Свобода моя на кончике стилета. Часть 5

— ◆◆◆◆◐ —

      Фэйбелл, прячущаяся за гобеленом, едва не выстреливает заклинанием Дэрингу в лицо, когда он подкрадывается к ней с другой стороны.       — С дуба рухнул?! А если б ёбнула?! — полушёпотом шипит она.       — И тебе утречка, зараза, — таким же полушёпотом шипит в ответ, проползая в нише за гобеленом поближе к ней. — Потянуло же тебя в самый пыльный угол…       — Хлебальник прикрой и внимание не привлекай.       Цокает, но замолкает, пытаясь понять, что она тут забыла. Она как будто за кем-то в хаотичной субботней толкучке шпионит, притаившись в странном, но неприметном месте, и Дэринг почти уже начинает перебирать варианты, за кем именно слежка, но правильный ответ сам собой выходит из дверей аудитории — точнее, вновь не отлипая друг от друга, выплывают с факультатива Эме и Рэйвен, о чём-то крайне живо перебалтываясь и договариваясь. И это у Фэйбелл есть возможность скастовать подслушивающее заклинание, а вот Дэрингу приходится только щуриться (как будто это улучшит его слух) и пытаться угадывать, о чём же у них идёт речь.       — Да чтоб вас! — сквозь зубы цедит Фэйбелл, что-то явно услышав. — Сразу бы в кабинет к Гримму завалились! Как раз самое палевное место в этой чёртовой богадельне!       — Что случилось? — Дэринг наивно льнёт ближе к ней, но это вообще не помогает ему услышать хоть что-либо — на него подслушивалка не работает.       — Собрались факультативную домашку по словесности перекатывать в главном холле! Якобы там бортик у фонтанчика широкий, тетрадки поместятся! А ничего, что там в выходные народу, как на базаре?! Я, по-вашему, как изворачиваться должна?!       Дэринг ненадолго зависает, беспомощно моргая, а после загрузка всё-таки проходит, и он догадывается:       — Ты уже придумала, как их расколдовать?       — Ещё вчера, как с маменькой поговорила, — теперь Фэйбелл выжидает тихое мгновение, когда на гобелен никто из расшаставшихся вдруг по коридору смотреть не будет, чтобы выскользнуть из-за него, но всем, будто назло, нужно проходить именно вот тут, рядом с ней. — Самая грязная работа уже сделана, теперь осталось только подобраться поближе и всё провернуть.       — Насколько близко тебе надо оказаться?       — Ну так… — неопределённо покачивает ладонью, — не знаю ещё, щупать надо. Но чем ближе, тем, естественно, лучше. Но так, чтобы не заметили.       — … а когда ты успела самое грязное сделать?       — Вчера ночью, — интонация Фэйбелл скатывается в раздражённое полувзрыкивание. — Блин, Чарминг, ты побесить меня прибился?!       — Узнать, что ты тут хреновертишь! — возмущённо отбивается. — Помочь хотел, но теперь сиди, как дура, без подарка, раз язвишь с порога.       — Больно надо!       А вот и удачный момент! Фэйбелл выскальзывает из-за гобелена и сразу же сворачивает в полубашенок на лестницу, рассчитывая, что Дэринг за ней не успеет и потому со своими расспросами отвалит. Ей и так не сильно-то прекрасно, ещё он пристал. И ведь не пошлёшь далеко и надолго — во-первых, у него уже иммунитет выработался к её колкостям, а во-вторых, даже как-то жалко; Дэринг ведь действительно свято уверен в том, что делает нечто важное и нужное, что его мнимая забота о Тёмной фее поможет и исправит ситуацию.       С чего бы ей быть такой жалостливой к убогим, Фэйбелл даже не пыталась предполагать, но отгонять Дэринга так же жёстко и действенно, как отогнала Декстера, пока не спешила — скорее всего, он вполне эффективно отлепится сам, как только братец во всех красках поведает о том, какая же Тёмная фея плохая злая вредина.       И, на самом-то деле, Декс, если скажет хоть слово в этом ключе, будет охренительно прав — поступила Фэйбелл и правда как последняя сука, аж настолько, что самой теперь становилось тошно.       Встряхивает плечами, пытаясь высыпать всё это из головы. Голова отзывается мерной тянущей болью в висках и в затылке, что, конечно, удручающе, но ни капли не удивительно. Чего ещё она могла ждать после того, как подпиталась, истратила все свои силы на переживания и на созданный с психу мост, а потом провела ещё одну подпитку, делать которую не рекомендовал бы примерно никто из тех, кого Фэйбелл знает?       Второй подпитывающий ритуал, без которого Фэйбелл поутру не смогла даже взлететь у себя в комнате, прошёл не настолько гладко, как первый. Магия внутри начерченного теперь мелом контура циркулировала медленно и как будто даже лениво, впитываться в тело не хотела, лишь омывала его и по мелочи оседала на коже и под ней, и никакие смены темпа пения заклинания с медленного на побыстрее процесс так и не ускорили. Пришлось потратить намного больше времени и в этот раз никому и ничему не давать прерывать себя, пока ритуал не будет завершён как положено.       Напитаться до конца так и не вышло, хотя не получилось бы при любом из раскладов — случившаяся внутри буря вымотала её слишком сильно и отняла слишком много всего, — так что пришлось ограничиться привычным для себя уровнем сил и утешаться, что мост на браслетах вышел действительно прочным и основательным.       Разумеется, Фэйбелл знала, что повторная подпитка на ней ещё скажется — силы утекут намного быстрее, эффективности у них будет на порядок меньше, а откат выстегнет из привычного графика хорошо, если на пару недель, а не на пару месяцев. Она совершенно точно завалит несколько зачётов и контрольных, будет половину года бегать на отработки, потеряет еле заработанные благосклонности…       Думать об этом, пока стояла перед зеркалом, из которого на неё смотрела не гордая храбрая фея, а поганый призрак крайне удручающего вида с потухшим взглядом, было паршиво, потому Фэйбелл тогда переключилась на своё привычное напоминание — она делает всё это только ради Эме. Но оно теперь не помогало от слова совсем — отныне и до победного ведьмаче за эту помощь ей будет ой как должен. Например, голову Всех-Румянее-И-Белее на огромном золотом блюде и с гарниром из белой икры.       Фантазируя о листочках базилика в сервировке такого деликатеса, Фэйбелл криво усмехнулась, и от ухмылки её отражения зеркало едва не пошло крупными трещинами.       Потому, чтобы не шугать народ своей осунувшейся мордой, из комнаты пришлось выходить в капюшоне ветровки поверх растрёпанной головы — напугает кого, так крик поднимут, а ей лишнего внимания сейчас не надо. И так хватает Дэринга, который пристроился хвостиком и, падла, не отстаёт же от неё! Нагнал резвым шагом и рушит к чертям все попытки в конспирацию.       — И какой у тебя план? Просто подходишь, делаешь эти свои штуки и уходишь походкой от бедра?       — Нет, ты всё-таки нарывашься, чтобы я тебя ёбнула, — Фэйбелл резко останавливается и сама себе клянётся, что если Дэринг сейчас на полном своём ходу впечатается ей в спину, то она впечатает его в ближайшую стенку. Дэринг останавливается тоже, и его от тяжкой доли спасает буквально пара сантиметров. — Как бы сильно я ни хотела, просто подойти и сделать не получится, нужно будет время. Какой у меня план? Подкрасться к ним, пока они будут домашку перекатывать, начать издалека и издалека же минут за пять-семь постараться закончить.       Но интонация у Фэйбелл была такая, что Дэринг и без дополнительных сносок понял — план держится на соплях и в любую секунду может пойти прахом. А если она не сможет подкрасться достаточно близко? А если они её заметят? А если её заметит кто-то другой и привлечёт внимание? А если или Рэйвен, или Эме почувствуют, что над ними колдуют? А если ей и правда не хватит сил и магии на то, чтобы довести всё до конца?       Вопросов море, а ответов нет ни на один из них, и, скорее всего, они не появятся, пока Фэйбелл не рискнёт. И она-то уже смирилась с тем, что рисковать придётся, а вот Дэринг не очень, оттого страхи и опасения всё никак не хотели засовываться куда поглубже.       — Я могу тебе помочь как-нибудь? Не знаю там, отвлечь их, прикрыть… Что угодно, Фэйб.       Не съязвить она не смогла.       — Заведи обоих в тихое место и дай по тыквам. Авось, пока в отключке будут, я всё и доделаю.       — … ты сейчас серьёзно?..       — Бля, Дэринг, естественно, нет! — раздражённо пыхтит. — Хотя было б классно, если бы так можно, это намного бы задачу упростило. Но, увы и по классике, лучшая твоя помощь — всё ещё не создавать мне новых проблем. Впрочем… если будет несложно, поошивайся где-нибудь рядом. На случай, если что-то всё-таки пойдёт не так.       О том, что кое-что гарантированно пойдёт не так, Фэйбелл решила тактично умолчать.       С вероятностью примерно в дохрена процентов в конце ритуала она потеряет сознание и ульётся кровью из носа, потому помимо незаметного и удобного места ей нужно такое, в котором она при падении не отшибёт себе голову. Капюшон ветровки, конечно, немного удар смягчит, но лучше перестраховаться.       Если сказать про это Дэрингу, он так и не отвянет и будет создавать своим присутствием ощутимые помехи, потому пусть лучше будет где-нибудь в сторонке и с важным видом стенку подпирает, а не сбивает с нужного курса.       На том и разделились — Фэйбелл пошла вперёд, занимать место за гобеленом у фонтана, а Дэринг в обход, вставать на какую-нибудь стратегически удобную позицию.       