всей спиной. — Помирись с Дексом. Хотя бы что-то тебя раздирать перестанет. — Я не буду с ним мириться, — не протест, какой можно было ожидать, но отчаянное от бессилия смирение. — Пусть делает что хочет и с кем хочет, но без меня. Мне так будет проще. — И не оставишь ему шанса выбрать всё-таки тебя? — Он не выберет. Никто никогда не выбирал меня. — Даже Ларивьер? Фэйбелл горько прыскает со смеху. — Даже Ларивьер. Он единственный, кому я могу доверять, но мы друг друга не выбирали. Это… удобно тоже, да, но… факт остаётся фактом. Она смотрит по сторонам запылённой библиотеки, пытается дышать глубже, но спёртый воздух больно царапает носоглотку, и приходится закашляться. Прояснить голову это не помогает, только сильнее путает, и нет больше ни желания, ни сил, забыв себя, копаться в этих древних, как задница мамонта, талмудах. Дэринг протягивает руку, но Фэйбелл замечает её далеко не с первого раза, тупо косится на его ладонь, моргает растерянно, но в конечном счёте всё же соглашается, чтобы её бережным рывком подняли с места и даже кое-где отряхнули от пыли. — Пойдём отсюда, — говорит Дэринг прибито, как будто одних только слов хватило, чтобы заторможенные шестерёнки в его голове подумали со стороны Тёмной феи — обречённой на вечное стояние в дальнем углу лишь для того, чтобы никто не посмел вонзить нож в спину. — Ничего не нароем, только психовать дальше будешь. — Да, и чем заняться тогда? Сидеть на заднице ровно? Ещё сильнее распсихуюсь, так хоть немного голова о деле… — Выключи голову. Выключи. Голову, — снова касаясь её плеч, только в этот раз получая недовольное встряхивание сразу. — Я знаю, что вы, девчонки, так не можете, но попробуй правда не думать ни о чём. Ни о Дексе, ни о Рэйвен, даже об Эме не думай. Отвлекись на что-нибудь, не знаю, руки чем-нибудь займи. — Я и занимаю, — скептичности у Фэйбелл хоть ведром отчерпывай. — Но чем-то важным, а не праздной херотой. — Праздная херота тебе нервы не треплет. Резонно. И оно же смешно — полчаса назад Дэринг её сгрызть своими подколами был готов, а теперь в нём резко проснулась заботливая переживающая мамочка. Фэйбелл кривится и тут же жмурится от стрельнувшей в виски боли. Она несколько дней спала не по графику, ела чёрт пойми что и психовала буквально из-за каждого шага, ещё и из-за совершенно чужих ей проблем. Ей не упало кого-то откуда-то спасать, но — бросить Эме она и правда не может, даже если для этого нужно будет спасать ещё и коронованную стерву Квин. … а Дэринг напротив неё уже успел закурить. — Блять, Чарминг, ты бессмертный, что ли, в библиотеке курить?! — Скажу больше, ты тоже бессмертная, — и протягивает раскрытую пачку ей. — Тут и без нас пиздец кромешный, от полгорстки пепла и двух окурков хуже не станет. В принципе, кое в чём он прав — кромешный пиздец тут был и без них. Неровно усмехаясь, Фэйбелл берёт у него сигареты и поджигает одну тоже. — А курево выбирать так и не научился.***
Заскакивая в комнату, Эме запинается об порожек, несколько раз подпрыгивает на одной ноге, противно стуча каблуком по старому деревянному полу, но умудряется-таки скинуть вторую туфлю и не упасть. Первая, каблук которой стучал, снимается быстрее — хотя бы потому, что он влетел боком в комод и наконец опёрся хоть обо что-то. С кровати на него недовольно смотрит Тресс, и он огорчённо вздыхает — понятия не имеет, что вдруг кошке разонравилось, что она второй день пытается его показно игнорировать. Вроде бы, он её ничем не обижал. Не понравилось, что Эппл ночевать осталась? Но ведь оставались и Фэйбелл, и Дачесс, и когда-то давно Сиа — на них Тресс так сильно не возмущалась, наоборот с охоткой ловила девичьи ноги из-под кровати. Но у него, увы, были дела помимо кошки. Заправляя за уши прядки расчёсанных волос, он суетливо подходит к столу и, шаря по нему руками, выискивает нужные книги и блокнот с заметками. Вместо блокнота с заметками натыкается на… дневник?.. собственный, в котором записывал то, что считает важным, нужным и правильным для того, чтобы… передать дальше… тем, кто будет после него… своим сказочным наследникам… Зелёная обложка метафорически обжигает руки, а горло вязко сглатывает. Дневник кажется чужим, инородным, чем-то очень опасным и неправильным, неприятным, чем-то, что лучше прямо сейчас выбросить и больше никогда не открывать, пока с исписанных ровным почерком страниц не выскочил какой-нибудь зловредный монстр. Но деть дневник да хоть куда-нибудь Эме не может, равно как и просто выпустить его из рук — какая-то его часть, глубинная и внутренняя, к дневнику необъяснимо тянется. Или, скорее, необъяснимо то, как он чувствует от дневника плохое, а вот с тягой всё понятно?.. Это ведь его дневник, его почерк на прочерниленных страницах, его мысли, его чувства, его магия, его нутро, вывязанное пером в тонкую линию. Вспоминать, что именно писал в дневнике, больно. Уже не метафорически — вполне себе физически, пульсирующим прострелом в виски, дрожью в кончики пальцев и лёгкой тошнотной щекоткой вокруг желудка. Ощущения неприятные, хочется сделать что-нибудь, чтобы прекратить их, но вопреки всему этому Эме задаётся вопросом — что такого успело с дневником произойти, что от него стало так отвращать?.. В виски простреливает ещё раз — даёт тройной залп, — и приходится опереться о стол, чтобы не подкосились коленки. Тошнота вязкой сладостью подкатывает к языку, и только после этого ощущения Эме решает оставить все вопросы на потом. Дневник он откладывает в сторону, оборачивается к комоду на другой стороне комнаты — вдруг он туда эту злополучную записучку положил!.. … а в нижней, распашной части комода, вообще-то, лежат, остальные дневники — и несколько уже полностью исписанных его, и тридцать шесть дневников ведьмы, которые он бережёт как зеницу ока. Берёг — по крайней мере, пока, обернувшись, не почувствовал исходящий от этой полки липкий и зыбкий… ужас… Нечто пугающее, нечто верещащее в ушах и просящее отойти как можно дальше, запереть эти распашные дверцы на толстую цепь и навесной замок и вместе с комодом не то спустить в глубокий тёмный подвал, не то утопить. Хотя лучше всего будет сжечь — не горят только зачарованные на огнеупорность рукописи, а чаровать Терновые ведьмы (и ведьмак с ними) не способны. Эме продолжает смотреть на комод и представляет, как его охватывают языки пламени. Не хватает какой-нибудь горючей смеси, чтобы пламя занималось бодрее, но и так сойдёт — достаточно рисовать себе, как на поверхности появляются подпалины, как пузырится и начинает пахнуть лак, как резные завитки и дверные ручки обугливаются, как понемногу пламя заползает внутрь и касается обложек, перетекает на страницы. Хотя, скорее, наверное, прогорит дно комода, стоящее прямо над полыхающими дровами или углями, и дневники вывалятся в пламя, когда донце, не выдержав, треснет. Поднимется сноп искр, огонь ворвётся во внутренности комода… Тошнота схватила желудок снова — и жуткая жуть ссыпалась по спине мурашками от понимания, что разыгравшееся воображение пытается уничтожить нечто важное и нужное, нечто трепетно охраняемое и имеющее большой-большой вес. Это было кощунственно, это было крамольно и малодушно, и Эме самому себе бы отвесил подзатыльник, если бы не болела голова. А голова болела. Что-то стряслось с дневниками, что-то случилось с кошкой… что-то в принципе везде и всюду нечисто. Дышать стало чуть труднее, кровь отлила от лица, но не подумать Эме не мог — а точно ли что-то случилось с ними, а не… с ним самим?.. Отрезвляет его всё-таки удар головой, но затылком об ребро стола — болезненный и кидающий сноп искр в глаза, а не в горящий комод. Он сам не понял, как осел на пол и почему вдруг стало так хреново, но это повод активнее найти нужный блокнот… а, вот он, буквально кинулся под руку, когда Эме вновь привалился к столу, чтобы встать. Значит, теперь, ухватив и нужные книги, можно выходить. … Тресс как будто бы даже обеспокоенно мяукает с кровати. — Прости, солнышко, я… — Эме кусает губы и разводит руками, как будто кошка сможет понять его; сможет понять, что он бессилен перед тем, что его только что если не сожрало, то здорово понадкусывало. — Но я справлюсь. Он слабо улыбается, но и это не помогает Тресс перестать смотреть на него, как на тонущего в хорошо замаскированной агонии. Она подошла бы поближе, но… но что-то всё ещё не так, Эме почти читает это в её внимательном взгляде. Он не винит кошку — не в чем. Винит себя, что не может дать ей чуть больше спокойствия — для начала было бы хорошо найти этого спокойствия хотя бы себе. Но стоять на месте нет времени — он и так, вообще-то, уже опаздывает.***
