AU: О тыквах и ритуалах (Хэллоуинско-Самайновский спэшл)

      — Что?! В смысле ты даже пробовать не будешь?!       Фэйбелл от удивления аж грохается на видавший виды диванчик в комнате отдыха. В честь ряженой тусовки на ней сегодня неприлично короткое платье в облипку и туфли на шпильках, которыми она препротивнейше цокает по каменным полам Академии. Эме, в этой же комнате отдыха расставляющий самайновские свечи с вырезанными на них символами и пожеланиями, закатывает глаза — может себе позволить, пока стоит спиной к напыженной Тёмной Фее.       — У меня всё равно не выйдет. Я не управляю своей магической энергией так, как это делаете вы.       — Да там даже управлять не надо! — взрывается Фэйбелл, складывая руки на груди и закидывая ногу на ногу. — Вырезаешь на тыкве сигил, кладёшь туда руку, направляешь энергию — и вуаля, готово!       Громко цокнув языком, Эме оборачивается к ней и буравит недовольным взглядом. Эффекта от него мало — он постоянно уползает с лица Фэйбелл на её голые ноги, местами в синяках после их прошлой вылазки в запретную часть библиотеки.       — У Джинджер получается, хотя её магия только в еде работает, так почему у тебя-то получиться не должно?! — не унимается она, и Эме, у которого в планах на сегодня никаких хэллоуинских тыкв не значилось, приходится сдаться.       — Мёртвого заебёшь…       — Я старалась!       Фэйбелл гаденько улыбается ему, постукивая подушечками пальцев по руке, но чинно ждёт, пока Эме расставит последние свечи на полках и протянет ей руку, приглашая вместе пройти в украшенную столовую. На шпильках Фэйбелл даже выше него, но это не особенно мешает, пока они спускаются по лестницам и срезают путь галереями над главным холлом.       — Я надеюсь, стилет при тебе, — полушепчет, ненавязчивым жестом пытаясь прощупать у Эме правый бок.       — Естественно, при мне, — он хмурится и чужую ладонь на себе перехватывает, — но чтобы морду тыкве им вырезать!..       — Твой стилет давно уже намного больше, чем просто красивый ножик! — Фэйбелл очень хочется стукнуть его по затылку, но она только бодро перебирает ногами, позволяя себе шипеть чуть громче, пока они в коридоре одни. — Сколько раз ты его использовал в колдовстве? Дохрена и больше, особенно когда надо было кровь пускать! Он точно так же, как и всё остальное, уже успел впитать твоей энергии и стать ритуальным. Так что нет, дорогуша, вырезать тыкве морду ты будешь именно им!       Эме снова цокает, но спорить не пытается — всё равно собирался подточить лезвие, а тут и повод нарисовался. Ему проще поддаваться и не возникать, ведь в конце-то концов на Самайн они с Фэйбелл пойдут вместе, оставив всю хэллоуинскую тыквенно-конфетную чушь немагическим факультетам да разодетым принцессам.       В столовой оказывается людно и шумно, но этого стоило ожидать. Джинджер вся в делах и побивает собственный рекорд популярности, пока пытается всем-всем-всем объяснить и показать, как правильно вырезать на тыквах, что можно с ними сделать и как будет красиво, а как не очень. Всю начинку из тыкв, естественно, уже достали и даже разложили по пирогам и булочкам, что пекутся в духовках, так что оставалось только взять понравившуюся и начать над ней творить.       Неподалёку от Джинджер стоит Фарра, немного растерянная, но искренняя в скромной, доброй улыбке. Фэйбелл попихивает Эме в бок и тычет в коллегу-фею пальцем.       — Если даже у Фарры получилось, чёрт тебя дери, ведьмаче, почему ты-то в себя не веришь?!       — Да как же ты задрала! — шипит в ответ сквозь зубы и дёргает её за руку, чтобы в неё не вписались идейно несущиеся по проходу первокурсницы. — Я уже согласился! Я уже иду с тобой заниматься этой хэллоуинской хренью! Хватит полоскать мне мозги!       — Зато чистые будут от всякого барахла!       