И ведь понёс же какой-то чёрт ведьмаче и королеву в самый, сука, людный холл Академии — в центральный, к полукруглому фонтанчику со статуей внутри и с широкими мраморными бортиками снаружи. За этим фонтанчиком висит большой красивый гобелен, за которым Фэйбелл, конечно, весьма неплохо прячется, но видно хреново да и магия из ослабевших и начавших меленько подрагивать рук почти не достаёт ни до ведьмаче с королевой, ни до браслетов, в которые её нужно направлять — напрягаться придётся сильнее, тратить себя больше. Неприятно и удручающе, но вовсе не значит, что Фэйбелл отступит — она предпочтёт сдохнуть, но преуспеть, чем остаться живой на руинах того, что могла спасти, но из страха за свою тонёхонькую фейскую шкурку выбрала не спасать.       Сердце, охваченное шипящей тревогой, Фэйбелл пытается убедить, что всё будет не зря и что у неё получится — не оставляет судьбе и обстоятельствам выбора, чтобы сложилось иначе. И хотя ей сейчас нужно бесконечно верить в лучшее, готовится она, понимая и своё состояние, и расклад сил, к худшему.       Эме и Рэйвен премилейше усаживаются к бортику фонтана, шелестят листами конспектов и записных, о чём-то спорят, что-то друг другу рассказывают и поясняют, а в большом холле за их спинами, будто в другом мире, бродят туда-сюда по своим делам студенты — случайные и совершенно лишние свидетели, каждый из которых будет отравленным гвоздём, что вобьют пойманной химере в кости. Это лишь вопрос времени, когда Фэйбелл на принудительном и наглом над кем-либо колдовстве попадётся и когда с неё захотят спросить за это по всей строгости закона.       Можно было бы подостлать себе, вызвонив виновную во всём принцессу Уайт и заставив её присутствовать при моменте икс, но Фэйбелл сочла это бессмысленным. Во-первых, пока принцесса перестанет шляться чёрт пойми где и соизволит прийти сюда, похерится такая клёвая возможность. А во-вторых, зная характер толпы — кто из них даже после пачки доказательств действительно поверит, что Фэйбелл права, а не просто захотела за чужой счёт отмазаться и выйти сухой из воды?       У неё и так, кроме Эме, не осталось никого, так что терять ей нечего — и потому потерять она не боится. Знает, что воскреснет снова, как чёртовы мазохисты-фениксы, сгорающие заживо в собственном пламени, даже если это выест ей душу и сдерёт всё живое до самых костей. Это не самое тяжёлое, что может и могло бы с ней произойти, к этому рано или поздно всё же получается привыкнуть.       Её ладони нервно вздрагивают, когда она начинает колдовать и щупать магией воздух вокруг своих подопытных. Зачарованные браслеты оказываются именно там, куда она наказала Эппл их пристроить — у обоих на плечах, под одеждой, снимать их в случае чего будет долго и неудобно. За Эме можно не переживать, он если и почувствует что-то, то только ближе к концу ритуала, а вот Рэйвен с её повышенной чувствительностью ко всяким магическим воздействиям может стать проблемой. Сильнее всего Фэйбелл хочется, чтобы королевишне сейчас кирпич на голову упал, она потеряла бы сознание и не чувствовала ничего из того, что над ней делают. Кирпичи, увы, по главному холлу Академии не летают, но зато промелькнул где-то на расстоянии взгляда Дэринг, надежды на которого практически нет, но чьё наличие в зоне досягаемости, если честно, слегка приободрило.       Что именно там делает Фэйбелл, Дэрингу, естественно, не понятно, но зато кристально ясно, что подстилать себе Тёмная фея не привыкла от слова совсем. Ничего, значит, будем приучать. Дэринг пишет сначала Декстеру, а потом Эппл с примерно одной и той же формулировкой, сводящейся к «Фэйбелл прямо сейчас снимает заклятие, мы ей нужны, в главном холле у фонтана». Скорее всего, сама Фэйбелл будет ужасно на него злиться и хаять всеми словами на свете за разведённую самодеятельность, но он чувствует, что поступить так будет правильно, потому поступает именно так. Как минимум Эппл должна быть здесь для того, чтобы самим Рэйвен и Эме объяснить, что с ними приключилось, а Декстер… ну, у него с собой мозги, а это самое главное — хорошим мозгам всегда и везде применение найдётся.       На своё же счастье не видя, как именно к ней влезают в соучастники преступления не по одному, а сразу толпой, Фэйбелл понемногу разворачивает мост. Из-под рукавов, у обоих прячущих браслеты, не видно, как потемневшие от магии камни засветились изнутри голубоватым светом, но Фэйбелл хватает и чувствовать, что вчерашнее чарование не прошло даром. Её глаза, медленно вспыхивающие теми же бликами, видят сейчас полупрозрачный шлейф не только собственного моста, но и колдовства Колодца — оно выделяется густо-фиолетовым силуэтом на фоне бирюзовой дымки и кажется таким прочным и таким монолитным, что…       Нет. Ни единой мысли о том, что не получится. Вчера Фэйбелл приказала Декстеру верить в неё, а сейчас приказывает самой себе. И — нажимает магией сильнее.       Мост не способен увидеть никто, кроме неё самой, и ей даже становится жалко, что колдует она над живыми «мышами», а не над бессознательными телами — можно было бы и всем остальным показать, какая она молодец и какую красоту сделала. Без лишних пафосных изысков, но всё равно изящно и со вкусом. Густо-фиолетовое колдовство Колодца, понятное дело, сопротивляется внедряемой в него надстройке, но Фэйбелл упрямее и упорнее всех этих ваших волшебных ям.       Она хватается магией за первый поток — идущий от Эме к Рэйвен, видимый и ощущаемый ей как гибкая-гибкая бледно-серая тростиночка, пульсирующая и переливающаяся в такт какому-то своему ритму, — и пробует этот поток перенаправить на мост, но это оказывается довольно тяжело. Расстояния слишком много, нужно подойти поближе, но поближе уже некуда.       А ещё Рэйвен как-то странно отвлекается на то, чтобы потереть висок, словно чувствуя, что что-то не так. Что именно она спрашивает у Эме, Фэйбелл не слышит, но испуганно втягивает живот, в котором кислотной теплотой начали разливаться такие лишние сейчас страх и волнение. Эта кислотная теплота подъедает у неё сил, увы, ощутимо — настолько, что нащупанный магией поток едва не отстреливает обратно, так и не оказавшись на надстройке.       Рэйвен снова взвивается, осматривается, но смотрит совершенно не туда. Конечно, она сопротивляется — она всегда сопротивляется магии и всегда истерит, когда кто-то рядом с ней колдует. По идее, эта хрень должна была передаться Эме, но он спокоен абсолютно — не потому ли, что магия ведьмы и магия феи когда-то давно были связаны и подружены?.. Может, чувствует, что колдует над ним подруга, потому и не парится; может, потому Рэйвен и засуетилась, что они-то с Тёмной феей в давней вражде.       Теперь от боли, простреливающей голову, нервно жмурится Эме. У него иммунитета к магии и магическим воздействиям гораздо меньше, потому все манипуляции с его потоком он ощущает особенно ярко, намного ярче, чем истеричка-Квин. Но он перетерпливает — совсем по-своему, не по-насаженному против воли, — и Фэйбелл ни на каплю не хочет мучать его дольше нужного. Ухватившись покрепче, она рывком склоняет поток на свою надстройку — и поток поддаётся, переходит на её мост, чтобы вернуться обратно к Эме, от которого и уходил. Сам Эме роняет из ладони ручку и сгибается пополам, до слёз зажмуриваясь и крепко-крепко стискивая зубы. Фэйбелл стискивает зубы тоже.       Ай, да к чёрту! Всё равно все всё узнают, всё равно все всё увидят и поймут! С одним потоком издалека она справилась, но нужно не просто перенаправить его, а ещё удержать и отвести от Рэйвен, пока рушит густо-фиолетовое колдовство Колодца. Чем ближе она будет, тем меньше сил потеряет в попытках преодолеть расстояние и тем меньше времени у неё займёт вся эта авантюра.       Фэйбелл выскальзывает из-за гобелена и, в два шага обойдя край фонтана, хватает Эме и Рэйвен за запястья тех рук, на которые им нацепили браслеты. Рэйвен дёргается и шипит на неё, словно одичавшая кошка, а Эппл и Декстер как нельзя вовремя появляются в холле, но Фэйбелл этого не видит. Она смотрит только на Эме и ждёт, когда он поднимет к ней взгляд. Он поднимает — ободок вокруг зрачка, бывший насыщенно-сиреневым, выцвел до еле-еле уловимого розоватого оттенка, но до конца пока что так и не исчез.       Крепче впиваясь ледяными кончиками пальцев в острую косточку ведьмачьего запястья, Фэйбелл с засиявшими от чар глазами одними только губами шепчет:       — Верь мне.       Эме коротко кивает — он верит и будет верить.       Фэйбелл зажмуривается, вместо глаз теперь видя магией и изо всех сил хватаясь за поток, идущий от Рэйвен, похожий на жидкое пламя. С ней она не церемонится — мощным рывком перетягивает на свою надстройку, только отдалённо слыша королевишнины ахи и вздохи. Рэйвен, вообще-то, было неприятно и в разгудевшуюся голову ударило вспышкой боли, но зато она ненадолго затихает, не пытаясь вырываться и мешать Фэйбелл. Увы, лишь ненадолго — стоит только Фэйбелл начать разводить потоки поближе к самим ведьмаку и королеве, как королева дёргает рукой и едва не рушит всё, что Фэйбелл делает. Болью в этот раз прошибает всех троих, но шипит в голос только сама Рэйвен.       — Да отцепись ты! — она пробует дёрнуться ещё раз, но Эме ловко хватает её за руку и не даёт.       — Уймись, — давит голосом, хотя у самого едва ли получается держать глаза, перед которыми нещадно темнеет, открытыми. У Рэйвен ободок вокруг зрачка всё ещё по-стальному серый, в ней всё ещё пытается говорить чужой характер, более сильный и конфликтный, чем её собственный, но именно от этого ей и больно — голова не понимает, верить тому, что действительно внутри, или тому, что обняло внутренности тонкой, но плотной плёнкой фальши.       