Наводить порядки в местах, какие под руку попались, — один из способов избежать кислотной тревожности, потому именно этим Фэйбелл озадачилась сама и озадачила удивительно бойко взявшегося за ведро и тряпку Дэринга. Читать магические справочники и энциклопедии ей запретили, того паче не было речи о конспектах и проработке тактики, потому дабы хоть как-то подержаться за книги, пришлось затеять глобальное вытравление пыли с полок. Не то чтобы у Фэйбелл в комнате было так уж грязно, но нашлись несколько уголков, прибираться в которых пришлось особенно тщательно. Скороталось, впрочем, за уборкой от силы минут сорок даже с учётом того, что магией Фэйбелл предпочла не пользоваться, чтобы не тратить свои ресурсы зазря. В четыре руки делалось всё равно быстрее, чем всего в две, да и неловкие попытки в пространную болтовню отвлекали не только от дела, но и от суетливого поглядывания на часы. — Единственное, что я из всех наших поисков понял, — вяло съехал обратно к теме Дэринг, расставляя на одной из нижних полок особенно тяжёлые фолианты, — что снять заклятие будет далеко не просто и что ты в процессе охренеть как рискуешь. Мне все эти красивые мудрёные словечки ничего особенного не сказали, но на то, чтобы плюс-минус понять общую картину, мозгов, к сожалению, хватило. Фэйбелл в этот момент сдирала с матраса простыню, потому усмешка получилась совсем уж глухой и незаметной. — То, что ты ничего не понял, не значит, что ты сразу тупой. Ты не колдуешь сам и тем более к магии отношения не имеешь, потому и не въезжаешь. С другой стороны, тебе оно и не надо — делать всё равно придётся мне, а как именно, это уже не ваши проблемы. Из всего ответа он услышал только одно: — Да-а-а? Ты реально сказала, что я не тупой? — Ну знаешь, секретутка из тебя получилась прямо-таки неплохая. Оба коротко смеются. Легче и проще между ними не стало, но запихать подальше все свои фи друг к другу хотя бы на время смогли взаимно. Впрочем, того, что Фэйбелл всё равно останется против целой магической системы совершенно одна, это, увы, и правда никак не меняло. Ей не впервой, она привыкла, но липкий страх и вибрирующая тревога всё ещё пытались восставать внутри, саботируя все попытки их потушить. Это не то, что ей сейчас нужно, это не то, что сейчас нужно им всем, потому, закончив со сменой постельного, Фэйбелл всё-таки подкрадывается к одному из шкафчиков и вынимает оттуда несколько белых свечей и простенькие подсвечники к ним. На столе они с Дэрингом не убирались, скорее, организованно распихали всё по углам, но даже если какая-нибудь свечка решит рухнуть, нужные им записи она не подожжёт. — Сейчас хочешь начать? — Дэринг неодобрительно косится на то, как она с прыжка подлетает к балке, и стряхивает с ладоней остатки пыли. — Не рано ли? Твоя мама ещё только обещала позвонить и рассказать, что нашла, а ты уже куда-то пытаешься руки приложить. — Это для подпитывающего ритуала, на него маменькина отмашка не нужна, — свечи рассыпаются на стол, стопка подсвечников ставится и немного косеет, грозясь рухнуть. — Его я могу в любой момент начать и в любой момент закончить. В целом, хорошее решение — если есть возможность силу не отдать, а накопить, то почему бы этого не сделать, пойдёт только на пользу. Правда, есть одно «но». — Мне уйти нужно будет, да? Магическая безопасность и всё такое… Хотя стой, — Дэринг хмуро щурится, глядя на Фэйбелл, — а не пытаешься ли ты напросто спровадить меня куда подальше, чтобы я в душу не лез и над ухом не жужжал? — А даже если и пытаюсь, — она оборачивается, — что с того? Тебя не на клей ко мне приклеили, да и принцесска твоя по тебе уже поди соскучилась. Что не так-то, Чарминг? Разве сам не хочешь от меня свалить? — Хочу, но не могу. Чёрт тебя знает, подпитывающим ритуалом ты займёшься, как только я уйду, или опять за старое. У меня тебе веры нет, только из-под надзора отпусти… — А кто ты мне такой, чтобы под надзором меня держать? — формулировка колючая, но интонация никакая, без ничего, совершенно сухая и констатирующая факт — у Дэринга в чертогах Тёмной феи власти нет, тем более над самой феей. — То, что тебя Декс на роль наседки оставил, не означает, что тебе и правда нужно эту роль играть — я твои показания, что холил-лелеял-оберегал, подтвержу, а правду знать вообще не обязательно — ни ему, ни кому другому. — Да чёрт с ним, с Дексом, — Дэринг переступает с ноги на ногу, — он хотя бы попытается сначала подумать, а потом сделать. А вот Ларивьер с меня сразу, без суда и следствия шкуру спустит, если узнает, что я мог за тобой присмотреть и чем-то тебе помочь, но этого не сделал. Фэйбелл прыснула, а потом и засмеялась в голос. Белые свечи в её руках немного подтаяли, и она поспешила расставить их по подсвечникам, чтобы не начали подламываться. Про Эме речи никто не заводил, но приятно было, что Дэринг про него вспомнил. А ведь Эме и правда может на него наехать, за ним не заржавеет. Но для начала — всё-таки ведьмака с того света вытащить, а уже потом устраивать разборы полётов и прения о том, кто прав, а кто виноват. Тяжёлый вздох. — Но ты не можешь отрицать, что я в своей упёртости права, — расставив свечи, она вытерла ладони об штаны. — Чем дольше мы тут сиськи мнём, тем дольше ведьмаче с королевой под действием заклинания, и пока что, увы, мы понятия не имеем, как оно на них влияет. Так что… да, я хочу как можно быстрее вытащить их оттуда. В том, как она нервно растирает костяшки пальцев и пытается перебирать руками в воздухе, Дэринг угадывает неприятную нервную мысль, пусть и не на самом себе, но на брате и сестре знакомую не понаслышке. — Не веришь, что у тебя получится?.. Было глупо ожидать, что Дэринг этого не спросит! Видит же, как она мнётся и торопится, чтобы не оставлять себе времени на страхи, сомнения и переживания. Для безоговорочной веры в себя нужно внутреннее равновесие, которого у Фэйбелл сейчас нет ни капельки, потому лучшим вариантом она видит кидаться сразу, нахрапом, чтобы попросту не оставалось выбора, кроме как через невозможность поверить в себя и выложить себя всю, даже если силы придётся брать буквально из воздуха. Мучать Эме и Рэйвен ещё хоть день она не хочет катастрофически — и это единственная глупость, на которую она может закрыть глаза. — … скорее, я слишком в раздрае для того, чтобы держать концентрацию действительно хорошо. Я проведу подпитывающий ритуал и буду в порядке, правда. Дэринг подходит чуть ближе и встаёт не боком, а лицом к ней. — Лучше попробуй всё-таки поговорить с Дексом, больше вещей на место встанет. Мириться не заставляю, раз решила, что не будешь, — делает трагичную паузу. — Чем быстрее отрубишь, тем быстрее заживёт. От неожиданности Фэйбелл аж воздухом давится. — Тебе не идёт говорить его словами! — А что