Ненавидя, прощаться. Интерлюдия

      — Хотя бы сделай вид, что смотришь на сцену, — буркнула Дачесс в перерыве между песнями, отпивая из высокой пивной кружки чай, в котором плавали кусочки яблок и апельсинов. Она чуть сощурилась и недовольно вздёрнула бровь, глядя на Эме, чей стальной взгляд бродил везде, где угодно, но только не там, где надо. Он смотрел на неё, и это едва ощутимо смущало, разливая внутри легонько пощипывающее тепло.       А Эме лишь криво поднимает уголок губ.       — На их рожи я ещё насмотрюсь, а ты сегодня уезжаешь.       Нет, на самом деле, он так-то прав: Дачесс уезжает из Академии и показываться там не планирует не то что в ближайшие несколько месяцев или даже год, а вообще больше никогда, и если они и смогут встретиться, то только в какой-нибудь удачно подгаданный перерыв между выпускными экзаменами. А на выступления к Мэрри Мэн можно ходить хоть каждую неделю, ещё и не по одному разу, да и ближе к выпуску они всё-таки соизволят на занятиях появиться лично. Так что не соскучится по ним Эме совершенно точно, а по Дачесс будет скучать, даже если намного более прозрачно, чем обычно скучают друг по другу…       Нет, они не влюблённые. Эме влюбляться не способен в принципе, а Дачесс не столько его полюбила, сколько выбрала из того, что попало в зону досягаемости. Ей, конечно же, было важно, какого цвета у него глаза и насколько густые волосы, насколько дрянной характер и сколько под этой дрянью может скрываться искренности, но главнее всего — то, как он способен выживать буквально везде, где ни оказывается. Он упрямее барана и упорнее бобра, и если уж втемяшил себе в голову какую-то цель, то цели этой достигнет, и ничто не сможет его сломать или остановить. Он хотел найти Терновую башню и восстановить связь со своей сказкой — он это сделал. Они со Спэрроу захотели назло всему принести эдельвейсов, пусть даже если надо было на драконе лететь в холодные горы — они это сделали. А потом к нему сама пришла Дачесс и сказала, что хочет от него ребёнка…       Привычка постоянно касаться живота сильно выдавала её. Общая нервозность, подхваченная в первые месяцы беременности, никуда не делась, и Дачесс продолжала постоянно сутулиться, обнимать себя, поджимать коленки к груди и в целом сворачиваться клубком, пытаясь живот прятать, но вместо этого наводя вокруг него лишнюю суету. Просторные свитера, которые ей взаправду начали нравиться, скрывали весьма быстро нарастающую округлость, но это нисколько не успокаивало. Когда рядом был Эме, Дачесс впивалась ладонями в него — в руки, в плечи, в спину, в бока, в волосы, да куда угодно, лишь бы чем-то себя занять; до смешного — Терновый ведьмак, внутри которого клубится тьма отложенного действия, в роли тискалки-антистресса. А когда его рядом не было, руки суетливо метались вдоль тела, всё никак не находя на нём покоя.       Сегодня Дачесс могла позволить себе не прятать беременный живот и ничего не бояться. Сегодня она и правда уезжает далеко и надолго, так что её не колышет, что там о ней подумают официантка или посетители за соседними столиками. Сегодня ей на всё с размаху наплевать — кроме, пожалуй, одной-единственной вещи.       Из песни, которую Мэрри Мэн сыграли только что, она не запомнила ни единого слова и ни единой нотки.       — А сейчас мы объявляем любимый номер нашей программы, — с деланной хитрецой вещает в микрофон Спэрроу, оборачиваясь назад, — а-а-ан…       — … тр-р-ракт! — улыбчиво заканчивает за ним Велма, задорно перестукнув палочками по одной из тарелок. А если антракт, то обязательно перекур, а если перекур — то это выходить на задний двор бара, где народу поменьше. Дачесс дёргает плечами и шумно выдыхает.       — Ты не пойдёшь?       — А вам соглядатай нужен? — Эме беззлобно скалится и сдвигает чуть подальше от края стола свою кружку с чаем — пить при Дачесс он бросил ещё в октябре, а сейчас уже конец января подходил. — Или секундант, чтобы не подрались?       — Короче, не пойдёшь? — немного неуклюже вставая из-за столика, Дачесс опирается на его плечи, и её ладонь тут же накрывает ладонь Эме.       — Не пойду.       — Ну и сиди тут, — она перехватывает его за руку, пальцами проскальзывая по чуть ребристой поверхности маленького тоненького колечка на правом мизинце.       После того, как удивительно бойко оклемавшаяся от проклятия Холли попыталась Эме отравить, Фэйбелл буквально с боем настояла, чтобы колдующие ведьмачьи руки увенчало не только фамильное кольцо, но ещё и кольцо с камнем-детектером, зачарованным мадам Торн лично. Украшений размером побольше в наличии, увы, у стройных Тёмных фей не оказалось, потому пришлось смириться с небольшим и изящным, со всех сторон закруглённым кольцом, в которое был завальцован абсолютно белый камушек, а по кромке выдавлены защитные символы. Налезло оно, правда, только на мизинец, но Эме быстро к нему привык и с ним смирился.       А раз уж он на улицу не идёт, то Дачесс может позволить себе в последний раз спереть у него зимнюю куртку и закутаться в его крупновязаный шарф. От шарфа пахнет сигаретами и совсем немного самим Эме, искусственный мех с воротника куртки щекочет шею и лицо, и уже почти перед тем, как запахнуть полы, Дачесс вспоминает, что кое-что с себя нужно снять. Сняв, убирает в ладони в карман, и не самым торопливым шагом уходит сначала к лесенке со второго этажа бара, а после и к дверям заднего выхода.       Из Мэрри Мэн тепло одет только клавишник Такер, остальным, наскакавшимся по сцене и намахавшимся руками с барабанными палочками, жарко, но Велму всё равно крепко обнимают, прикрывая распахнутой курткой. Подкурить ещё не успели, потому Дачесс спешит окликнуть:       — Спэрроу.       Он оборачивается и поначалу хмурится, совсем не ожидав увидеть именно её, но потом шумно выдыхает, отвлекаясь на пачку сигарет.       — Нихрена себе, какие люди!       — Поговорим? — Дачесс кивает головой в сторону, прося немного отойти от остальных. Пожав плечами, Спэрроу каким-то их общим, мэрримэновским жестом показывает остальным, что всё нормально, и уходит чуть поодаль, чтобы никто их не подслушивал.       Разумеется, Мэрри Мэн помнили о том, как именно они с Дачесс разошлись, и особенно о том, как с ней разошёлся конкретно Спэрроу. За пару лет непрощённые и неискуплённые обиды, конечно, подстёрлись, а неприятный осадок вымылся другими событиями и воспоминаниями, но это совершенно не значило, что Мэрри Мэн не точат на Дачесс никаких зубов и ножей и что готовы делать вид, как будто ничего не было и ничего такого она не делала. Точат, конечно, но… но вот Дачесс готова пойти навстречу и если не полноценно зарыть топор войны, то хотя бы по-кошачьи прикопать оставленную между ними кучку дерьмеца.       И, разумеется, Спэрроу узнаёт на ней вещи Эме, отчего сощуривается снова, посверкивая изумрудными переливами из-под рыжих ресниц, но вопросов пока что не задаёт. Дачесс хотела говорить — так пусть говорит, а то, может, и спрашивать ничего не потребуется.       Она нагоняет его и оглядывается по сторонам, пытаясь понять, откуда дует ветер, но Спэрроу оказывается проще самому поставить её так, чтобы сигаретный дым не сдувало в её сторону. С каких пор Дачесс начала возмущаться на сигареты, он не знал и знать не то чтобы хотел, но ему не сложно пойти навстречу, даже если где-то глубоко внутри подгрызает мысль, что как раз Дачесс-то, попроси её не курить в твою сторону, намеренно бы набрала дыма побольше и дунула им тебе в лицо.       — Ну так, — щёлкая зажигалкой с колёсиком не прямо демонстративно, но всё-таки нетерпеливо.       Дачесс слегка мнётся, но взгляд при этом не отводит — скользит им по его рукам и груди, по отросшей щетине на щеках и подбородке, цепляется за сведённые брови и ясного цвета глаза. Ей рассматривать особенно незачем — чай насмотрелась уже на воробьиную рожу, — но она рассматривает, и от этого скребёт когтями вниз по позвоночнику.       — Я уезжаю из Академии.       Спэрроу замирает на ползатяжки и вытягивается от удивления. Дачесс что, прощаться пришла, что ли?.. К нему, серьёзно?       — Официально — по состоянию здоровья, — она качает головой из стороны в сторону, и из её чёлки выпадает маленькая прядка.       Вообще-то, Спэрроу тоже давно в неё не вглядывался (поводов не было), но сейчас с полпинка на это решается и видит, что что-то в лебёдушке изменилось. Не может понять, что именно, как будто не черта лица или какая-нибудь физическая особенность, а словно… что-то внутри, под красивой сучьей обёрткой.       — А на самом деле?       Про то, что она с ног до головы больная, Спэрроу (один из всех Мэрри Мэн) знает, но, как и пообещал когда-то, рот держит на замке. Да, это больше не его проблемы и не его подруга-знакомая, но это не значит, что можно становиться бесчестным треплом. В конце-то концов, Дачесс тоже похоронила в себе парочку его секретов, и Спэрроу даже по-тупому уверен, что эти могилы никогда не вскроются. А если так, то и он не станет беспокоить её трупы — лежат себе тихо, никому не мешают, дополняют ландшафт местности.       Дачесс чуть покусывает губы, на которых в кои-то веки нет помады. Спэрроу только сейчас замечает, что она, вообще-то, не накрашена вовсе — оттого и выглядит по-другому. По-настоящему, что ли. Обнимает губами сигаретный фильтр он чуть крепче, а Дачесс отчего-то не говорит, а шепчет:       — Я беременна.       … а, так вот почему шёпотом. Не в то горло картинно не попадает, но дым Спэрроу глотает так, как будто это та самая растворённая капля никотина, что убивает лошадь. Удивительное рядом, и он почти уже начинает спрашивать, когда она успела и от кого, но Дачесс непринуждённо и почти даже со стороны незаметно распахивает полы ведьмачьей куртки и показывает под обтягивающей водолазкой сильно заметный живот. Такое не спишешь на пару лишних килограмм, даже если не присматривался к Дачесс довольно давно, но Спэрроу помнит её худощавую фигуру и диву даётся, как только прятать умудрялась всё это время.       Полы ведьмачьей куртки запахиваются обратно, и Спэрроу лёгенько вздёргивает подбородок, без слов спрашивая, он или не он.       — Да, — роняет, словно пух из оперения, Дачесс, неловко ёжась. — Ты всё правильно понял.       — Убью, — абсолютно пресно, но уверенно. — Обоих.       Она улыбается и слегка даже посмеивается, но это ненадолго. Всё-таки из-за беременности она стала сентиментальнее и сейчас хочет не говорить коротко и по делу, а просто ткнуться лбом в кожаную куртку у Спэрроу на плече и постоять так, понимая, что и правда прощается. Прощаться Дачесс ненавидела — слишком много лишних эмоций, слишком много лишних переживаний. Из Академии она не просто уезжала — она сбегала по-английски, не сказав ни слова ни Лиз, ни тем более остальным. Преподавателей уведомит директор Гримм, подписывавший все документы об отчислении, а всем прочим ни горячо ни холодно, здесь она или где-то ещё на белом свете.       