Эме поступает чуть правильнее — он старается ни о чём не думать, а лишь следит за Фэйбелл, от ладоней которой взвиваются в стороны клубы сине-зелёной дымки, знакомой и привычной. Она и без того не очень-то выглядит, с синяками под глазами и побледневшим лицом, а сейчас, когда она всю себя вкладывает в эту магию, ей может стать ещё хуже. Ругала его за то, что прошлой осенью в битвах с терновой оградой вокруг Академии себя не жалел, а сейчас поступает так же — дурочка она и есть дурочка.       Мост, который зажмурившаяся Фэйбелл видит как всполохи под закрытыми веками, свою функцию выполняет — потоки отодвигаются друг от друга, перестают уходить от источника далеко, понемногу вливаются обратно и восстанавливают обоим перекоцанные и перекроенные ментальные образы. Возвращаются чувства, возвращаются мысли, возвращаются восприятие, характеры, поведение, слова и фразы. Было бы прекрасно, не сопровождайся всё это дикой головной болью, которая ни на что хорошее места не оставляет, но выбора нет ни у кого из них.       Дело почти сделано, потоки почти уже вклинены обратно внутрь и запечатаны там же, но…       Рэйвен, немного с болью свыкнувшись, рвётся в последний раз, но не подальше от Фэйбелл, а наоборот. Нет, не к ней — к Эме, чтобы выкинутой вперёд рукой приземлиться на его правый бок чуть повыше ремня, где всегда висит стилет. И стилета там не найти.       И будь он хоть тысячу, хоть миллион раз заколдован, но стилет, самый любимый из всех подарков матери, для Эме святое — никто другой не имеет права брать его, пока сам Эме не разрешит и не протянет его под чужую ладонь рукояткой вперёд. Впрочем, и в Фэйбелл, по душу которой Рэйвен за стилетом рванулась, дело есть — свою дражайшую подругу Эме в обиду не даст, даже если сам будет еле дышать и валиться с ног.       Хватает изящную королевишнину ладонь он не за запястье, а за один палец, отводит в сторону, резко дёргает — и в конце проворачивает так, чтобы захрустел вывихнутый сустав. Рэйвен вскрикивает — но именно в этот момент Фэйбелл, уже подходящая к своему последнему издыханию, запирает потоки внутри них и не даёт им никуда утекать. Ещё одна вспышка боли в висках и во лбу, общая для всех троих; Фэйбелл теперь дышит глубже и тяжелее, но держится за чужие запястья так же крепко, клубясь из-под ладоней бирюзовым туманом.       Естественно, на всё происходящее давно уже успели обратить внимание. Кто-то просто смотрел, кто-то воровато шептался, кто-то даже успел послать за директором Гриммом, ибо особые распоряжения в Академии существуют относительно двух парочек — Чарминг-старший против Ларивьера и Торн против Квин. Дэринг и Декстер, стоя по разные стороны холла, по губам друг у друга читают отчаянно сказанные «нам надо их как-то прикрыть» и «мы ничем их не прикроем». Эппл в состоянии только лишь с замиранием сердца наблюдать и молиться, вцепившись в ладонь Декстера похолодевшими своими.       Но подойти и растащить не решался никто — и Фэйбелл, и Рэйвен в гневе были достаточно опасны, чтобы из-под их горячих рук досталось всем, кто просто рядом криво подышал, а если взять в расчёт ещё и Тернового ведьмака, вооружённого и обученного драться, то безопаснее всего становилось улепётывать отсюда подальше и не возвращаться, пока всех причастных не растащит по углам директор Гримм.       Собственно, поэтому у Фэйбелл и оставалась возможность ритуал завершить. Мост ей больше не нужен, потому она дёргает за оставленную в нём ниточку-лазейку и распускает его. Но не для того, чтобы колдовство развеялось, а для того, чтобы сине-бирюзовые нити магии облепили выстроенные Колодцем чары и начали потихоньку их разъедать. Теперь-то, когда никто из живых людей не в опасности, Фэйбелл может нажать изо всех последних сил, может приложить всю себя, покрываясь испариной и медленно опуская чуть закружившуюся голову. Ей остаётся только давить, только разламывать густо-фиолетовый морок, рассеивать его и понемногу пробираться вглубь, уничтожая до основания.       Рэйвен больше не рвётся от неё — присмирела, втянув голову в плечи и прижав ладонь с вывихнутым пальцем к груди. Эме все силы, какие остались, вкладывает в руку, за которую держится Фэйбелл: уже готовится ловить её, как только она обессиленно рухнет — и рухнет ведь.       Но не раньше, чем её магия заставит магию Колодца треснуть пополам. Сквозная трещинка получается маленькой, худенькой и едва заметной, но длинной, проходящей через весь Колодцев мост. Остаётся сделать последний рывок, остаётся нанести последний удар — Фэйбелл концентрирует всю-всю-всю подвластную ей магию и стремительно в эту трещинку бьёт.       От вспыхнувшей боли закладывает уши и звенит в позвоночнике. Фэйбелл обессиленно и хрипло вздыхает, её ледяные ладони неестественно резко разжимаются и выпускают «мышей» на волю. Густо-фиолетовый морок, разломанный мощным ударом надвое, крошится на мелкие кусочки и, осыпаясь ими в небытие, начинает таять.       У Эме основательно темнеет в глазах, он едва не теряет сознание сам, но бросается в сторону заваливающейся на бок Фэйбелл, чтобы поймать её. Выходит не броситься, а всего лишь в ту же сторону накрениться, но вместо Фэйбелл он влетает в плечо Декстера, оказавшегося быстрее. Фэйбелл падает к Декстеру на руки, а не на пол, и ничего себе не разбивает, но из носа тонкой струйкой течёт по мертвецки бледному лицу ярко-красная кровь.       — Что здесь происходит?! — пользуясь высотой потолков и расходящимся в ней эхом, громогласно ревёт директор Гримм.       Он появился в другом конце холла только что и увидел всего ничего, но рассказов парочки очевидцев, принёсшихся к нему в кабинет на всех парах, хватило, чтобы сложить первичную картину. Ничего хорошего он с самого начала не ждал — читалось в нахмуренности густых бровей и грозно расправленных плечах; если фигурантами дела становились Торн и Квин одновременно, ни о каком благоприятном исходе и речи быть не могло, а сейчас к ним примешался ещё и Ларивьер, и без того мизерные шансы уменьшая ещё раз в десять.       Несмотря на всю свою тучность, приближается к виновникам директор стремительным шагом. Холл достаточно большой для того, чтобы это всё равно заняло какое-то время, потому остаётся некоторая пауза — на то, чтобы толпа зевак вытянулась вдоль по стенке, Рэйвен, ударившаяся об бортик фонтана, подняла голову и глухо застонала, Декстер поудобнее перехватил у себя на руках Фэйбелл, а Эме проморгался и вернул хотя бы половину ясности зрения.       А ещё Эме, навалившись всем собой на второе плечо Декстера, успевает залезть ладонью под пиджак — чтобы остановить директора буквально за два шага от них, с размаху всадив кончик выхваченного из-под груди стилета в ковровую дорожку у Декстера за спиной.       — Не позволю её тронуть, — шипит он, еле держа глаза открытыми и из-за резкого движения чувствуя слабость во всём теле, но смотрит прямо на директора Гримма так, как будто возьмёт силы драться с ним из ниоткуда; так, как будто ему хватит одного прыжка, чтобы насмерть впиться в чужое горло. — Что бы она ни натворила, тронете её через мой труп.       Директор хмурится ещё сильнее, но верит его взгляду — знает, что абсолютно серая, без каких-либо примесей сталь в нём способна на всё, о чём говорят бледные пересохшие губы. Эме требует паузу на то, чтобы Фэйбелл пришла в себя и смогла объясниться сама, и директор готов эту паузу дать, пока бегло осматривает всех остальных — серьёзных внешних повреждений нет ни у кого, кроме Тёмной феи, к которой его не подпускают, но которой уже помогает благородный принц Чарминг, а раз Терновый ведьмак способен зубоскалить, то как минимум он и вовсе в порядке. Повреждения внутренние — уже совсем другой, более сложный и тонкий вопрос.       А за директорской спиной второй принц Чарминг пытается как можно красноречивее посмотреть на Эппл, чтобы она наконец отмерла и сделала хоть что-то из того, что сделать должна. Эппл нервно сглатывает, дрожит губами, но когда Дэринг впивается в неё взглядом настолько больно, что от этого аж колет под рёбрами, делает неловкий шаг из толпы вперёд, едва не спотыкаясь на туфлях на высоком каблуке.       — Д-директор Гримм, п-позвольте я…       Она запинается не только ногами, но и словами, не знает, что сказать и как привлечь к себе внимание, которого на неё никто и не обращает — всем сейчас гораздо интереснее попытки Декстера привести Фэйбелл в чувство, ведь настоящие разбирательства начнутся, как только она придёт в себя. Кровь из-под носа ей вытирают чистым платком, а всё ещё бледное лицо умывают холодной водой прямо из фонтана.       Слушать явно непричастную к этому всему принцессу Уайт, глубоко дышашую и суетливо сжимающую-разжимающую ладони, никто не хочет — ибо где принцесса, а где магические баталии злодеев, вечно выясняющих, кто сильнее, главнее и гаже. Потому принцессе, всё ещё подгоняемой давящим взглядом её принца, приходится проявить настойчивость.       — Директор Гримм! — пристукивает каблуками, пока подходит ближе, пытаясь активно наседать на высокого и весьма внушительного мужчину всей своей хрупенькой девичьей фигуркой. — Это всё моя вина. Прошу, выслушайте меня от начала до конца, я расскажу, как всё было на самом деле.       — При всём моём уважении, госпожа Уайт…       — Пусть скажет, — бросает Декстер настолько злобно и язвливо, насколько бросить могла бы, наверное, только Фэйбелл; по дружбе подменяет её, пока она без сознания.       Рэйвен, опираясь всей собой на бортик фонтана, едва ли понимает, что вообще происходит. Что с ними двумя сделала Фэйбелл? Почему именно они, а не кто-то другой? Эме ведь её друг, с ним бы она так не поступила… наверное. Отчего так сильно болит голова, от её ли колдовства?       