делать, если своих у меня нет? — Дэринг жмёт плечами и неловко осматривается по сторонам, особенно выглядывая невесть что за огромным окном. — Всё равно он ведь прав был, когда это говорил. Фэйбелл пристраивает руки на край балки-стола и перебирает пальцами по поверхности. На Дэринга она не смотрит, тактично пряча взгляд в изгибах древесной текстуры. — Он в принципе чаще всего прав бывает. Хорошая особенность, дельная. — Так может, если дельная, тебе полезна будет? — … только что же сказал, что мириться не заставляешь. — Значит, напиздел. Бывает. Фэйбелл коротко хихикает и всерьёз злиться на Дэринга ну вот вообще никак не может. Шутливо стукнула бы его чем-нибудь, но для этого придётся слезать с балки вниз — хлопотно и долго. Невольно и непрошено сравнивает его с Декстером, представляет их рядом, в одной и той же ситуации; приходит к выводу, что, наверное, Декс поступил бы так же. Интересно, она бы быстрее успокоилась, если бы с ней сейчас был Декстер?.. Он редко выходит из себя, рядом с ним намного проще самой оставаться спокойной — не столько косая отмазка, сколько неудобная правда. Как тактично попрощаться, не знают оба, так что Дэринг, пользуясь устаканившейся тишиной, просто молча собирается на выход. Понимает, что хоть говори он, хоть проси, хоть воюй, последнее слово всё равно за Фэйбелл, и как она захочет, так и будет. Сама она так и не находит в себе сил проводить его более участливо, чем одним лишь взглядом. Дверь за Дэрингом закрывается мягко и плавно, до негромкого щелчка засова, и почти сразу после откуда-то из углов комнаты начинает наползать густое, отчаянное ощущение, что вот он — момент истины, в который всё свершится. Удавки на горле нет, но Фэйбелл чувствует её настолько отчётливо и ярко, что заранее начинает задыхаться, шумно сглатывая. Загривок и затылок неприятно зудят от фантомного узла, соскальзывающего по верёвке всё ниже и ниже. Для того, чтобы расставить свечи в ритуальный круг, нужно поднять матрас с пола, освобождая место. Можно было, конечно, и на столе, но так — когда круг больше и сама находишься внутри него — на каплю эффективнее. Рисует границы Фэйбелл с помощью магии, двумя пальцами выводя на полу нужный узор, в него же расставляет подсвечники и зажигает свечи — уже не магией, правда, а газовой зажигалкой. Свечерело, начало темнеть, но из-за размера окна света в комнате всё ещё достаточно; тёплый огонь на свечах больше уюта добавляет, нежели яркости. Она встаёт в круг босыми ногами, складывает пальцы в нужную комбинацию и пускает ток магии в расчерченный на полу ритуальный круг. Символы внутри него поочерёдно подсвечиваются, цвет пламени в свечах меняется с золотисто-рыжего на бирюзово-голубой, всполохи света облизывают очертания комнаты и смыкаются где-то у Фэйбелл над головой. Голос начинает звучать позже — вообще, нужно петь и пропевать куплеты, но Фэйбелл ограничивается мелодичным мычанием с закрытым ртом; всё равно магия реагирует на ровность ритма, а не на сами слова, их уже для людей придумали, чтобы было проще не сбиваться. Огонёчки на свечах взвиваются выше, становятся тоньше, начинают сплетаться друг с другом и полыхать в равномерном узоре, ведомом ритуальным напевом. Фэйбелл прикрывает глаза и отдаётся магии вся. Тревоги остаются за пределом круга, тяжесть ответственности снимается с плеч и откладывается там же, все мысли и чувства задвигаются подальше. Вместо них лишь равномерное повторение одних и тех же строк друг за другом и ощущение того, как чистая магия вливается в тело через одно запястье, проходит по нему круг вместе с кровью и выливается через другое, напитывая и насыщая. Магия одновременно прохладная и тёплая, от неё бегут мурашки по спине и тянет повести пальцами, расчесать и пропустить сквозь них эфемерные нити, но всё это ощутимо лишь до тех пор, пока Фэйбелл держит руки в правильном положении. У энергии, бодро текущей через и сквозь неё, появляется привкус — чуть горьковатый, сухой и обволакивающий, похожий чем-то на сигаретный дым, заполняющий рот после глубокой затяжки. Фэйбелл курит другие, но вкус и запах этих сигарет знает — и знает, чьи они, наверное, даже слишком хорошо. Её тянет поморщиться, и она немного сбивается с ритма, поток магии истончается, но не обрывается — она успевает выровняться и отбросить эту мысль туда же, где лежат остальные, далеко за пределы себя. Щиплющая нервозность утекает из тела вместе с магией, освобождая место для силы и энергии. Её не жалко всю, пусть утекает, пусть уходит и оставляет в чуть равнодушном покое, пусть больше не мучает и не отвлекает от действительно важного. На смену приходит твёрдая, устойчивая решимость пойти и сделать так, как требуется — без страхов и без сомнений. У неё всё получится, она всё сможет. Ритуал прерывает телефонный звонок. Фэйбелл открывает глаза и раскрывает ладони, ломая комбинацию. Магический ток останавливается, бирюзово-голубые нити выскальзывают из её запястья и рассеиваются в воздухе, начерченный на полу круг гаснет и исчезает, пламя свеч вновь становится кротким и рыжим. Одним движением потушив их все, Фэйбелл с прыжка подлетает к столу и принимает звонок за миг до того, как он бы оборвался. — Да, мам, — чуть громковато от распетости голоса, — я готова.***
Черезплечная сумка небрежно роняется на пол около стола, истёртый кожаный ремешок, падая, зацепляется за угол. Сбоку, между столом и диванчиком, ставится такая же облезлая трость в коричнево-бежевых тонах. У Декстера, сидевшего за компьютером, есть буквально секунда на то, чтобы задержать дыхание, прежде чем крупная ладонь с длинными узловатыми пальцами ухватит его поверх бинта. — С руками что сделал? — голос у Хамфри в принципе не самый приятный, гнусаво-шепелявый, как будто наполовину в нос, а как кого-то ругает или отчитывает, так и вовсе хуже пенопласта по стеклу. Декстер морщится, но запястье не вырывает, даёт повертеть и рассмотреть. — Пар спускал. Не очень удачно. Подробности не принципиальны, но суть такова, и этого, в общем-то, хватит. Ладонь Хамфри подныривает под чужую, пытается как будто даже ласково подержать и бинты прощупать, но взгляд из-под очков с толстыми линзами всё равно сверлит Декстеру загривок. Вторая рука ложится к нему на плечо, и сам по себе Хамфри, конечно, худой чуть ли не до заморенности, но ощущается касание… тяжело. Он в принципе человек тяжёлый, но техноклуб как-то уже пообвыкся — свой ведь, родной, второго такого ни на какой помойке не найдёшь. — Думал, морду кому расквасил. Лучше б передёрнул, — сильно воспитывать больше не пытается, но с высоты полутора лет, на которые старше, всё ещё поддавливает наставлениями и принудительным исправлением чужих ошибок. — Хотя, если б с такой же силой дёргал, оторвал бы. А хер тебе ещё нужен. То, как Хамфри кособоко склабится, Декстер чувствует кожей — тянет плечами повести, но он не ведёт, а лишь, склабясь тоже, откидывает голову назад, пока темечком не упирается в чужую грудину. Ладонь, лежавшая на плече, мельком по нему же перебирает. — С чего пар хоть? — Да так, посрался кое с кем. — С кем? — Ты допрашиваешь или просто поговорить больше не о чем? — беззлобно, с лёгкой улыбкой даже. — Тебя если допрашивать начать, ты из принципа ёрничать и на сутки в карцере нарываться будешь. Ведьмаче, что ли, всех вас покусал? — Всех нас?.. — Мелоди с утра закрысилась. Не понравилось ей, как мы колонки в актовом настроили, все мозги чайной ложкой сожрала. Не Рэйвен и не сам Эме, и то ладно. — Пайперша всегда крысится, положено ей так, — ладони Хамфри Декстер сцапывает в свои, чтобы зажать по костяшке между пальцев и легонько порастирать; вместо шариков-антистрессов хорошо идёт. — Так с кем