В случае со Спэрроу Дачесс пыталась уговаривать себя — это не прощание, это…       — Я хочу тебя кое о чём попросить, — чуть смелее и чуть конкретнее сказала, поднимая к нему взгляд и видя, как у него внутри разгорается маленький пожар. С Эме, пока все подробности не узнает, Спэрроу точно не слезет, но это будут уже проблемы Эме.       — Попросить прикопать не под сосной, а под ёлочкой? — он начинает возмущаться активнее, затягивается глубже, но выдыхает всё ещё так, чтобы дым не попадал на неё. Теперь-то знает, почему она попросила, и сам блюдёт, чтобы на беременную леблядь табаком не несло. — Я, конечно, понимаю, что культура общения у тебя в той же заднице, что и уважение к окружающим, но, Дач, такие вещи не сообщаются в антракте. Когда ты уезжаешь?       — Поезд через сорок минут.       — … то есть…       — Мы не останемся на второе отделение, так что…       — Подожди!       — Пожалуйста, послушай меня! — Дачесс давит голосом совсем чуть-чуть, но и этого хватает, чтобы ошарашенного по самое не могу Спэрроу осадить и ненадолго заткнуть. — Я понимаю, что ты кипишь и что хочешь спросить кучу всего, но не сейчас. На все вопросы тебе Эме ответит, мы договорились, и он расскажет, что посчитает нужным.       Ну да, конечно, не всю правду во всём её неприкрытом виде, а только то, что посчитает нужным. Спэрроу возмущённо пыхтит, совсем не по-воробьиному, и, напыженно сложив руки на груди, от греха подальше затыкает рот сигаретой. Дачесс, дождавшись его внимания, продолжает:       — Я хочу тебя попросить кое о чём. Знаешь же, что мне изначально не сильно-то много жить оставалось, а после того, как рожу…       Спэрроу понимал и представлял. Видел, как Дачесс стискивала зубы едва ли не до скрипа, видел, сколько таблеток и какими горстями жрала, чтобы просто подниматься с постели и начинать новый день, и знал, что долго она не протянет, даже если очень захочет, даже если вдруг самая упёртая скотина их злодейской компашки вдруг её покусает или ветками своими истыкает. Но, как оказалось, заражаться от ведьмака леблядь предпочла половым путём, да только вот…       — Короче, мать из меня изначально выходит хуёвая, — Дачесс констатирует с горькой усмешкой, однобоко, почти по-ведьмачьи щерясь. — Я совершенно точно кони двину до того, как ребёнок вырастет в человека, ибо всё, что смогу, отдам сейчас, пока беременна. На год меня хватит, на два или на десять лет, не знаю, но… В общем, вся надежда как на родителя на Эме. Но ты же и его знаешь тоже…       Под конец она снова почти шепчет, а Спэрроу вздыхает — естественно, блин, он Ларивьера знает. Если Дачесс двинет кони потому, что долго и планомерно к этому шла, то за ведьмаче не заржавеет кони двинуть просто по приколу — проклянув кого-нибудь, пережав из себя все силы, подравшись, неудачно провернув какую-нибудь крайне сомнительную авантюру и далее по списку, а список в его случае внушительный.       И почему-то именно эти два смертника решили, что будет просто охренительно с их стороны завести общего ребёнка, который в любой момент может остаться круглым сиротой.       Вслух ни Дачесс, ни Спэрроу этого не говорят, но думают одну и ту же мысль даже слишком очевидно. Так что Дачесс вынимает из кармана сжатый кулак, в котором что-то держит, и протягивает Спэрроу.       — Так что если вдруг так случится, что судьба ненароком сведёт тебя с моим дитём, то… присмотри за ним, пожалуйста. Я знаю, ты самым лучшим на свете отцом будешь, но то своим детям, а моим… да просто чтобы не убились раньше времени и…       Сглатывают они почти синхронно. Дачесс от того, что в горле пересохло и закончились все слова, а Спэрроу от того, что ни на граммулечку не был готов слышать от драной суки Свон душещипательные прощальные речи. Тем более о том, что если вдруг не только с ней, но и с Эме что-то случится, то ребёнка она доверяет ему — почти чужому дяде, с которым когда-то в пух и прах разругалась во всей своей сволочной красе, но которого почему-то уже заранее считает прекрасным отцом.       — Подожди-подожди-подожди, — сипло выдыхает, рукой с сигаретой протирая лицо и пытаясь проморгаться от собравшейся в глазах пелены. — Дач, ну так не делается. Пойдём присядем и расскажешь всё нормально.       Дачесс мотает головой и сжатый кулак упирает ему в солнечное сплетение. Приходится, вздрогнув, подставить под него ладонь и забрать, что она там ему отдаёт. А отдаёт кулон на тонком шнурке — флёр де лис, весь в мелких царапинках и кое-где помятый; тот самый, который Спэрроу же ей когда-то чинил, чтобы можно было на шнурок повесить.       — И скажи, что мама их всегда любила. Если вспомнишь.       Она сама прячет взгляд и хочет, развернувшись, убежать обратно в тёплый бар, пока не расплакалась прямо тут, но Спэрроу ловит её за руку и тянет назад, к себе в объятия, которых не ожидал вообще никто из Мэрри Мэн, нервно косящихся на них с пока ещё почтительного расстояния. Спэрроу плевать, что они там подумают, он просто бережно стискивает Дачесс, чтобы она не сбежала, и рвано дышит ей в плечо, хоронясь носом в чужом крупновязанном шарфе. Но Дачесс и не рвётся на волю — слегка вздрагивает только и обнимает его тоже, ногтями проскрёбывая по коже куртки на спине.       Время, отведённое на перекуры, туалеты и переброситься парой шуток на скаку, медленно утекает, но всё это в какой-то другой, колючей и жестокой реальности. В этой — сжать друг на друге хватку покрепче и услышать где-то внутри себя мерный грохот, с которым перемалываются в прах все обиды, закусы и припоминания. Пусть даже она себя и вела большую части времени, как последняя тварь, но Спэрроу не может её подвести, зная, что она ему доверяет. А Дачесс пытается сглотнуть поглубже всё-таки начавшие душить благодарные слёзы.       Отстраниться их вынуждают бойким пинком изнутри живота, который Спэрроу даже через все слои одежды чувствует тоже. Ошарашенно глянув вниз между ними, он задушенно вздыхает, а Дачесс тут же принимается заглаживать место, в которое ей прилетело, она надеется, не пяткой, а всего лишь кулачком.       Метко отщёлкнув потухший окурок прямо в мусорку, Спэрроу надевает её кулон на себя, но не оставляет снаружи, как свой позолоченный наконечник стрелы, а прячет под ворот футболки с очередной идиотской надписью. Приходится вздрогнуть от того, как металл холодит нагретую кожу, но это всё мелочи. Руки суетливо тянутся за ещё одной сигаретой, нисколько сейчас не лишней.       — Удачи с отделением, — Дачесс, проморгавшись, делает вид, что всё нормально и что не она только что сделала одну из самых искренних вещей в своей жизни. Спэрроу подкуривает и отфыркивается от неё.       — Тебе она нужнее.       Того, как Мэрри Мэн почти сразу облепляют его, Дачесс, возвращающаяся в бар, не видит, зато слышит почти рычащее «цыц», с которым Спэрроу не пускает их туда, куда не звали никого, кроме него самого.       От второго отделения она застаёт буквально самое начало — то, как Мэрри Мэн выходят на сцену, улыбаясь и светясь, словно весь перекур анекдоты травили. Особенно Спэрроу, по которому ну вот вообще не скажешь, что всем собой он сейчас не здесь, а в списке пристрастных вопросов, которые обязательно стрясёт с оставшегося на растерзание Эме.       Уходя из бара насовсем, Дачесс оборачивается один последний раз — чтобы запомнить, всё-таки с левой или с правой стороны перо у него на любимой затасканной шляпе.       С левой. И перьев там два.