Вывихнутый Эме палец болит, впрочем, не меньше, и Рэйвен могла бы сейчас злиться на него и его осуждать, но — для начала было бы хорошо хотя бы самой себе ответить на вопрос, на кой ляд рванула к его стилету. Чтобы что? Серьёзно бы ранила Фэйбелл? Рэйвен не знает, и любые попытки копнуть в себя пятиминутной давности делают ей только хуже и больнее.       Ей интересно, чувствует ли Эме то же самое — он ведь был с ней здесь от начала и до конца, в той же роли и на том же месте, что и она. Но сколь бы ни был пытлив и внимателен взгляд королевы, она не может разглядеть в нём ни единый ответ на свои вопросы. Ему как будто всё равно, что произошло и продолжает происходить, весь он сейчас в попытках помочь Декстеру привести Фэйбелл в чувство и гневных, местами откровенно яростных поглядываниях на директора Гримма, в чьих руках власть наказать Фэйбелл за очередную проказу, зашедшую даже слишком далеко.       И, к слову, о Декстере — почему он, поймав Фэйбелл, так и сидит с ней рядом, не оставив её с Эме? Тот терял сознание кучу раз и лучше прочих понимает, что в этот момент нужно сделать, как нужно позаботиться и поухаживать, и его совершенно, кажется, не волнует, что Фэйбелл пыталась над ним колдовать — настолько верит ей и знает, что от неё ножа в спину не получит, и готов калечить всех, кто в ней сомневается и пытается ей угрожать. Эме, пусть и сам не в лучшем состоянии, справится с тем, чтобы присмотреть за Тёмной феей, а Декстер сейчас нужен Рэйвен, но он почему-то в её сторону даже не смотрит.       И ещё могла бы посмотреть в её сторону Эппл, которая почему-то говорит о том, что виновата она, хотя её тут вообще не было и пришла она уже после всего. Но Эппл не смотрит, равно как и все остальные. Вокруг Рэйвен стоит целая толпа — и что, и неужели ни у кого из них нет ни секундочки, чтобы подать ей руку и спросить, а как она?.. А она ведь тоже рухнула на пол и больно ударилась, ещё и Эме в порыве злости добавил. Не то чтобы Рэйвен так уж нуждается в особом внимании, но быть единственной, кому внимания не уделил никто, до колючего обидно. Она не знает, чем она заслужила такое равнодушие, и не уверена, что хочет знать, но — а вдруг Эппл по чистой случайности ответит своей любимой злодейке на хоть какие-то вопросы?..       Эппл, осмотревшись по сторонам холла и запретив себе пугаться огромной толпы, начинает рассказывать. Не с начала, как могла бы, пускаясь в долгие дебри, а с сути проблемы, чтобы завладеть вниманием и придать значимости своим словам. К тонкостям и деталям, в которых кроются черти, сбившие её с верного пути, она может вернуться позже, как только уверится в том, что её версию событий не отметают сразу, а принимают во внимание и действительно слушают.       — Я нашла Колодец Желаний и загадала ему, чтобы Рэйвен и Эме поменялись характерами, — её руки беспокойно перебирают по воздуху, не находя покоя ни у неё на груди, ни на боках, ни просто опущенными вниз. — Я хотела, чтобы Рэйвен перестала отрицать свою судьбу и стала той злодейкой, какой требует наша сказка и моё долго и счастливо. Мы поссорились из-за этого несколько дней назад, и я слишком сильно отчаялась, потому согласилась на желание Колодцу, хотя и понимала, что это может быть опасно в первую очередь для Рэйвен и для Эме.       Пока она говорила, на помощь с пузырьком нашатыря подоспела госпожа Белая Королева. Декстер отнёс Фэйбелл на освобождённую для них скамейку, Белая Королева помогла Эме на всё ещё подкашивающихся ногах доковылять дотуда же и рухнуть возле Фэйбелл, а после наконец подошла и к Рэйвен, чтобы оценить, насколько ей нехорошо, и вправить палец так же ловко и быстро, как его вывихнули.       После того, как пришла в себя, Рэйвен не дёргалась и не билась, в драку не рвалась и ни за кого, кроме себя, распереживаться не успела, потому чувствовала себя чуть лучше, чем ей казалось, и подавно лучше, чем чувствовали себя все остальные. Сустав побаливал, конечно, но это не катастрофично, лечится покоем и тёплыми ваннами, потому даже Белая Королева задерживаться около неё не стала, разве что помогла усесться на бортик фонтана, и поскорее вернулась ко всё ещё жмурящемуся и ищущему любой опоры Эме.       — Вы же понимаете, госпожа Уайт, что мне придётся проверить Ваши слова? — директор Гримм хоть и пытается быть беспристрастным, но над признанием Эппл будто слегка посмеивается. — К вашему несчастью, я знаком с магией Колодца Желаний и смогу найти и отличить её от всех прочих, какие были наложены на человека. Совершенно не в Ваших интересах пытаться утаивать правду или кого-либо по каким-либо причинам обелять.       — Я ничего не утаиваю и никого не обеляю, директор, и я согласна на любые Ваши проверки, — голос Эппл чуть дрожит, но она сохраняет стойкий вид. Поступать правильно было тяжело, но правильные поступки помогали ей стать сильнее и достойнее, потому трусить перед ними ей не хотелось совершенно. Она хочет восстановить справедливость и вернуть всё в порядок, хочет расставить всё разгромленное по местам и исправить свои ошибки, потому готова на любые условия, которые выдвинет директор Гримм — если они и правда помогут ей сделать лучше не для себя, а для всех остальных.       — И мы согласны, — внезапно добавляет Эме, привлекая внимание к себе, и прокашливается, пытаясь убрать неприятное першение из пересохшего горла. За кого именно он говорит «мы», не уточняет, но выбор между Тёмной феей и Злой Королевой не то чтобы велик. — К чертям бредни Эппл — Вы ведь можете посмотреть на след магии и сказать, что именно делала Фэйб и как над нами колдовала. Пока осадок ещё свежий.       Наперевес с головокружением и слабостью, он рвётся встать и подойти, чтобы директор Гримм провёл над ним все свои дознавательские ритуалы и докопался до истины, но Белая Королева, даром что худая грациозная женщина, с неожиданной силой давит ему на плечи и припечатывает его обратно к скамейке. От такого резкого манёвра Эме вновь теряет равновесие и зрение, собранные остатки сил рассыпаются прахом, голова кружится едва ли не до тошноты, но его крепко держат на одном месте и даже дают понюхать противный нашатырь, чтобы он ненароком не отключился.       Не отключается он из чистого упрямства. Из того же упрямства, из какого сопротивлялся одолевающим мыслям о голодном пламени, сжирающем комод с дневниками — о том, как бы своё наследие, переданное из любящих и лелеющих его рук, замять, запрятать, уничтожить, не допустить и разорвать, как рвут порочные круги; о том, как бы прошлое переписать, поменять, не претворить в реальность и не повторить вслед за всеми, кто твоей крови и кто повторял его, несмотря ни на что.       Эти мысли никогда не были его собственными, и Эме одновременно повезло и нет понять это, когда едва не потерял сознание, борясь с наваждением чужих ужасов. Он смог не дать им пересилить, смог задаться вопросом, а точно ли неисправен мир вокруг, а не он сам, и этим правильным вопросом сделал себе больно тогда, но сейчас — много лучше. Ему не нужны были доказательства правоты Эппл — он сам этим доказательством был, сам понимал, что находился не в себе и не с собой всё это время, а сейчас, когда его буквально за уши из-под этой пелены вытащила Фэйбелл, расставив всё по местам, убедился в этом особенно стойко. Потому не видел смысла прятаться, как прячутся до удобного случая тузы в рукавах.       И он бы, исполненный желанием отстоять Фэйбелл и перед Гриммом, и перед всем миром, кинулся на директора ещё раз, но…       — Сидите, месье.       Директор подходит к нему сам. Тяжёлая тёплая ладонь ложится на макушку, травянисто-зелёные зарева с мелкими искрами внутри растекаются от неё по голове и шее, медленно обволакивают всё тело, считывая следы чужих чар. Определить характер колдовства, применённого Тёмной феей, взаправду не составляет труда, у него остался яркий и довольно характерный шлейф — она не накладывала заклятие, а разрушала его, перед этим что-то куда-то перенося.       Но что важнее — из-под магии Фэйбелл проступает другая, знакомая однажды, но запомнившаяся навсегда; спутать Колодец Желаний с чем-либо ещё Мильтон Гримм не смог бы, даже если бы очень сильно захотел быть вероломно обманутым. У него не выходит воссоздать силуэт магической конструкции в полной мере — пробоина, оставленная Тёмной феей, разнесла его в пыль, — но хватает и обломков оснований, чтобы определить в нём мост и фантомы текущих по нему потоков.       Как только зарева его магии гаснут, а рука опускаются вниз, Мильтон Гримм мрачнеет и отводит взгляд в сторону, не удостаивая им никого. Молчаливо подходит к Рэйвен, усаженной на бортик фонтана, кладёт ладонь на её голову и повторяет свой ритуал — результат выходит абсолютно тот же, что у чуть сбавившего пылящие обороты месье Ларивьера, разве что намного менее яркий и уже почти рассеившийся, погашенный врождённым магическим иммунитетом Злых Королев к любым чарам извне.       Этот иммунитет — ещё одна причина, по которой Эме едва в состоянии существовать и хоть сколько-то соображать, прежде чем диким зверем с раззявленной пастью кидаться на тянущиеся к нему руки, а у Рэйвен есть силы лихорадочно думать обо всём на свете и самой же топтаться по своим больным местам.       