посрался-то? — Забей, считай, помирились уже. Декстер редко от техноклуба темнит, но сейчас — да и в принципе всё и от всех, что связано с Фэйбелл — умалчивает. Между ними и так аж целая третья лишняя стоит, не хватало ещё толпы любопытных глаз. Это всегда был лишь вопрос времени — когда придётся выбирать; когда из двух имён и двух злодеек останется только одна. С тем, что типаж у него вовсе не королевский, Декстер смирился, а на то, что влипает с ними обеими всё глубже и глубже, неприлично долго закрывал глаза. Фэйбелл открыла — резко, больно и насильно, как открывают глаза потерявшим сознание, чтобы проверить, есть ли реакция на свет. Он глубоко вдыхает и шумно, грузно выдыхает, как будто ладони Хамфри у него на плечах по тонне весят. Ничерта они не помирились и теперь не понятно, помирятся ли вообще; помириться хочется, но пойди разбери, взаимно это или нет. Гордость у Декстера и без этого больная, а тут — поднимать белый флаг перед женщиной. Второй раз на те же грабли. И не делает легче даже забавная мысль о том, что грабли в этот раз не простые, а, сука, дизайнерские, с резной ручкой и посеребрёнными зубьями. Бить в лоб они будут намного больнее и намного доходчивее. — Не грызись долго, тебе не идёт, — убирая ладонь из-под забинтованной Декстеровой, Хамфри его же легонько подёргивает за ухо, прежде чем отойти. — Выпуск на завтра клепаешь? — Сиа текст эфира накатала уже, пока на паре ногти красила. — Всё самое неблагодарное опять на нас скинули. Декстер улыбается, беззвучно посмеиваясь под нос. Где-где, а в техноклубе погода не менялась, и если ты сам не склепаешь выпуск «В самый раз» на завтра, никто этого не сделает, даже верховная зачинщица Блонди Локс — её и сырая версия устраивает, она себя и с тремя подбородками в кадре любит. — Мне всё равно делать нехрен. — Батя твой другого мнения, — снимая тёплую толстовку (Декстерову, вообще-то), Хамфри напоминает о самом неприятном и противном. — Ты три пары у него просрал, он с тебя до следующего семестра не слезет теперь. — Брехня, вчера я у него был, — руки вновь ложатся на клавиатуру и на мышку. — А сегодня не был. Что правда, то правда, но… ни вчера, ни сегодня тем более голова о парах отца не варила. И не варила в принципе ни о чём другом, кроме Фэйбелл и щедро подкинутых чужих проблемах, с которыми придётся разбираться в первую очередь ей. Рэйвен не волновала — она сейчас практически в бессознательном состоянии, смотрит и говорит из неё далеко не она сама, да и за ней всегда есть, кому приглядеть. А за Фэйбелл некому, да и не подберётся к ней никто настолько, чтобы правда приглядывать, а не участливо стоять в сторонке и делать вид. — Ты не здесь, — Хамфри больше не полощет ему мозги, потому гнусавит как будто бы даже чуть поменьше, пока ставит Декстеру под правую руку стакан виски. — Не знаю, где, но не здесь точно. — Будем работать молча, и я буду здесь, отвлекаться будет не на что. — Я к тому, что вали-ка давай туда, где твоя голова потерялась. Иначе палку в жопу вставлю. Шутки про палку — чаще клюку, за редким разом её называют тростью — смешными не были, но Хамфри продолжал их вставлять, а все остальные продолжали делать вид, что их не замечают, равно как делают вид, что не замечают и саму клюку в особо неудачные для него дни. Оперированное на несколько раз колено сильно урезало спектр возможностей, но ради техноклуба Хамфри скрипел, сипел, лихо матерился, но делал — всё, что вообще мог сделать. Так было проще, чем «подыхать на жопе ровно». Видимо, сегодня день особенно паршивый, раз обезболки он запивает прямиком из горла початой бутылки. — Иди своё разгребай, — вновь подталкивает Декстера на выход отсюда. — Мне в отличие от тебя реально делать нехер. А ночь впереди длинная и полная тянущей под коленом боли. Так что это не у Декстера голова не на месте, а обстоятельства сложились не в его пользу. В титрах после выпуска Хамфри его, естественно, укажет, ибо первую половину Декстер с горем пополам сделал, но вторую ему лучше оставить кому-то, кому клепать выпуск сейчас и правда важнее, чем оставаться наедине с собой. Заботливо налитый виски Декстер выпивает в один глоток, стараясь в сторону Хамфри больше не смотреть — вроде бы, привычно, но всё равно каждый раз по-своему больно видеть, как он подволакивает за собой еле гнущуюся ногу. Цепляет с диванчика пиджак, едва не вписывается носом в стенку и перечёрканный календарь на ней, но в конце, уже у порога, всё-таки оборачивается. Хамфри подхватывает клюку и подцепляет её ручкой небрежно кинутую на журнальный столик тёплую толстовку. Погода в техноклубе не меняется, но это вообще ни разу не повод таскать сюда бушующие внутри шторма и просто ждать, когда же они улягутся.***
Ближе к отбою коридоры Академии всегда пустовали. Если часов в шесть или в семь, когда солнце плыло по небу ещё относительно высоко, по ним из стороны в сторону сновали студенты и иногда проходили преподаватели, то уже к девяти, когда зарево заката медленно начинало сменяться глубокой ночной синевой, становилось безлюдно и по-жуткому тихо. Редкие факелы, торжественно освещавшие высокие своды залов и галерей, медленно затухали, намекая, что всем обитателям замка стоит отложить свои архиважные дела до наступления утра и вернуться в жилые комнаты, чтобы отойти ко сну. Закрывались двери на балконы, затворялись окна, их укрывали тяжёлые занавески и пыльные гобелены. Замок понемногу засыпал, чтобы на следующий день проснуться с первыми лучами осеннего солнца и вновь наполниться жизнью — звуками шагов, шуршанием текстиля, голосами и разговорами. Засыпавший замок Декстеру всегда нравился больше. Лучше слышно и, как ни странно, лучше видно, если кто-то идёт перед тобой, сбоку, позади или на другой стороне. Ближе к ночи все ходят по стенкам, чтобы ненароком не попаться директору или Белой Королеве, даже когда до отбоя ещё остаётся время. Сейчас оставалось — факелы уже почти не горели, из этого крыла все разошлись, но стрелка часов ещё не показала десять вечера. А солнце тем временем уже скрылось за горизонтом и оставило выжженое собой небо остывать. В лесенных полубашенках становилось и того мрачнее — их ничего, кроме окон, не освещало, последние следы угасших рыжих всполохов тонули в густой сине-фиолетовой тишине; курить прямо перед отбоем никто не ходил, потому на пролётах не пахло ничьими сигаретами, только медленно остывающим камнем и слегка пылью. Можно было подниматься как обычно — перепрыгивая через ступеньку, а то и через две, — но нарушать эту тишину, бережно обнимающую за плечи и укрывающую спину, казалось надругательством. Декстер поднимался медленно — ступая на каждую ступеньку, проскальзывая кончиками пальцев по перилам, прислушиваясь и присматриваясь к тому, что вступающая в свои права ночь могла ему шепнуть или показать. Его необъяснимо, почти даже беспричинно тянуло в один из безлюдных проходов, дорога к которому настолько знакома, что скоро от неё будет тошнить. И он шёл, выискивая в шероховатостях обстановки ответ на вопрос, почему же его голова сейчас именно здесь, а не там, где нужно, или хотя бы у него на плечах. Фэйбелл он увидел случайно. Та сидела прямиком на каменных ступеньках, не заботясь о том, что может застудить задницу, сгорбившись и опустив голову к упёртым друг в друга коленкам. Скрещенные руки лежали на них же, затылок и растрёпанную мочалку хвоста прикрывал упавший с плеч капюшон тонкой ветровки. Она о чём-то думала, глядя в пол под ногами, и мысли эти, судя по всему, были далеки от радостных. Сколько она уже сидела тут, неизвестно, но Декстер на пробу вдохнул чуть глубже нужного, чтобы запаха ментоловых сигарет не почувствовать так же, как не распознал никаких