***

      На вокзале холоднее, потому они оба застёгнуты и закутаны по самое не могу, а на Эме она и вовсе натянула капюшон, чтобы в уши не дуло. Насупился, конечно, но выглядит это больше смешно, чем угрожающе, особенно когда искусственный мех лезет в рот и приходится от него отплёвываться.       — Я так понимаю, Спэрроу меня на британский флаг порвёт, когда я ему под руку попадусь.       — На английский. Он всё-таки англичанин.       Дачесс понимала, что получилось нехорошо, что не в антракте надо было о таком разговаривать, но если бы сказала заранее, Спэрроу бы влез сильнее, переворошил и перебередил всё, что они с Эме уже сами уложили и устаканили, расчувствовался бы сам и расчувствовал ещё сильнее её. С ним, эмоциональным и пылким, было тяжело тогда и до сих пор тяжело сейчас, потому Дачесс отводит душу рядом с почти ледяным Эме, который просто молча ждёт поезд вместе с ней. Никаких вам драм, никаких долгих прощаний, никаких слёз и всплесков, которых ей и так из-за беременности хватает.       Разве что где-то под левой грудью чуть покалывает теплом. Не раскалённая кочерга, и то ладно.       Поезд приезжает даже чуть заранее, так что Дачесс решает пропустить парочку пассажиров вперёд, чтобы постоять на перроне ещё немного. Слишком предсказуемо, но не менее от этого сладко — Эме подхватывает её лицо и мягко целует. Если бы у поцелуев был язык, то он говорил бы им: «всё будет в порядке», «не грусти и не печалься», «мы ещё увидимся» и самое, наверное, проникновенное, даже если с оттенком приукрашивания — «я люблю тебя». Любить её взаправду Эме не мог, и Дачесс была этому очень рада.       Ей хватало того, что она сама, обнимая его поперёк поясницы, любит не просто до чёртиков, а до чертей из самых-самых глубин ада.       — Отпишись, как доедешь, — тепло выдыхает в её зацелованные губы, заставляя всё внутри неловко поджаться и меленько задрожать, как дрожит у наивной школьницы, которую нравящийся мальчик в первый раз провожает до дома.       Ага, аж дважды стоять ей тут и наивно расклеиваться. Ребёнок в животе протестует, в этот раз толкая куда-то туда, куда толкать было особенно больно. Дачесс неловко глотает воздух, едва не ахая, и возмущённо морщится. «Характер у тебя точно, как у твоего папеньки!» — думает, прикусывая язык, чтобы не ляпнуть вслух. Эме тихонько ржёт, но сочувствующе приглаживает её по боку.       — Возмущается?       — А то ж. Распустили тут нюни.       Точнее, распустила, но спорить с беременной истеричкой — себе же дороже, так что Эме просто закатывает глаза и позволяет Дачесс переложить его ладонь туда, куда её только что лягнули. Дитятку хватает буквально пары мгновений, чтобы почувствовать родное тепло и затихнуть.       На самое-самое прощание они целуются ещё разочек, но меленько и совсем уж прилично. Дачесс забирает чемодан, ловко катит его по ровному перрону, а занести в вагон великодушно помогает один из пассажиров. Её место с другой стороны поезда, так что Эме, всё ещё стоящего у парапета, ей почти даже и не видно, но если очень захотеть (а она хочет!), то можно, вытянувшись, разглядеть всё ещё прикрытую капюшоном макушку и порозовевший с морозца нос.       Поезд трогается медленно, и этого мгновения хватает, чтобы поймать взгляды друг друга в ещё один предпоследний раз. Эме подмигивает правым глазом, а Дачесс кладёт ладонь к сердцу, широко улыбаясь.       Как только поезд уезжает настолько далеко от вокзала, что его становится не видно вдали, на перроне поднимается злющий ветер, обдающий холодом ноги и лицо. В любой другой момент Эме плевать бы на этот чёртов ветер было, но сейчас вместе с ним как будто остывает и всё остальное. Скинуть уже успевший задолбать капюшон руки так и не поднимаются — Дачесс ведь старалась, натягивая его повыше и подвязывая на шарф.       В кармане вибрирует телефон. На экране — контакт Спэрроу и его же явно отложенное по отправке сообщение: «Только попробуй после вокзала не вернуться в бар, а смыться — гриф вставлю туда, откуда ни один хирург не достанет». Эме смахивает сообщение в сторону, даже прочитанным не отмечая, и посмеивается в мех на воротнике. Разговор предстоит долгий, но, с другой стороны, теперь ему спешить некуда, а о важном можно и поговорить.