Ситуация вырисовывается сложная, опасная, со всех сторон неудобная и неприятная — зачинщицей оказывается благородная леди, а спасительницей законченная злодейка. Проблем и от семьи Уайтов, и от семьи Квинов директору хватает и без этого, а теперь рискует прибавиться ещё и разбирательство с тем, как одна из девушек пыталась навредить другой, да только вот не та, кто должна была, а как раз наоборот. Он мог бы похвалить Эппл за её рвение соблюсти каноны своей судьбы, но как раз именно это рвение, его же речами втемяшенное в бедовую принцессочью голову, и привело к таким последствиям, порядочно вышедшим за пределы их сказки.       Вот и что со всем этим цирком прикажете делать, а?       — Как именно Вы пришли к идее с Колодцем? — спрашивает директор тяжёлой, поверженной интонацией — и одной только её хватает для того, чтобы толпа загудела, по его повадкам поняв, что Эппл, кажется, не врёт. В предупреждающем жесте поднимается директорская рука, и студенты вынужденно замолкают.       — Это была не совсем моя идея, — Эппл хочет ещё на раз окинуть взглядом окружившие их лица, чтобы попробовать найти среди них Холли и в последний раз понадеяться на то, что она одумалась тоже, но так и не решается оторвать взгляд от позолоченных пуговиц на директорском сюртуке. — Мы с Холли случайно встретились в… коридоре, и она натолкнула меня на эту мысль. Рассказала о том, что боится Эме и не может доверять ему, о том, что не хочет, чтобы он был наследником своей сказки и держался за свою судьбу так сильно.       Директор Гримм значительно кивает головой. Он хотел задать вопрос о том, какое отношение к спору Белоснежки и Злой Королевы имеет Терновый ведьмак, но ответ нашёлся сам собой — испугавшаяся своей участи Рапунцель решила запрыгнуть в последний вагон и тоже на свою судьбу как-нибудь поблаготворнее повлиять.       И ему-то это логическая связь была ясна, а некоторым студентам из толпы не очень. Далеко не все следили за ведьмаком и за его девицей, далеко не все знали их самих и их сказку до конца, оттого и шептались с вопросами, ища тех, у кого хотя бы крошечка от ответа найдётся. Тем не менее, все ждали новой частм откровения из первых уст, и Эппл заговорила дальше:       — Я подумала тогда, что было бы здорово, если бы они с Рэйвен немного поменялись мнениями на этот счёт, и Эме стал помягче к Холли, а Рэйвен наоборот пожёстче ко мне. До Колодца я додумалась сама, но план показался мне странным и мутным, и я думала о том, чтобы отказаться от него, а Холли верила, что у нас всё получится, и не давала мне сходить с пути.       Шепотки побежали снова, в этот раз чуть более чёткие и членораздельные — в частности чьи-то (кажется, Фабиана?..) слова про «ой, дура безголовая», брошенные в Эппл, как гнилой помидор. Директор вновь поднимает руку, гневно осматривается, ища тех, кому нужна особая команда помолчать, но никого конкретного не находит.       Разгневанная Фэйбелл бросалась в Эппл и не такими словами, и это должно было подготовить Всех-Румянее-И-Белее к волне бурлящих осуждений, да и сама она знает, что виновата, но всё равно чувствует жгучую режущую боль где-то под рёбрами. Впрочем, она заслужила, потому не может позволить себе зажаться и опустить плечи — это наказание она должна понести в полной мере.       — К Колодцу мы поехали вместе, — Эппл суетливо оглядывалась, но пока не находила в себе сил посмотреть в глаза тем, кому навредила. — Мы отпрашивались у Вас и у остальных преподавателей как раз для этого — найти Колодец и загадать желание.       Думая о том, как бы выцарапать из речей принцессы Уайт доказательство её вины повесомее, чем несколько дней на вольных хлебах, Мильтон Гримм едва не спрашивает о том, куда именно они ездили, чтобы найти Колодец. Но вовремя осекается — поднимет эту тему вслух, и все остальные ломанутся туда же в поисках лучшей участи. Провоцировать магическую катастрофу хотелось меньше, чем допытаться до истины, потому вопрос был задан другой, придуманный почти на скаку.       — Чтобы желание сбылось, Колодцу нужна особая монета. У вас была такая?       Эппл ёжит плечами и опускает голову ещё ниже, сознаваясь в ещё одном против их дружбы преступлении.       — Была. Та самая, которую Вы давали Рэйвен. Вообще, я хотела найти другую, но сказала Холли о том, что у Рэйвен есть нужная монета, и она уговорила меня не искать другую, а… украсть эту. И я её украла.       Откуда-то со стороны нарочито девочковым голосом слышится удивлённое и с присвистом «нихера себе», но оно оказывается ничем по сравнению с тем, как Рэйвен глазами, полными одновременно злости и слёз, смотрит на Эппл, не веря, что все её слова правда.       — Нет… — тянет она едва слышным, севшим от отчаяния голосом. — Нет, Эппл, ты не могла…       Захотелось подойти к ней, развернуть к себе, посмотреть в глаза, встряхнуть за грудки, задать тысячу вопросов о том, да какого ж хрена — но ответный взгляд Эппл, наконец нашедший в себе силы подняться и встретиться с ней, безропотно раскаивался и ставил жирную подпись под всеми злодеяниями, которые она не просто себе приписала, но и в действительности сотворила. Её губы дрожали, плечи нервно дёргались, и она едва сдерживалась от желания прямо сейчас рухнуть на колени и попросить прощения за всё, что сделала, но — сдержалась; она ещё не закончила каяться, ей ещё есть, что сказать.       И пусть для многих прочих откровение Эппл Уайт звучало сюрреалистично и притянуто за уши, как будто она выдумала его на коленке сегодня утром, а деталями начала обрамлять только что, но директор верил ей. Нескольких дней, на которые Эппл и Холли уезжали из Академии, вполне могло хватить, чтобы найти Колодец, а мотивов, чтобы прибегнуть к одной из довольно изощрённых и крайних мер, у обеих имелось в достаточном количестве. Если брать во внимание эти факты и оценивать ситуацию в чуть более глубоком ключе, то происходящее не кажется настолько уж абсурдом.       — С Вами и с госпожой О’Хайр ситуация мне практически ясна, — равнодушно заключает директор, складывая руки в замок за спиной и чуть покачиваясь на месте. — Объясните причастность госпожи Торн, если Вы, конечно, можете.       — Могу, — отрезала Эппл сразу, пытаясь прикрыть Фэйбелл хотя бы как-то, но с тем, чтобы заговорить далее, сильно повременила, вместо этого оборачиваясь к скамейке.       Упомянутая Фэйбелл за это время с трудом, крайне медленно и почти не осознавая, что происходит вокруг, но всё же пришла в сознание. Сил у неё не было нисколечко — ни на то, чтобы подать голос, ни на то, чтобы пошевелиться, ни даже на то, чтобы просто держать глаза открытыми. Нюхнув нашатыря, она поморщилась и поморгала, но быстро зажмурилась обратно и, издав парочку смазанных звуков чисто для того, чтобы её не считали мёртвой, притихла. Декстер всё ещё держал её у себя на руках и пытался хотя бы ненадолго подделать для неё ощущение защищённости и безопасности; Эме защитит её слепой яростью и остро заточенным стилетом, а он — всем остальным. Хотя бы тем, что отмахнётся от Эппл и от директора, прямым текстом говоря им, что Фэйбелл ещё не в состоянии о чём-либо с ними разговаривать.       Но Эппл думала о другом — стоит ли упоминать самого Декстера и Дэринга, которые тоже были с ними обеими рядом и тоже сыграли свои роли? Несомненно, парни заслужили достойной благодарности за всё, что сделали, и Эппл хотелось их отблагодарить, но ведь суть была не в них, а в Фэйбелл. Их участие вполне можно было временно опустить, чтобы сократить рассказ и не «захламлять эфирное время», как сам же Декстер порой говорил. И он-то поймёт, почему Эппл не сказала про них сразу, ибо привык быть в тени и за кулисами, а Дэринг, на каком-то подсознательном уровне всё равно жаждущий публичности, может и не понять.       Но это всё мелочи, за которые Эппл извинится позже. Сейчас — о Фэйбелл.       — Я поняла, что совершила большую ошибку, слишком поздно — когда желание уже было загадано и мы с Холли вернулись в Академию, — о том, что сбылось в итоге желание Холли, а не её самой, Эппл пока не уточняет тоже, оставляя эту шелуху на потом. — Я увидела заколдованную Рэйвен, так до чёртиков похожую на Эме, что… я просто не смогла подойти к ней и заговорить с ней.       Прерывается снова, но теперь для того, чтобы проглотить вновь подступившие слёзы. Время для них ещё не наступило, плакать сейчас и мешать всем Эппл не имеет права, потому глубоко вдыхает и выдыхает несколько раз, промаргивается и продолжает.       — Я решила, что должна всё исправить, должна избавиться от эффекта желания и вернуть Эме и Рэйвен в самих себя. Холли не захотела помочь мне, а я не придумала ничего другого, кроме как пойти к Фэйбелл — она ведь владеет магией и очень-очень умная во многом, что касается чар.       — Почему Вы выбрали именно мадемуазель Торн? — спрашивает директор, и Эппл кажется, что если бы он был хищным зверем, то сейчас показательно бы ковырялся человеческой костью в зубах. — Почему Вы не пришли с этой проблемой ко мне, Вашему директору и гораздо более опытному чародею?       Она растерянно хлопает глазами и нервно сжимает губы. И дело не в том, что ответа у неё нет, а в том, что директору он не понравится. Но правда есть правда, даже если самая неприятная, и утаивать её Эппл не видит смысла.       — Вы ведь тоже хотели, чтобы Рэйвен приняла свою судьбу. Вам могло быть выгодно, что я заколдовала её, Вы могли бы отказаться помочь мне, могли решить оставить всё так, как есть. А мне не нужно было, чтобы всё осталось так, я… я хотела спасти их от того, что сама же натворила.       Вздыхает Мильтон Гримм горестно и тяжело, но не от сочувствия кому-либо из фигурантов дела, а от лёгкого разочарования. Эппл Уайт откровенно обвиняла его, но он не мог не признать — у этих обвинений есть все основания. Напоролся на то, за что так активно боролся.       