других. И именно эта ошибка выдала его: Фэйбелл не вскакивает, но резко дёргается, складывает в пасс ладонь и метко выстреливает простеньким заклинанием. Декстер уворачивается, но сине-зелёная вспышка оказывается слишком уж быстрой и всё равно попадает ему в плечо, аккурат в мышечный узел. Силы в заклинании столько, что от удара одной маленькой вспышечки сносит к стенке и прикладывает об неё спиной — Декстер глухо шипит и матерится сквозь сжатые зубы. — А, это ты… — Фэйбелл поджимает ладонь к груди и неровно присаживается обратно, выглядывает из-за перил. — Не рассчитала немного. — А было бы лучше, если бы не я? — Декстер растирает заболевшее сразу с обеих сторон плечо, пока неспешно поднимается по ступенькам выше. — Кого-нибудь другого ты бы и вовсе тут пришибла. — И правильно бы сделала — нехрен ко мне подкрадываться. — Нужна ты кому-то, — отшучивается, всерьёз этих слов в виду не имея. — Просто мимо шёл. — Ага, не в ту сторону. — Ты лучше всех знаешь, в какую мне сторону, да? Ступеньки под ногами кончились, боль немного спала, а Фэйбелл обиженно затихла. Пикировка ушла куда-то не туда — побросаться колкостями просто ради огонька Фэйбелл любила и умела, да и за Декстером ответы не задерживались, но сейчас они ругались как будто бы всерьёз, хотя чётко понимали, что ругань — это последнее, что сейчас должно происходить. — Всё нормально, Фэйб, бывает. Я правда тебя напугал, — пытается спасти ситуацию, всё ещё растирая плечо и пробуя им поводить. — Ты в норме? — Лучше всех, — на отвали, даже не задумавшись, цедит, сфыркивая от недовольства. — Иди куда шёл, опаздываешь. — Я никуда не шёл. Виснет пауза. Понятно, как божий день, что поводов злиться и обижаться немерено у них обоих. Фэйбелл не извинилась за то, что ударила — значит, засчитала вместо какого-то внутреннего долга, который у Декстера перед ней был. Но она и сама хороша, этого не отнять, и Декстер мог бы начать спрашивать долги в ответ, но… если вечно заниматься только мздоимством, никакой дружбе места не останется. И никаким попыткам помириться и починить всё то, что, на самом-то деле, давно надо было снести и перестроить на новое, более крепкое и долговечное. — Поговорим? — он делает шаг ближе, ставит ногу на первую, невысокую ступеньку и совершенно никоим образом не пытается нападать, но Фэйбелл вытягивается так, словно ударит ещё раз, если он сделает хоть шаг в её сторону. От такого отношения могло бы стать неприятно, если бы она не кусала и без того разгрызенную губу и не поджимала пальцы, готовясь защищаться. От чего только?.. — О чём? — она спрашивает нарочито спокойно, не желая сдаваться и показывать, что на самом деле думает и чувствует. Делает вид, как будто им разговаривать не о чем, но лишь потому, что поговорить на самом деле есть, о чём. Как минимум о последних двух днях, как максимум — обо всём остальном. Разговор никому из них не дастся легко, но рано или поздно пришлось бы; жаль только, что пришлось в итоге на самый неудобный момент. — О нас с тобой. И о том, что между нами произошло и происходит. Фэйбелл кособоко щерится и показно хмыкает, задирая подбородок. Поза, жесты и интонации у неё, как у самодовольной стервы, но в глазах всё равно отражается, насколько тяжело ей даётся играть эту роль. Декстер видит, что это всего лишь отчаянный спектакль раненого сердца, и воспринимать то, как Фэйбелл жалит его, за чистую монету уже не может; не будь ей самой до сдерживаемых слёз херово, она бы не стала обрастать острыми шипами, словно Терновым ведьмаком покусанная. Сделать больно кому-то — её способ справиться с болью своей, и будь это хоть трижды глупостью и поддавками с его стороны, но он стерпит, позволит ей всадить в живую плоть клыки и когти, впрыснуть в вены яда, чтобы в это время хотя бы попытаться залатать ноющие порезы на звериной шкуре (превращения в химеру никогда не проходили для Фэйбелл бесследно). — Нет никаких «нас», — в её першащем голосе должно было звучать высокомерие, но оно попадает куда-то мимо, как просыпанный сахар, оставляя лишь глухое отчаяние. — И никогда, вообще-то, не могло быть. Я говорила об этом, я предупреждала — и тебя, и в первую очередь себя, — но эта наивная попытка игнорировать правду затянулась слишком надолго. — Правду о чём? — в ответ на что Фэйбелл презрительно вздыхает. — О твоей королеве. И о том, сколько раз ты с ней заигрывал, за пару часов до этого пуская пыль мне в глаза. — Она не моя королева, — зубы Декстер стискивает не от боли, а от всколыхнувшейся под рёбрами взбешённости. — Дело всё ещё в Рэйвен? До сих пор? Кому, как не тебе, знать, насколько я в ней ошибался, и кому, как не тебе, понимать, чего эта ошибка мне до сих пор стоит. Ты видела и ты прекрасно знаешь, можешь во всех красках вообразить, насколько именно я к ней остыл и насколько именно стал равнодушен. Могла бы уже тысячу раз позлорадствовать, но выбираешь закрывать на это глаза и судорожно цепляться за то, чего давно уже нет. Фэйбелл дослушивает его, смакуя звучащие в голосе уязвлённые нотки, и надменно усмехается. — В Рэйвен ли дело? О, конечно, в ней, и всегда в ней будет, — она ведёт плечами, будто пытаясь стряхнуть с себя то, о чём говорит; оно, щипучее, жжётся под кожей. — Ты в первую очередь её друг, а не мой, и быть по-настоящему моим другом никогда не спешил. С чего бы мне сейчас принимать во внимание все твои увещевания и попытки снова напускать пыли мне в глаза? Чтобы опять остаться в дураках и смотреть, как тебе с ней хорошо и прекрасно? — Может, с того, что можно хотя бы раз в жизни это сделать? — нервно взмахивает руками. — Я прошу тебя хотя бы ради эксперимента хоть раз поверить в то, что я говорю. И прошу дать мне расставить всё иначе — так, как я давно уже пытаюсь переставить. — Я давала! — давит голосом, не повышая при этом ни громкости, ни интонации. — Я слишком долго была наивной добрячкой, слишком долго давала второй, третий, пятый, десятый, сотый шансы, слишком долго жалела кого угодно, но не себя. Хватит! Она всего лишь замолкает, но ощущается это так, словно залепила звонкую пощёчину. Встаёт со ступеньки, смотрит сверху вниз, как подобает высокородной фее, но глаза предательски слезятся, а замутнённое зрение подводит. Из ран в химерьей шкуре сочатся сукровица с желчью, но химера остаётся монстром — и остаётся опасной. Её режет, её надламывает, её перемалывает в труху, но оттого она только крепнет и набирается сил; Фэйбелл на грани от того, чтобы треснуть и сломаться, но именно сейчас, когда её раздирает внутри от всего накопленного и наконец достигшего пика, она сильнее всего мира и сильнее самой себя. — Хорошо, если не так, то как нужно поступить? — Декстер нервно поджимает губы и всё ещё подёргивает больным плечом, пытаясь прогнать ссыпавшиеся по спине мурашки. — Скажи, чего ты хочешь, как ты считаешь правильным. — Уже никак не нужно, — поджатые руки она опускает и легко качает головой с печальным сожалением о слишком давно упущенном моменте. — Нужно было раньше, но, наверное, я хотела от тебя слишком многого. А сейчас поступать «правильно», — показывает пальцами кавычки, — уже поздно. Фэйбелл снова прерывается, протирает глаза, промаргивается — не отрицает эту слабость, не отрицает, что хочет тихо взвыть от наболевшего, но не даёт этому ломать её и обращает в могущество; неспособность засмеяться в облике химеры делает угрозой — пляши, пока чудовище зализывает раны, и бойся, когда зубастая пасть скалится в улыбке. И ведь пасть скалится — Терновый ведьмак оказался хорошим учителем. — Впрочем, нет, кое-что ты всё-таки можешь сделать. — Что? — Поклянись, — прояснившийся взгляд скользит по Декстеру подобно летнему ветерку. — Поклянись, что поступишь