Переругиваясь и ёрясь друг на друга, прокрадываются на кухню, где потише и поспокойнее и где стоят тыквы поприличнее, а не та мелкая шелупонь, которой Джинджер откупается от всех желающих получить праздничное чудо. Фэйбелл придирчиво рассматривает ассортимент, поднимая срезанные с тыкв верхушки и заглядывая к ним внутрь, по каким-то стучит короткими ногтями, стоящие на полу слегка попинывает острым носком туфли…       … но жертва находит Эме сама. Из всех тыкв он почему-то зацепляется взглядом именно за эту, стоящую поодаль и как будто прикрытую остальными, ничем особо не отличающимися, но такими на её фоне невзрачными. Тыква эта удобных средних размеров, с аккуратно срезанной верхушкой, выскобленная изнутри дочиста, с яркими рыжими боками и неглубокими бороздами по поверхности.       — О, ты уже нашёл! — каким-то чудом вырвавшаяся из лап взбудораженной толпы Джинджер появляется в кухне, отвлекая Фэйбелл от напрасного перебора овощей покрупнее. — Я эти специально для вас отложила, они покрасивее и поприкольнее.       — Ну-ка! — Фэйбелл пробирается к Эме, внимательно всматриваясь в его фаворитку, и на удивление находит её весьма симпатичной. — А про меня опять забыли все? Идти у королевишны отбирать?       — Ну тебя, фея! — Джинджер подходит с другой стороны. — Тебя я в список первой написала, чтобы точно не забыть! Но тебе вот эти отложила, посмотри.       Она показывает тыковки поменьше, но такие очаровательно кругленькие, что грех не улыбнуться, глядя на них. Фэйбелл сразу сцапывает одну из них и начинает оглядывать кухню в поисках ножа — у неё самой ритуального клинка нет и не предвидится. А Эме всё ещё рассматривает свою тыкву, поглаживая по бокам и как будто бы пытаясь прощупать в том месте, где вскоре у тыквы будет лицо, его будущие очертания.       — Уже решил, что вырезать будешь? — Джинджер встаёт поближе и прижимается к его плечу — с утра они ещё не виделись, здоровается так.       — В процессе соображу, — Эме поворачивает к ней голову и притирается щекой к её макушке.       — И правильно. Трафареты — это для простых смертных, а у нас с тыквами отношения особенные.       — Ты представляешь! — сцапав здоровенный ножик, верещит Фэйбелл, нарываясь на ахания Джинджер.       — Тебе таким ножом вырезать неудобно будет, возьми поменьше.       — Плевать! Этот хочу! Но я вообще о другом! — размахивая большим мясным ножом, как будто он ни разу не острый. — Ты прикинь, этот скот даже пробовать не хотел! Мол, «я колдую по-другому, у меня не получится»!       — Я не так говорил!       Пресекая назревающую перебранку, Джинджер крепче обнимает Эме.       — Слушай, если даже у Фарры получается их оживлять…       — А я о чём говорила?! — влезает Фэйбелл, тыча кончиком ножа. — Так что тыкву в руки и вперёд!       Сама она поступает ровно так же — уносит свою будущую жертву и берёт курс на выход из кухни, давая Джинджер возможность своим авторитетным кухарским словом подкрепить ведьмачью уверенность в том, что он сделает всё правильно.       — Что вы все вцепились в бедную Фарру? — Эме хмурится, глядя повиливающей задницей Фэйбелл вслед. — Колдует — и слава богам, что хотя бы как-то это может.       — Мы не вцепились, мы констатируем факт, который сама она давно уже приняла — из нас всех она самая слабая по части колдовства, причём не только из-за того, чары работают до начала нового часа.       — А как тогда...       — Я в сигил, который она на тыквах активирует, добавляла глифы на долговременность, — Джинджер выпускает Эме из своих рук, кивая головой на выход. — А тебе сигил Фэйби покажет, у вас он чуть другой будет.       Так что тыкву в руки и вперёд навстречу приключениям.       В столовой столпились все, кто могли, а ещё хотелось курить, потому Фэйбелл, наконец спрятав нож в тыкве, потащила Эме на улицу, ни на минуту не постеснявшись того, что на улице уже не месяц-май, а, вообще-то, осенняя холодина. Она же фея, чёрт её возьми! Потому вместо того, чтобы сбегать за верхней одеждой, она сначала на Эме, а потом и на себе чертит ногтем по загривку согревающую руну, тут же начинающую переливаться сине-голубой магией.       — О, пеньки свободны! Пойдём туда!       Значит, пойдём туда — Эме уже перестал сопротивляться и просто тащился за ней, пока она материлась на проваливающиеся в землю каблуки. Рухнув на пенёк поменьше, Фэйбелл ставит свою тыкву на пенёк побольше и щедрым жестом руки приглашает Эме присаживаться рядом. Большого пенька и правда хватает им обоим, чтобы поставить тыквы и положить по бокам телефоны и сигареты. Прикурив и пропустив по первой паре затяжек, начинают примеряться к работе.       — Сначала лицо вырезаем, потом сигил, — Фэйбелл берётся за свой большой ножик. — Особо долго не думай, режь как рука ложится. Тыква, может, сама подскажет, какую мордашку хочет.       Криво улыбнувшись ей, Эме достаёт из-под пиджака, с портупеи на груди, стилет. Он привычно лежит в руке и резать им будет вполне удобно, просто не хотелось его портить об овощи, свежевание которых не входит в его базовые функции. Но раз уж Фэйб сказала, что ритуальности ему не занимать, можно попробовать, тем более, «своего» кухонного ножа, которым на отработках картошку чистил, Эме не увидел — его наверняка под шумок спёр Дэринг, с которым они вечно из-за этого ножа собачатся.       Кончик стилета упирается в тыкву, но пока что не давит, прорезая шкурку и мякоть. Со стороны Фэйбелл уже слышны лёгкое похрустывание и пыхтения в сигарету, а Эме и правда хочет послушать тыкву — что она ему подскажет и чего от него захочет. Тыква подсказывает — намекает, что стилет ему надо упереть чуть правее и пониже, вырезая самым кончиком небольшую вмятинку на поверхности. Эта вмятинка начинает напоминать мушку у какой-нибудь придворной дамы с выбеленным лицом и в накрахмаленном парике, но Эме эта деталь даже нравится.       А дальше получается почти само собой — он отчего-то начинает чётко понимать, где именно ему нужно вырезать и сколько, где просто снять и соскоблить верхний слой, а где прорезать насквозь. Стилетом и правда оказывается вполне себе удобно, несмотря на то, что приходится давить посильнее и кое-где держать его за лезвие, чтобы скоблить самым кончиком особенно аккуратно. У тыквы появляются черты лица — чуть прикрытые глаза, надменно приподнятые бровки, маленький рот с тонкими губами, соскобленными вдоль разреза, точно так же на веках оказывается выскоблен лёгкий макияж. Эме не то чтобы когда-то умел рисовать, но сейчас получилось пусть и слегка карикатурно, но вполне ровно и вхарактерно.       Фэйбелл, уже давно со своей тыквой закончив и открыв на телефоне фото сигила, едва не перепрыгивала через пенёк, чтобы посмотреть, что он там сделал.       — Нихрена себе ты заморочился! — резюмирует, когда понемногу проникшийся ещё и хэллоуинским настроем Эме заканчивает и поворачивает тыквенное лицо к ней. — А говорил, что не получится!       — Я говорил, что оживить не получится.       — А вот это мы сейчас и узнаем!       Она протягивает руку, требуя у Эме стилет, чтобы вырезать сигил сначала на своей тыкве. Эме подаёт его рукоятью вперёд и подсаживается ближе, чтобы видеть, в какой последовательности Фэйбелл наносит круги, стрелки, закорючки, молнии и прочие сигильные части. Оказывается не настолько уж и сложно, как казалось в самом начале, да и рисунок выходит весьма органичным и закономерным.       Наступает его очередь, стилет возвращается в его руки, и Эме, внимательно рассматривая поэтапку с телефона Фэйбелл, один за другим вырезает на рыжей тыквенной шкурке элементы. Получается не так ловко, как у Фэйбелл, практики всё-таки не хватает, ибо это первый в жизни Эме опыт по оживлению тыквы, но всё же ровно и аккуратно, без ошибок и скосов.       — Показываю один раз, — Фэйбелл переходит на ритуальный шёпот, пока бережно касается сигила.       