Если не к предвзятому нему, то к кому ещё могла бы пойти Белоснежка? К мадам Яге, первой пришедшей на ум? Возможно, но ведь и мадам Яга пыталась наставлять Рэйвен на путь истинный — путь принятия её злодейской судьбы. Делала она это намного более демократично и мягко, почти даже ненавязчиво, да и помочь с огромной вероятностью согласилась бы, но почему-то тоже оказалась отметена как вариант.       Зато карт-бланш получила Тёмная фея, которой наоборот по-своему выгодно, что Злая Королева отступается и остаётся не у дел. Вечно притеснённые и недооценённые, Тёмные феи поколениями только и ждали момента, в который сиять на злобном пьедестале будет больше некому, чтобы обосноваться на нём и поблистать хоть пару мгновений во всей своей красе.       Но глупо было думать о том, что дело только лишь в этом — совершенно, совершенно нет. И пока директор Гримм поглядывал на всё ещё не пришедшую в себя Фэйбелл, Эппл, думая, что понимает ход его мыслей, подставляет к пазлу недостающую деталь — истинную причину того, что Тёмная фея здесь:       — Фэйбелл очень сильно разозлилась на меня из-за того, что я подвергла опасности Эме, — неловко поправляя рукав. — Она долго ругалась на меня, когда я рассказала обо всём, и даже ударила. Ей не важно было, что именно я сделала, для чего и как, ей было важно, что из-за меня именно ему досталось. И она пообещала сделать всё, на что только будет способна, чтобы Эме выручить и освободить.       Смотрит, едва смея поднять взгляд, Эппл теперь на него, но Эме как было на неё плевать, так и осталось — он полубоком сидит на скамейке, одной рукой опираясь на неё, а второй держит ладонь Фэйбелл, немного отогревшуюся, но всё ещё не способную касаться в ответ достаточно крепко. Из всех слов Эппл он выбрал услышать только эти — о том, что Фэйбелл на всё это пошла ради него, что рисковала просто потому, что куда-то влип он. И в том, как он крепче сжимает её ладонь, невысказанного вслух чувства вины оказывается больше, чем сможет выразить всей собой Эппл, даже если прямо сейчас всё-таки рухнет на колени и разрыдается самым уродливым образом.       Но вряд ли эти картинные рыдания сделают кому-либо лучше. Уж точно не директору Гримму, за которым по-прежнему остаётся последнее слово во всей этой неудобной ситуации. Не Злой Королеве, не Терновому ведьмаку и даже не Тёмной фее, а именно ему предстоит решать, как поступать с этим балаганом, раскинутым над пропастью — одно неловкое движение, и в неё безвозвратно рухнет всё.       С Эппл Уайт ему всё было более чем понятно — она созналась сама и оказала посильное содействие в решении проблем, которые устроила, а самым тяжёлым наказанием для неё будут не воспитательные лекции или какие-нибудь общественно-полезные работы, а боль и обида её друзей, которых она по глупости и эгоизму ранила даже слишком глубоко. Назначить ей отработку можно чисто символически, не слишком тяжёлую, чтобы не возмущалась королева-маменька, но и не слишком лёгкую, чтобы остальным повторять её ошибки не было повадно. Не дать огласку делу о внезапно пробудившемся коварстве наследной принцессы директор попробует, но ни себе, ни всем остальным обещать этого не может.       Фэйбелл Торн хоть сама и не высказалась в свою защиту по причине всё ещё весьма удручающего состояния, но получит не только индульгенцию на этот сыр-бор, но и больничный по состоянию подорванного здоровья. Увиденного в магических шлейфах её колдовства и чар Колодца Желаний вполне достаточно, чтобы снять с неё все обвинения, но признание Эппл Уайт в том, что для феи суть и проблема крылись ещё и в единственном друге, Терновом ведьмаке, это оправдание подкрепили. Осуждать за верную дружбу не вправе никто и никого, вот и Мильтон Гримм делать этого не станет.       К Эме Ларивьеру и Рэйвен Квин, жертвам данной авантюры, вопросов не было изначально, не появились они и по ходу выяснения обстоятельств. Им по больничному тоже, но покороче (не так критично пострадали, как мадемуазель Торн), и пару сеансов восстановительной терапии, чтобы залатать неровности и шероховатости непрофессионального ментального воздействия.       Последним вопросом, самым туманным и неочерченным в хотя бы примерные контуры, всё ещё оставался вопрос Холли О’Хайр. Побеседовать с юной леди Мильтон Гримм не отказался бы прямо сейчас, не сходя с места преступления, только вот, на её же счастье, именно Холли сейчас не было среди уставившихся на происходящее лиц.       Впрочем, недолго.       В одном из проходов начинают гудеть и ворчать сильнее, и сквозь растолканную локтями толпу в холл цветастым ураганом врывается Мелоди Пайпер. А на буксире она тащит, словно бы услышав посланный во вселенную запрос, крайне возмущённую Холли, которую буквально выпихивает на центр, поближе к Эппл и напротив директора. Не понятно только, почему это делает именно Мелоди, а не кто-нибудь другой, с более острыми чувством справедливости и желанием дастучаться до правды, чего бы это ни стоило. Разве что захотелось ей, пытаясь поправить растрепавшуюся от беготни бело-розовую чёлку, посмотреть на публичную казнь — как примерно всем, кто собрался в холле и никак не спешил из него уходить.       — Да как ты смеешь?! — Холли, до неприличия ошарашенная таким неподобающим отношением к своей персоне, несомненно важной и высокой, немедля вырывает свою руку из хватки Мелоди. Взвивается, словно потревоженная гарпия, и еле успевает прикусить себе язык, чтобы не назвать Мелоди «крысой позорной».       Как раз, наверное, для того, чтобы оборзевшую Пайпершу отчитать за такое панибратство, в холле и оказывается директор Гримм. Намеренная высказать все свои недовольства, Холли горделиво вскидывает голову, растряхивая длинные и как всегда распущенные волосы, но в последний момент замечает, что директор, вообще-то, не один, а с Эппл. С Эппл, которой тут быть не должно. Но думать об этом уже слишком поздно.       — И как это понимать?! — кривится Холли, ровностью осанки показывая всё своё презрение к людям вокруг. — По какому праву со мной обращаются хуже, чем с уличным отребьем?!       Срабатывает: директор внимательно и очень осуждающе смотрит вслед Мелоди, но та, вставая в первый ряд и складывая руки на груди, и в ус не дует — её работа здесь сделана, зачинщицу скандала она нашла и привела, а дальше что хотите, то и делайте. Но, желательно, по всей строгости закона.       — Госпожа Пайпер была резка с Вами, — Мильтону Гримму приходится сгладить этот острый угол, что заставляет Холли обиженно улыбнуться уголком губ, — но в действительности, госпожа О’Хайр, у меня есть к Вам ряд вопросов, потому Ваше присутствие здесь более чем оправдано.       Холли надменно усмехается.       — На все Ваши вопросы я отвечу исключительно Вам и в Вашем кабинете, — сочащийся желчью голос приобретает всё более противные нотки. — Никто не имеет права обращаться со мной в столь бестактной манере, и я этого так не оставлю.       «Корону с башки сними, стерва!» — орёт чей-то голос из другого конца холла. Директор оборачивается и грозит кулаком в ту сторону, кто-то с боков толпы хихикает, кое-где одобрительно цокают языками.       В ответ на всё это Холли лишь задирает голову вновь и расправляет плечи, всей собой показывая, что реагировать на эти оскорбления ниже её достоинства. Они с директором сейчас пройдут в его кабинет, и она выскажет ему всё, что думает об этом. Впору составлять список тех, кому после своей коронации она напомнит, где их место — будут в очереди как раз за сестрицей и её воробьём; мысль о том, что успела понаживать себе недоброжелателей, должна пугать или печалить, но Холли она согревает — значит, есть чему завидовать, раз люди завидуют ей.       — Вот же сучка, — рваным полушёпотом, так, чтобы услышали только двое на скамейке рядом с ней, шепчет Фэйбелл, поднимая уголки губ в бессильной улыбке.       Ей стало получше — тошнило уже не настолько, чтобы мечтать выплюнуть все внутренние органы разом, голова кружилась не до боли в глазных яблоках и прострелов в висках, понемногу возвращались утерянные ощущения.       Первым пришло осязание — она смогла понять, что её уложили к кому-то на руки, но руки эти не ведьмачьи; тот сидит сбоку и держится, впиваясь пальцами, за её коленку, больше не пытаясь соскакивать и куда-то бежать. Вторым пришёл слух — и наслушалась, как нелепо оправдывается Эппл и как высокомерно чванливит Холли, она до того, что к пересохшему почти до хрипа горлу подступила тошнота теперь образная, от которой хотелось закатить глаза. Третьим пришло обоняние — а вместе с ним и привычный до зубовного скрежета запах сигарет, который вчера мерещился в токе магии сквозь тело и от которого отмахивалась, лишь бы не признаваться, что хочет им же надышаться до полных лёгких.       Вслед за запахом чужих сигарет, правда, пришли и другие, в том числе и запах собственной крови, оказавшийся даже чуть более ярким и въедливым. А вслед за ощущениями более-менее нейтральными пришли и ужасные, тяжёлые и душащие, от которых мечталось сбежать в бессознательность ещё минуточек хотя бы на десять. Фэйбелл пыталась делать вид, что всё ещё не пришла в себя, лишь бы её не трогали, и старалась даже дышать через раз, но, наверное, Декстер не настолько дурак, чтобы не понять, что дышит она ровно, что глаза не открывает намеренно и что пользуется моментом, прячась от всего грёбаного мира в его руках, пока может.       