именно так, как я скажу, иначе к чертям бы пошли все твои бредни о том, какой ты на самом деле молодец. Декстер разозлённо щерится не то от накатывающей неизбежности, не то от осознания, что Фэйбелл наконец охамела и зачерствела настолько, чтобы взяться за козыри, которые всегда держала глубоко в рукаве. Её осанка обретает некогда растерянную стать, сама она вспоминает, чему учили мама, тётки и бабушка, вспоминает, как быть Тёмной феей даже тогда, когда ты слабая неопытная девчонка и проблемы у тебя тоже откровенно девчачьи. Сейчас, требуя пусть и не слишком официальной, но клятвы, она предстаёт не как подружка-неудачница Фэйбелл, а как одна из фей рода Торн, гордая и упрямая, сильная и решительная, одним брошенным свысока взглядом способная поставить на колени. От неё такой всё внутри переворачивается и сжимается в щекочущий клубок, как сжимаются где-то среди далёких звёзд колоссальные массы чёрных дыр. Ладонь, перевязанная синим спортивным бинтом, нетвёрдо и чуть растеряно ложится не на грудь, а чуть пониже, ближе к рёбрам, куда в действительности отдаёт стучащее набатом сердце. Это не просто белый флаг, во второй раз поднятый перед женщиной, это нечто намного более ужасное и унизительное, сродни торжественно-показательному шествию к эшафоту под конвоем из пары до зубов вооружённых солдат. Но Декстер не может позволить себе загордиться — не может позволить себе потерять ещё и Фэйбелл. Стёкла очков прячут то, как именно он смотрит на неё, и как же безумно жаль, что под ними же нельзя спрятать сухость и дрожь, промелькнувшие в одном-единственном: — Клянусь. Она дёргает губами, так и не определившись, ощериться ей, улыбнуться или не делать ничего из этого. — Тогда, — перечисляет властно, забивая гвозди в крышку гроба всего того, что когда-то пыталась ценить и беречь как хорошее, — убирайся из моей жизни как можно дальше, садись возле своей королевишны на толстую цепь и не пытайся играть в игры, которые тебе не по зубам. Не желаю ничего знать ни о тебе, ни о ней. Единственное, что до сих пор меня касается — это то, что в одной с ней беде мой единственный дорогой друг. Я ни за что и никому не пообещаю, что помогу и твоей сучке Квин тоже, но от идеи спасти Эме я не отступлюсь, чего бы она мне ни стоила. Во рту пересохло и дрогнуло под коленками. Это Декстер проигнорировал, а ради того, чтобы накрепко стиснуть кулаки, сдирая уцелевшие ногти об бинты, пришлось убрать от себя руку. Фэйбелл могла бы торжествовать, должна сейчас стоять и насмехаться над ним, но — в её глазах по-прежнему обида, боль и отчаяние. Химера оторвала кусок чужой плоти, но собственную это не залечило, как бы она ни старалась, и чем больше она лижет по ранам пропитанным ядом языком, тем глубже остаются на шкуре рваные рубцы. Декстер одновременно злится на неё за все иносказательные тычки под рёбра и за один прямой удар в плечо, но вместе с этим — едва ли может сдержать кислотное восхищение. Фэйбелл не пытается быть хорошей, не пытается поступать хорошо, она монстр и себя этим монстром любит — гораздо больше, чем любит, когда любят её. Она не гонится за одобрением, она знает, что может обойтись без кого бы то ни было на этом свете, и она взаправду это может. Тёмные феи не носят ни корон, ни плащей, но носят в себе достоинство быть самими собой и знать себе цену даже тогда, когда весь мир пытается доказать, что ты не стоишь ничего. Где-то глубоко внутри — там, где живые нервы сплетаются особенно туго, — Декстера насквозь прошивает длинной тонкой иголкой. Он искал всё это в Рэйвен, но получил лишь неровный шрам поперёк своих нежных чувств. Пришлось заматереть, озлобиться, отрастить кусающиеся клешни и наостро заточить зубы — всё с нуля и всё самому. Чтобы сейчас, когда уже никому и ничего не нужно, найти всё это в Фэйбелл — не в красивой пафосной картинке, а в той, кто она на самом деле есть. Она могла бы попросить, вообще-то, что угодно — развязать ради неё войну или уничтожить мир. Но она попросила держаться подальше — и из длинной тонкой иголки выпустила ему в душу миллионы мелких обоюдоострых шипов. Молчание, звенящее между ними калёной сталью, не лечит. — Что ты планируешь делать? — Декстеру приходится вязко сглотнуть, чтобы севший голос начал слушаться хотя бы наполовину. — Твоя мать должна была рассказать о чём-то, что может помочь. — Это больше не твоё дело. — Моё. До тех пор, пока ты рискуешь всем, чем можешь, чтобы сделать это. Я могу бесконечно злиться на тебя, бесконечно быть в жестокой обиде, но последнее, чего я хочу — чтобы ты пострадала сильнее, чем сейчас страдают они. Мне плевать, что именно магия Колодца делает с ними… — Замолчи, — Фэйбелл хлещет, и кончик хлыста больно бьёт по ушам сорвавшейся интонацией. Но что-то у неё внутри всё равно переворачивается с места на место, и она позволяет себе приопустить плечи, встать вольнее, втянуть отравленный язык обратно в зубастую пасть. — Хочешь знать — расскажу. Переступает на одной и той же ступеньке, разминая уставшие ноги, и начинает с вопроса: — Знакома ли тебе концепция магических мостов? — Мне знакома концепция правил магической безопасности, согласно которой люди, не владеющие и не проводящие магию, не должны знать примерно ничего из того, как именно творится колдовство. Я не должен и я не знаю. — Похвально. Но к чёрту магическую безопасность. Фэйбелл чуть расслабляется, на каплю и на маленький процентик вновь становится привычной собой — суетливой, за всё переживающей, собирающей все крупицы так, чтобы ни одну из них не упустить, и всё время с тревогой ждущей, что какую-то особенно подлую из них всё-таки упустила. И она может себе это позволить — всегда, на самом-то деле, могла, ибо Декстер в себе хоронит все секреты, как в глубокой-глубокой могиле. Он кивает, соглашаясь похоронить и этот секрет тоже. — Короче, — можно было начать цивилизованнее, но так надёжднее, всё равно же начнёт махать руками и на пальцах пытаться объяснить тоже, — суть мостов заключается в том, что они связывают два объекта магии и создают между ними канал. Нужен канал для того, чтобы перенести что-то с одного объекта на другой — энергию, магию, заклятия, силы, жизнеспособность, какие-то черты и качества. — Между Эме и Рэйвен сейчас как раз такой мост? — Да, двусторонний, на который по разным каналам пущены два потока — один идёт от него к ней, второй — от неё к нему. Мне нужно будет сделать над этим мостом надстройку, чтобы потоки перенаправить — поток от ведьмаче вернуть к нему, а поток от королевишны вернуть к ней; грубо говоря, закольцевать их на них самих. После этого они понемногу вернутся в самих себя и станут собой, и тогда я смогу снести мост, построенный Колодцем по желанию одной патлатой шлюхи. — А твоя надстройка? — Распадётся, как только я перестану колдовать, но не ранее, чем я буду уверена, что Эме в порядке. Начну с него, а с Рэйвен как получится. Договорив, Фэйбелл почему-то ощутимо гаснет. У неё больше не остаётся слов, которые она могла бы сказать, не остаётся желания говорить хоть с кем-либо вообще. Она, вообще-то, нервничала тоже и тоже тратила себя на эмоции и чувства, которых быть не должно. Подпитывающий ритуал помог ей, наделил энергией и решимостью, но в то же время дал буре внутри разыграться с новыми силами, и сейчас эти силы стремительно от неё утекали. Она расходовала свои драгоценные сейчас ресурсы не на то и понимала это, но всё равно не могла остановиться. Второй раз за день она не знает, как поставить в разговоре точку, только вот если в прошлый раз уходить пора было Дэрингу, то в этот раз всё зависит от неё самой. Или от Декстера, но как раз таки он ставить никакие точки не планирует. — Тебе может что-нибудь