Он никогда дураком, вообще-то, не был. Мог когда-то быть наивным, мог быть сочувствующим и жалостливым, мог быть наоборот чрезмерно строгим и категоричным, мог быть равнодушным и холодным, мог быть борцом за справедливость и честь, а мог быть наоборот — клятвопреступником и лжецом. Но не дураком. Он умел думать и делал это почти всегда, особенно когда думать было реально нужно, и Фэйбелл замечала в большинстве его поступков тонкий на что-либо, в зависимости от ситуации, расчёт. Даже сейчас — он клялся ей в том, что больше в её жизни не появится, но знал, чёрт его дери, знал, что она простит его, когда он подставит ей не только плечо, но и всего себя в момент, в который будет больше всего нужен.       Это прельщало и пугало одновременно, и она до сих пор не определилась, сможет ли встретиться с ним лицом к лицу как со своим противником или упадёт настолько сильно, что будет умолять его остаться на её стороне.       У Декстера способности думать сейчас (да и, чего греха таить, в принципе всегда) чуть больше, потому определяется он — мягким, почти безликим касанием губ куда-то к макушке Фэйбелл. Оно должно было быть невесомым, но весит столько, что искажает собой время с пространством — и заставляет переломанные химерьи кости срастаться вспять.       — К Вашему сожалению, госпожа О’Хайр, говорить мы будем здесь, — утверждает Мильтон Гримм, вытягиваясь тоже. Он всё ещё выше большинства студентов и оттого, что немолод, выглядит особенно грозно, когда того хочет. — Госпожа Уайт утверждает, что Вы вместе с ней имели смелость отправиться на поиски Колодца Желаний, дабы с помощью его магии настроить ваших злодеев на более удобные вам манеры поведения и повлиять на ход ваших сказочных судеб. Это так?       Директорские интонации могли показаться недружелюбными и даже обвиняющими, но всё оттого, что в повинности Холли он уверен достаточно, чтобы собирать нужно было доказательства именно её невиновности. За ней есть некоторый мотив, за ней есть склад ума и характера, позволяющий решиться на подобные ухищрения, за ней не заржавело подстрекнуть более слабую духом подругу, чтобы на дно идти вместе. Глядя на неё, точнее, на ту версию себя, какой за годы обучения в Академии она стала, Мильтон Гримм практически полностью уверен — Эппл Уайт не лжёт и настоящая зачинщица именно Холли О’Хайр.       В ответ на это Холли, морща носик, честно старается не кривиться, но если совладать с мимикой она через силу может, то глаза сдают все её карты на стол. Её взгляд загорается неподдельным гневом, в нём вспыхивает смертоносным пламенем ярость, и вся она должна обрушиться на Эппл как на ту, кто подставил и предал её перед всей Академией, но Холли впивается в мысль о том, что недостойное поведение покажет её слабости намного ярче и достовернее, чем любые из аргументов. Потому стоит придержать эмоции при себе и вести себя максимально уверенно, даже если хочется расцарапать слабачке-принцесске её миленькое личико и вырвать из её поганого рта попусту болтающий язык.       Но если бы она посмотрела не на Эппл, а чуть внимательнее вокруг неё, то заметила бы, что здесь не только они, но и их жертвы — ныне спасённые и совершенно нормальные, сами собой, а не поменянные местами версии, насладиться и ужаснуться которыми Холли вдоволь смогла вчера. Здесь был Эме Ларивьер, с чьих рук вышли все её мучения и все её испытания, и здесь была Рэйвен Квин, посмевшая переступить её путь и поднять на неё руки и магию. Имён в списке становится всё больше и больше, но Холли оттого и задорнеет, что чувствует себя необычайно сильной и способной все эти имена перетереть в порошок.       — Никто из вас, — не своим, полным власти и нажима голосом, начинает она, обращаясь не столько к директору, сколько ко всем, кто имеет наглость стоять здесь и смотреть на неё, — не имеет права осуждать меня. Никто из вас не шёл моей дорогой и никто из вас не знает, чего стоит моё долго и счастливо. Никто из вас не был покинут, как была покинута я. Никто из вас не был обманут, как была обманута я. Ни у кого из вас не отбирали столько, сколько отобрали у меня, и не выбили почву из-под ног так, как выбили у меня.       Своей вины она не отрицает. Белоснежка рассчитывала на то, что Холли, подобно ей самой, расплачется миленькими слёзками и признается, что сглупила и оборзела? Белоснежка может выкусить — никто здесь никогда не играл по её правилам и играть ни за что не будет; она никто, чтобы пытаться их диктовать. Назло всем и назло всему, но Холли выстоит и окажется права — она не может быть не права.       За её спиной кто-то недовольно и очень громко цокает, но Холли принимает самый царственный свой вид и показывает, насколько ей всё равно, кто и что позволяет себе в её сторону — она знает и она уверена, что права, потому иначе быть не может. Что бы ни успела наговорить всем Эппл, как бы истово она не сознавалась в своих грехах, утянуть Холли за собой у неё не выйдет — тягалка не выросла.       Увидев её такой, Рэйвен против воли вспоминает — как встретилась с ней на лестнице в полубашенке и как видела её перекошенное в кичливом омерзении лицо. Холли смотрела тогда на свою сестру, довольную и счастливую с дорогим ей человеком, и Рэйвен сейчас-то, оценивая это самой собой, хочет разразиться негодованием, а тогда…       Это были не её впечатления, это было подсаженное Колодцем восприятие Эме — его реакция и его настрой, такие же, с каким на ощетинившуюся Холли сейчас смотрят практически все. Под их влиянием Рэйвен тогда впечатала Холли в стенку, жгла фантомами магии, задыхаясь от щиплющего презрения к самой Рапунцелевой сути и ко всем её проявлениям, и даже (не помнит толком, что именно, но) сказала и Поппи, и Спэрроу — пыталась предупредить и насторожить, пыталась невесть от чего, но уберечь, как… как сделал бы это Эме.       Задуматься о том, как вообще она смогла настолько явственно почувствовать ведьмачьи внутренности, выходит случайно. Они не слишком близки и в души друг к другу не вхожи, Рэйвен об историях с башней, с проклятьем и со всем остальным терновым наследием лишь наслышана, но почему-то в тот момент, когда обжигала Холли вспышками своей магии, как никто другой ощущала всё то, что было к ней у Эме — ажно впору было поверить, что это и её собственные чувства и мысли тоже.       Разложив по полочкам, Рэйвен начинает чувствовать, как её подташнивает одновременно от тревоги, одновременно от ужаса. Они оба и правда были заколдованы, причём настолько, что перемешались друг с другом почти подчистую и сами ни за что бы не выбрались из этой пучины. Если бы не совесть Эппл, то кто знает, чем бы всё закончилось на деле. А с другой стороны, если бы не Эппл, то всего этого не произошло бы вовсе. И ведь за что-то же Эппл с рассказов Холли возненавидела Тернового ведьмака настолько сильно, чтобы согласиться пусть его в расход вместе со своей любимой Злой Королевой.       И, скорее всего, Рэйвен практически ничего ни о ком из них не знает, но…       — Поппи тоже виновата? — она встаёт с бортика и понимает, что, к удивлению, вполне может ровно стоять и даже идти, не теряя равновесия и не чувствуя, как будто вот-вот рухнет на пол. — Поппи тоже что-то у тебя отобрала и в чём-то обманула? Почему ты желаешь ей зла?       Холли оборачивается через плечо со стремительностью хищника, рванувшего за добычей. Теперь вся её злоба обращена прямиком на Рэйвен, которая говорить ни о чём не должна была, но которая говорит так не вовремя и так не по делу. Могла бы заступиться за неё — сама же ведь ищет удобный способ избежать проблем своей судьбы, должна понимать, почему и из-за чего Холли идёт на всё это. Лицемерная дрянь.       Фэйбелл впивается ногтями в запястье Эме, лишь бы тот не вздумал срываться с места. Она не уверена, кто из них сейчас меньше в сознании и меньше в состоянии давать себе отчёт, и пусть магия всё ещё подводит её, но она слишком явно чувствует, как в Эме всего на свете собирается настолько много, что практически распирает его. Это не терновая магия, вьющаяся колючими ветками по пальцам и ладоням, и уж точно не колюче-искрящее колдовство, отращивающее волосы касанием ладони — это нечто намного более глубинное, намного более мощное и тяжёлое. Нечто, что охватывало его целиком и в Эме Ларивьере не оставляло Эме Ларивьера — только Тернового ведьмака. Оно сгущалось в его руках и вокруг каменного сердца сейчас, а пыталось удушить Тёмную фею иррациональным чувством неизбежной опасности — когда они шли в Терновую башню сквозь дремучий Тёмный лес.       У неё всё ещё нет достаточного количества сил, чтобы подняться, повиснуть на Эме и никуда его не пустить, потому единственное, что она может — это крепко-крепко всаживать ногти в его и без того постоянно разодранную кожу. Эме, впрочем, этого не чувствует — ни как касание, ни как боль, ни как проступающие капли крови. Он снова где-то не здесь, снова не в реальности, объятый и окутанный если не чистым концентрированным злом, то, наверное, всей той силой, что Терновые ведьмы собирали столетиями и поколениями и что вложили в его суть вместе с кровью и плотью, вместе со сталью взгляда и смолью волос. Ещё один маленький очажок — на щеке, которой в том единственном, самом прекрасном на свете сне касалась последняя из его предшественниц.       