помочь? Фэйбелл устало вздыхает, из последних сил не закатывая глаза. — Я уже сказала всё, что могла сказать на этот счёт. От тебя мне нужно только одно — чтобы тебя ни здесь, ни в принципе рядом со мной больше не было. И она начинает было разворачиваться к нему спиной, чтобы подняться по лестнице и уйти, но… — Ладно, кое-что ещё добавлю, — совершенно равнодушно, как будто составляет список покупок или план к курсовой. — Слушаю, — но в этот раз повиноваться не клянётся. — Верь в меня, — произносит настолько твёрдо, что камню на стенах вокруг них впору потрескаться и рассыпаться мелкой крошкой. — Я приказываю тебе верить в меня. И если я узнаю, что ты посмел хоть на секунду засомневаться во мне — ты станешь вторым, кого мы с Эме раздерём в клочья. Потому что первой будет Всех-Румянее-И-Белее принцесса Уайт. Даже в очереди на отмщение Декстера кто-то обогнал; от этого тянет горько усмехнуться, но, вообще-то, нисколько не смешно. Он поклялся Фэйбелл в вещи, смиряться с которой будет в последнюю очередь даже тогда, когда к горлу приставят заточенный стилет, а того, на что готов потратить всю душу, не может даже пообещать — приказы не обещают, их выполняют. Впору было бы поклониться ей как могущественной домине, но эта фамильярность совершенно точно будет лишней. Фэйбелл решает, что теперь-то точно сказала и сделала всё. Разворачивается и бодренько поднимается по ступенькам, чтобы пешком уйти по коридору прочь, в сторону своей причудливой комнаты, похожей на беспорядочную кроличью нору. Декстер остаётся стоять на месте, и единственное, чего ему хочется — вложить всё, что взбеленилось внутри, в один мощный удар по стене, такой, чтобы хрустнули и кости, и кладка. Но единственное, что он делает — крепко сжимает кулаки и один из них прикладывает, только прикладывает к холодному камню. Последние рыжие следы заката окончательно тают в густой сине-фиолетовой тишине.***
Врываясь в свою комнату, Фэйбелл едва не взмётывает рвущуюся из-под пальцев бурю. Её не просто раздирает, с неё давно уже сняло и мышцы, и кожу, а сейчас слой за слоем разъедает кости. Она не ощущает себя и не ощущает этот мир, целиком и полностью захлёстнутая разошедшимся ураганом. Не останься в ней одной малюсенькой капельки здравомыслия, половину Академии бы уже разнесло от вызванного ей тайфуна. Ладно, не половину, но коридор и пару лестничных пролётов точно. Капелька здравомыслия, впрочем, остаётся, потому Фэйбелл заставляет себя вдохнуть, выдохнуть и подойти ко всё ещё расставленным на полу свечам, чтобы начать вновь зажигать их. Сдерживать многотонную лавину, спущенную не ей самой, в прямом смысле больно, но она сдерживает, прикладывая часть почерпнутых в ритуале сил на то, чтобы стиснуть зубы и не дать надрывному вою вырваться из глубин души. Сегодня она не имеет права на слёзы, и сегодня никто её слёз не увидит. Как только загорается последняя свечка, в комнате становится светлее, но свет теперь дрожащий, неровный и нервный, пускающий по стенам жуткие тени. Такая же жуть, необузданная и неприрученная, творится и у Фэйбелл на душе, но вместо того, чтобы под влиянием этой жути растрачивать, она создаст. Естественно, для того, чтобы удерживать мост своими руками, Фэйбелл ещё слишком слаба и неопытна; для моста ей нужно на особенный манер зачаровать какие-нибудь парные вещи, чтобы именно они выступали гарантом связи двух объектов, двух пойманных в вероломную ловушку злодеев. И Эме, и Рэйвен по-своему питают слабость к побрякушкам, и именно о побрякушках Фэйбелл подумала, когда слушала напомнившую об этом маменьку. Достала заранее — два браслета на плечо, достаточно изящные для того, чтобы подойти утончённой королеве, и достаточно широкие для того, чтобы застегнуться на ведьмаке. Сама Фэйбелл их не носила и не особенно-то дорожила ими, потому плевать ей было, что с ними станется — пусть хоть треснут, хоть расплавятся, но работу свою выполнят. Браслеты она в окрылённом прыжке сцапывает со стола, собирается положить в круг, но вспоминает, что его сначала нужно нарисовать. В этот раз другой — намного более искусный, намного более сложный и тонкий в исполнении, к которому для начала нужно посмотреть схему в том самом фолианте, в который вцепилась первым делом. Пока рисует, успевает немного успокоиться, взять себя в руки, но не настолько, чтобы взбушевавшаяся внутри вьюга прекратилась. Садясь на колени в центр законченного рисунка, Фэйбелл кладёт браслеты перед собой прямо на пол и направляет потоки магии в очерченный периметр. Свечи вспыхивают ярче, словно в каждую из них по глотателю огня смачно плюнуло керосином. Окрасившееся бирюзой пламя взвивается и беснуется, танцуют свою демоническую пляску тени, а чуть прикрытые глаза Фэйбелл загораются изнутри светом тысячи маяков. Магия, выпущенная из тела, заполняет рисованный контур, отражается от него, выстраивается в необходимые формулы. Заклинание нужно пропевать, напрягая голос и вкладывая вместе с ним частицу себя, но Фэйбелл не в состоянии выжать из себя ни звука — горло схватило так, как будто удавка на нём наконец-то затянулась до упора и перекрыла кислород. И тем не менее, Фэйбелл хватает сил и упорства делать свою тёмнофейскую работу даже молча. Колдовство пахнет землёй после дождя, пахнет терпкими переспелыми сливами и отдаёт горечью креплёного красного вина. Парные браслеты окутывает магическая дымка, из неё же понемногу формируются контуры будущего моста, формируются два закольцованных канала, достаточно крепкие для того, чтобы выдержать потоки любой силы. Пальцы складываются в одну за одной комбинации, вокруг браслетов начинают плясать и кружиться призванные Фэйбелл руны и глифы. Тело отпускает — на смену гудевшей в нём боли понемногу приходит умиротворение, сила разыгравшегося внутри шторма уходит на что-то полезное, на что-то правильное и нужное, радуя и успокаивая. Голос всё ещё не возвращается, но Фэйбелл как-то даже и без него обходится неплохо. В браслеты инкрустированы камни — какие-то полудрагоценные, если и вовсе не искусственные, бледно-синего цвета, сильно прозрачные, — и постепенно именно в этих камнях начинает отражаться весь результат чарования. Они темнеют, наливаются цветом и становятся похожими едва ли не на сапфиры, но переливаются именно бирюзой, именно тем, что вложила в браслеты Фэйбелл, давая вылиться из себя в магию всему, что уничтожало её изнутри. Формула чарования кончается, Фэйбелл мысленно произносит последнюю строку, но именно на ней под рёбра простреливает острой вспышкой, похожей на точный удар мизерикорда. Боль оказывается настолько сильной, что аж перехватывает дыхание и рвётся наружу вскрик, но закричать всё ещё мешает фантомная удавка. Фэйбелл давится этой болью, всплёскивает руками, крепко жмурит обожжённые брызнувшими слезами глаза и резко приподнимается, на колени вставая, но сложенных в финальную, самую важную комбинацию пальцев не раскрывает. Зачарованные браслеты равномерно загораются сине-зелёной дымкой, и начертанные магическими нитями руны плавно растворяются в ней, а не исчезают, спугнутые. Фэйбелл прослеживает за тем, чтобы ритуал закончился именно так, должным образом, — и только после позволяет себе потерять сознание, падая на пол в круг из разом потухших свеч.***