Фэйбелл кажется, что как только она разожмёт ладонь, сорвётся с места не Эме — вырвется на свободу весь этот необъятный ужас, рядом с которым не остаётся ничего живого. Она жалеет и пытается помиловать не других — не толпу с директором, не заголосившую королевишну, не глотающую слёзы Эппл и уж тем более не шлюху-Рапунцель; она жалеет и пытается помиловать Эме — от того, что будет ждать его в конце этой бури, если та всё же возьмёт верх. Она на своей шкуре испытала достаточно, чтобы истерически понимать — нельзя дать ему сорваться, нельзя дать ему выпустить всё это наружу. И дело не в том, что спасать от таких катастроф благородно и красиво — дело в том, что с Эме и так уже хватит злоключений.       Каблуки Рэйвен стучат по мрамору, пока она подходит ближе к Холли, всё ещё держа всё её внимание на себе.       — Я не знаю, за что ты так сильно ненавидишь их обоих, — она почти так же, как и Эппл, не может найти покоя рукам, особенно больной. — Но если твои опасения и предубеждения к Эме понять я могу, то твоё отношение к Поппи — это совершенный бред. Она твоя родная сестра, за что ты желаешь ей зла? Я видела, как ты смотришь на неё — думая, с какой бы стороны начать её разделывать на кусочки. Из-за Спэрроу? Тебе настолько поперёк горла, что они сошлись? Знаешь, я его тоже, вообще-то, недолюбливаю, но, блин, я за них рада. А что мешает порадоваться за сестру тебе?       — Замолкни! — рявкает Холли, теряя связь с реальностью из-за кипящей внутри ярости. — И не лезь туда, куда тебя лезть не просят! Вот именно, что Поппи моя сестра! Сказка у нас одна на двоих, поэтому она должна быть здесь, со мной, на моей стороне, защищать меня от всего, что мне угрожает! И от Эме в том числе! Пока не появился он, между нами всё было в порядке, и этот драный воробей ей не нужен был! Я имею право побороться за свою сестру, и я буду за неё бороться! И меня не остановит ничто — ни твои, королевна, вякания, ни чьи-то запреты, ни даже чёртово проклятие, которое все пытаются от меня скрывать!       От её голоса, перешедшего на взбешённый визг, по холлу разливается звенящее эхо, особенно выразительное на фоне почти гробовой тишины. Гнойный нарыв, не дававший Холли покоя всё это время, вскрыт, и она с особым рвением принимается выскабливать из этой раны всё, что может выскоблить. Пусть видят! Пусть знают! Думают, что у Рапунцель такая простая судьба? Ошибаются!       — Я знаю об этом чёртовом проклятии, — шипит она, — и знаю, что оно есть! Можете в него не верить! — всплёскивает руками, судорожно глядя по сторонам, но не различая ни лиц, ни силуэтов. — Можете считать, что ваш ведьмак святой! Но я знаю, что мне угрожает, и буду от этого защищаться. Если мне потребуется уничтожить ведьмака, чтобы этого проклятия избежать, я это сделаю. И тебя, королевна, — показывая пальцем на Рэйвен, — уничтожу тоже, если ты вздумаешь мне мешать. Никто и ни за что не встанет у меня на пути! Никто!       Так звучит последняя капля, упавшая в переполненный сосуд. Так звучит наконец лопнувшая последняя нить, на которой упрямо держалась перерезанная верёвка. Так звучит просвистевшее сверху вниз остро заточенное лезвие гильотины. Холли замолкает, и тишина в озарённом её криками зале становится осязаемой; она вязкая, густая, стягивающая и немного пощипывающая на коже, тревожная и нервная. Выкрикнутое особенно отчаянно «никто!» должно было поставить точку во всём и для всех, но Холли вытягивается по струнке, чтобы выглядеть внушительной и весомой — и точка эта, увы, вытягивается вслед за ней в некрасивую запятую. Но не сама — её вытягивает необъятный ведьмачий ужас, распоясавшийся настолько, что сожрал всю сталь в глазах неестественно расширенным зрачком. Фэйбелл, чуть склонив голову, видит эту разверзнутую бездну, нисколько, вообще-то, не метафорическую.       Искажал пространство и время оставленный на макушке поцелуй, сращивая перемолотые в труху химерьи кости, а получится ли чем-то таким же успокоить апокалипсис, таящийся где-то под тонкой-тонкой полоской светлой настолько, что почти белой радужки? Получится ли из ошмётков взорванной этим апокалипсисом плоти потом снова собрать, как мозаику, не Тернового ведьмака, а Эме Ларивьера? Точка, поставленная Холли, вот-вот тонкой плёночкой лопнет, превращаясь не в запятую, а в безобразную жирную кляксу, но единственное, что её сдерживает, что не даёт плёночке лопаться и надрываться — это химерья когтистая лапа, крепко держащая, будто на цепи, и ведьмака, и весь концентрат его зла.       Но последняя капля упала — и через край переполненного сосуда захлестало сильнее, чем затопившие весь мир сорокадневные дожди. Но верёвка лопнула — и всё, что она натужно связывала, рассыпалось вдребезги. Но лезвие просвистело — и раскололась под ним надвое тонкая шейка, хрустнули позвоночки, брызнула густо-алым во все стороны кровушка. Теперь жалеет и милует всё ещё заживающая химера не ведьмака — он есть то, от чего она пытается беречь, и это как на солнце пытаться надеть солнцезащитные очки. Теперь жалеема как будто бы Рапунцель, натянувшая корону на патлатую головёшку слишком рано. Директор Гримм малодушно понадеялся, что раз хотя бы Терновый ведьмак из всех злодеев за свою сказку держится, то она сыграна будет как надо — ошибся; всё-то у них в итоге не слава Богу.       Жалеть Рапунцель химера не хочет. Потому делает что?..       Разжимает когти.       Напряжённые всё это время пальцы наливаются сладостным расслаблением, но полухолодная ладонь всё равно падает на коленки почти без сил. Фэйбелл сдаётся, Фэйбелл отпускает Эме, хотя и знает, что в нём сейчас далеко не он сам — вовсе не так, как была в нём под действием Колодцевой магии Злая Королева. Где-то под рёбрами закололо ощущение, что она, отпустив вершить самосуд, его предала, но — раз всё его терновое зло рвётся карать и наказывать, то, может, имеет смысл дать эту кару свершить?..       Движения Эме настолько резкие и острые, как будто он репетировал эту сцену всю жизнь по несколько раз на дню; как у мясника, год за годом свежующего трупы одних и тех же забитых на мясо животных всё филиграннее и филиграннее. Но, хлёстко вынув убранный к груди стилет, свежует он самого себя — роняет заточенный кончик на ладонь, вдавливает его и одним стремительным жестом глубоко вспарывает её наискосок. С таким усердием запросто можно было перерезать себе пару сухожилий и на левую руку остаться убогим, но ни Эме, ни Тернового ведьмака, торжествующего в нём, это сейчас не волнует. На распоротой ладони начинает собираться кровь, и, наверное, её необъятный ужас пропитал насквозь тоже — больно уж тёмная она, намного темнее, чем должна быть.       Эме не убирает стилет, когда встаёт с места, а лишь меняет хват на рукоятке. Его, может, кто-то и пытается остановить, может, кто-то видит его чёрную тень и слышит стук его каблуков, но для него мир вокруг — пустой вакуум, такой же тёмный и густой, как голодная бездна в собственных глазах. И бездна эта разверзлась — как был открыт когда-то треклятый ящик треклятой Пандоры, нашпигованный бедствиями и проклятиями. В терновой бездне проклятие живёт только одно, но холёное — выкормленное кровью и болью всех вместе взятых ведьм, взлелеенное их каменными сердцами, отточенное до того, что само уже знает, что и как ему с девицей делать, ты его только выпусти, только дай ему, ещё более кровожадному и дикому, чем подружка-химера, выбраться наружу.       Привратница у проклятой бездны — сама Смерть с костяной косой, и если проклятие выходит, то ведьма в эту бездну должна рухнуть, будто бы выпрыгивая из окна Терновой башни на рассаженные у подножия колючие кусты. И Эме, конечно, наследник послушный, но до безумия упрямый; пусть его захватила сейчас его судьба, его сказка, участь и доля, но самим собой — не Терновым ведьмаком, а Максимилианом Эме Ларивьером — он остаётся всё равно. И погибать не планирует нисколько — у него ещё слишком много впереди и он ещё слишком многим нужен; Фэйбелл, Дачесс, Поппи и Спэрроу, маме и папе, своей хищной любимице-кошке.       У ворот бездны, в которой сидит на толстенной вольфрамовой цепи проклятие, может стоять хоть полчище жнецов, но Терновый ведьмак в отличие от всех предшествовавших ему ведьм будет жить.       Эме в несколько коротких, быстрых, постукивающих шагов подходит, как будто его что-то или кто-то подталкивает в спину, протягивает руки, как будто этот же кто-то или это же что-то поднимает за него локти, распоротой ладонью почти у самого затылка схватывает накрепко золотисто-русые, отпущенные до колена волосы. Холли его слышала, быть может, но не видела точно, не успела ни обернуться, ни испугаться, ни ахнуть преувеличенно и картинно. Её секунда — вскинуть руки к голове, секунда Эме — всё так же резко и остро, всё ещё свежуя только-только убиенную тушу, поддеть натянутые волосы лезвием стилета и полоснуть по ним, отрезая. Кажется, даже слышно, как заточенная сталь по ним прошлась, но всё это — и всё остальное — тонет в хрипящем полушёпоте:       — Проклинаю.       Стучит ещё дважды — ведьмак отшатывается от своей Рапунцель назад. Обрубки её волос вымазаны его кровью — а значит, лопнула тонюсенькая плёночка, поставленной точке не дававшая лопаться в кляксу. А если плёночка лопнула и точка стала кляксой, значит, их сказка сыграна.       Единственным, что Эме сквозь бушующий внутри него ужас слышит, становится задушенный всхлип коснувшейся таки затылка Холли. Он дважды моргает, и бездна в его зрачках захлопывается, уступая место законной серой стали радужки. Проклятия внутри больше нет — оно снаружи, на свободе, делает свою работу и глодает, довольное, Рапунцелевы косточки.       Эме глубоко вдыхает, расправляя плечи — а Холли оседает на мраморный пол, срываясь на визжащий истошный крик.

— ◆◆◆◆◆ —