То, что по пробуждении на границе между поздним утром и ранним днём выглядит она не очень, Фэйбелл знает — принцессе Уайт вовсе не обязательно театрально ахать и складывать сцепленные в замок ладошки на плоской груди, видя её в дверях её же комнаты. В конце-то концов, она имеет полное право на то, чтобы выглядеть дерьмово — вчерашний вечер проехался по ней асфальтоукладчиком, а вся прошлая неделя как будто пытается если не добить, то притравить, как таракашку, уж точно. — Твоя работа будет, не моя, — гостеприимством Фэйбелл всё ещё не отличается — сил на эту чушь нет. Ходит она шатко и вдоль стенки, бледная лицом и особенно губами почти до трупной синевы, под ввалившимися глазами аж почернело, через шаг запинается и дышит так, как будто лёгкие под рёбрами раскрываются только наполовину. Цепляет с нижней полки вчерашние браслеты с потемневшими камнями и протягивает их Эппл. — Ты должна надеть один браслет на Рэйвен, второй на Эме. Мне плевать, как ты будешь это делать, плевать, что им скажешь или пообещаешь, но браслеты должны быть надеты на них. — А они не свалятся? — только и спрашивает, растерявшись, ничего толком не понимающая Эппл. — Широкие такие… — Они на плечо. Разберёшься в процессе. Пшла отсюда. Эппл кивает и неловко пятится, останавливаясь только на середине коридора. Дверь перед ней плотно закрывается и весьма однозначно защёлкивается на засов; больше Фэйбелл не скажет ей ничего, пытаться разговорить её не имеет совершенно никакого смысла. Впрочем, тревожить её и донимать расспросами как-то, если честно, и не хочется — выглядит она совсем уж нездорово, как будто даже просто всучить браслеты и выставить за дверь ей оказалось в большую тягость. Что же такое она делает у себя в каморке за закрытыми дверями, что буквально за один вечер оказалась выжата и высушена так, словно месяц пахала на износ?.. Её мама ведь говорила о том, что нужно позаботиться о себе, чтобы были силы со всем справиться — и тут либо Фэйбелл во вполне узнаваемой манере не заботится, либо дела и правда настолько дрянь. Эппл не знает, что из этого хуже, и чувствует огромную вину не только перед Эме и Рэйвен, пострадавших из-за неё напрямую, но и перед Фэйбелл, пострадавшей косвенно. Но никакая вина, увы, не сделает дело вместо неё. Фэйбелл, как бы трудно ей ни было, не раскисает и не ноет, потому и Эппл раскисать и ныть не положено — если она может сделать хотя бы что-то, хотя бы такую мелочь, как надеть на ведьмака и королеву браслеты, то она должна постараться изо всех сил и любой ценой это сделать. Пусть этот вклад и мелочный, но пойдёт он на большую-большую пользу. Не так уж тяжело будет придумать какую-нибудь более-менее похожую на правду легенду и, рассказав её, подкрепить красивой блестяшкой (браслеты, кстати, и правда вполне себе симпатичные). К возложенной на неё задаче Эппл подходит со всей ответственностью, на какую только способна, но, увы, не без капли малодушия — начать решает с Эме, с которым договориться будет явно проще. В конце концов, она пила у него виски и ночевала в его постели, с той стороны, где спит обычно любимая ведьмачья кошка, ей и правда стоит дать ему что-нибудь взамен. Тут Эппл не прогадывает — по-своему падкий на украшения, Эме заинтересовывается «подаренным» браслетом легко и быстро, но сам браслет больше рассматривает и оценивает, чем тянется примерить. Определяет, что он из серебра, находит клеймо мастерской и пробу с весьма неплохим номером, а вот над необычным камнем долго гадает, рассматривая его на свет, на блик и на разные другие штуки, но в конце концов соглашается с тем, что какая-то не слишком дорогая синтетика. Надеть на себя, а не сложить в шкатулку, приходится поуговаривать — и так, и эдак, и даже сдуру ляпнув, что поможет с мудрёной застёжкой (которую видит впервые в жизни, но знать об этом Эме не обязательно). Эме с чрезмерно мягкой для него улыбкой заигрывающе напоминает, что, вообще-то, ему для примерки придётся слегка так раздеться, и Эппл едва не сыпется на этом аргументе, но сдаться не может. Потому с каменным лицом кивает, мол, не страшно, вообще пустяки, я на всё готова, даже если глубоко внутри себя смущённо пищит, вспоминая, как прошлой ночью обнимала его, скучая по Рэйвен. Как только Эме, расстегнув рубашку, скидывает её с острого плеча и спускает до локтя, Эппл тянет рухнуть в какой-нибудь особенно благочестивый обморок, но помогает мысль о том, что пострадает сейчас, зато потом получит большую-большую выгоду не только для себя, но и для всех остальных. Разгоревшись лицом и кончиками ушей, она всё же справляется с тем, чтобы браслет помочь надеть, и могло бы её мучение ограничиться всего парой десятков секунд или максимум минутой, но застёжка и правда оказывается мудрёной. Эппл, тупя с ней, отмазывается тем, что давно не застёгивала, едва не ломает не поддающийся механизм, но в конечном счёте справляется, заполучая себе уверенность в том, что снять или потерять браслет для Эме будет той ещё задачей. С Рэйвен же вся затея рушится с самого своего начала. Они так и не поговорили, так и не расставили в тексте своей дружбы все недостающие точки и чёрточки со всех положенных от букв сторон, между ними до сих пор море недосказанностей и размолвок, но вместо простого человеческого поговорить словами через рот Эппл предпочитает к Злой Королеве явиться с даром и подношением. Ей это ой как потом аукнется, и Эппл обречённо морщится, представляя свою крайне нерадостную участь, но приходит к выводу о том, что браслет сейчас едва ли не меньшая из её проблем; всё остальное аукнется гораздо сильнее, так что о том, что делает сейчас, можно даже и не переживать, эффект нивелируется. Любимая злодейка, всё ещё подпитанная изнутри ведьмачьей вредностью, раскусывает её план с подкупом слишком быстро, как и то, что браслет из парных, вообще-то, а Эппл такие не носила никогда — потому и решила ненужную безделушку со своей щедрой барской руки возложить на алтарь медленно загибающейся дружбы; кинула собаке кость и думает, что та её простит. Ни надевать, ни даже просто принимать такой подарок Рэйвен не хочет из гордости и из принципа, но Эппл пускает слезу (в этот раз почему-то заплакать было безумно тяжело, хотя обычно она плакса), и Рэйвен, лишь бы не терпеть очередную женскую истерику, еле-еле и с огромным скрипом соглашается потаскать браслет сегодня до конца пар (то есть аж ещё целые три), тем более, под рукавом блузки его никому не видно. Выполнив, казалось бы, совершенно простенькое, практически бесполезное поручение от Фэйбелл, Эппл чувствует себя выжатой до самого основания и безумно усталой. Если она устала сейчас, потратив всего-то минут двадцать времени и немного поболтав с теми, кого, вообще-то, знает и понимает, то как же, наверное, устала за два и начало третьего дня Фэйбелл, постоянно крутя в голове кучу нюансов, тонкостей и фактов, которые пришлось выскребать буквально из ничего и из которых нужно было собрать большой-большой и взаимосвязанный витраж. Мысль о том, что не ей сейчас хуже всего и есть те, кому приходится гораздо тяжелее, не даёт Эппл жаловаться на жизнь даже самой себе. Это меньшее из того, что она может сделать, и настоящая крупица из того, что сделать она, по-хорошему, обязана. Не ей плакаться и не ей вызывать к себе сочувствие — заварила всё это сама, ей и разбираться. Она быстренько пишет Фэйбелл о том, что с надеванием браслетов справилась, что у неё всё получилось. Проходит время — минута, три, пять, десять, — Эппл успевает подняться к просторной светлой аудитории, успевает разложить вещи и вынуть из элегантной модной сумочки всё нужное для лекции, но сообщение не прочитывается и тем более не получает ответа. Вспоминая, как себя вела и как выглядела Фэйбелл, Эппл задаётся вопросом о том, всё ли у неё нормально и как она вообще там, но занятие по королевскому менеджменту, увы, неумолимо начинается, и Эппл не может себе позволить судорожно обновлять чат в ожидании хоть какой-то отмашки. Тёмная фея ненадолго остаётся в долгожданном покое, пусть и слишком, слишком поздно.— ◆◆◆◆◇ —
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!