Магия начинает бирюзово светиться прямиком под её пальцами, медленно растекается по вырезанным контурам, заполняя их. Как только весь сигил оказывается охвачен лёгким сиянием, по нему начинают струиться переливы и всполохи, края надрезов чуть сворачиваются, а форма тыквы слегка меняется.       — Кха-а-а! — старческим голосом вдруг разражается тыква, отвёрнутая от Фэйбелл лицом. Сама Фэйбелл аж подпрыгивает от испуга, подкинув тыкву на своих коленках. — Не живётся спокойно молодёжи!       Её тыква оказывается недовольным стариком, брюзжащим и шамкающим губами, с сощуренными глазами и ворчливым настроением.       — Юная леди, у Вас ни стыда нет, ни совести! — продолжает жаловаться тыква, всё ещё будучи отвёрнутым лицом от самой Фэйбелл. — Избавьте меня от лицезрения Ваших голых коленей!       — Ах, так Вас, уважаемый, мои коленки оскорбили! — Фэйбелл резко оборачивает тыкву к себе и тоже хмурится, пока Эме в попытках спрятать смех утыкается лбом ей в плечо. — Не слишком ли нагло с Вашей стороны возмущаться на коленки той, благодаря кому Вы вообще разговариваете?!       — Всего на одну ночь! А уже завтра я попаду в пирог или в рагу!       — И тем не менее! Шанс надышаться перед смертью есть!       Тыква-старик снова шамкает губами и подслеповато щурится, однако возмущения прекращает.       — Вот и славненько! — заключает Фэйбелл, переставляя его в сторону. — Ведьмаче, твоя очередь.       Насмеявшись, Эме начинает относиться к ритуалу оживления чуть проще и спокойнее. На свой сигил он кладёт не кончики пальцев, а ладонь целиком, пряча колдовство от чужих глаз. Магическая энергия, выходящая из его рук, всегда действует одним и тем же образом — складываясь в прорывающие кожу терновые ветки, усеянные мелкими острыми шипами, проявляющимися сразу за пределами тела. Ладно, быть может, за исключением тех случаев, когда Эме колдует над волосами, отращивая их буквально за пару касаний.       Так что больших надежд на сигил Эме не возлагает, особенно когда вновь чувствует и даже видит, как терновник перекатывается под кожей на его руке. Но кое-что всё-таки происходит по-другому — ветки не пытаются прорваться сквозь неё наружу, а просто стекаются к одному месту, покалывая по внутренней стороне ладони ровно там, где вырезан сигил. А после покалывая и по-настоящему, только уже снаружи.       Отнимая ладонь, Эме никак не ожидает, что терновник в этот раз поползёт не из него самого, а из сигила, заполнившегося ростками. Те, получив свободу от хозяйской руки, начинают спешно расползаться по тыкве, клубятся над прикрытым верхушкой разрезом, через который тыкву выскабливали, сбиваются в некое подобие гнезда и свисают по бокам, слегка завиваясь на концах. Форма тыквы тоже меняется, вытягиваясь там, где ведьмачьей рукой было вырезано лицо. Фэйбелл молчит и наблюдает, точно так же, как и Эме, не особенно понимая, что именно в итоге произошло.       Но всё это до тех пор, пока тыква не издаёт картинное ахание высоким женским голосом. Тогда Фэйбелл вскакивает с места, держва свою тыкву в руках, и заглядывает с другой от сигила стороны.       — О боги! Юная леди, возымейте совесть и прикройте свой срам! — разверещалась тыква, как только увидела Фэйбелл. Точнее, не всю Фэйбелл, а её голые ноги — высота пенька позволяла без проблем рассмотреть только их.       — Да что вам всем не нравится?! — Фэйбелл насупилась и обиженно вздёрнула подбородок. — Ведьмаче, ты скажи — срам или пойдёт?       Она красиво встала, чтобы было видно с лучших сторон, но…       — Тебе так идёт тёмно-сиреневый твоих синяков… — с видом эксперта заключил Эме, тут же начиная снова смеяться. Фэйбелл, не выдержав, швырнула в него щепоткой магии, пихнувшей его в плечо.       А потом до них обоих дошло, что тыква-то ожила.       — А я говорила, что получится!       — Да говорила, говорила, — отмахивается от неё Эме, разворачивая тыкву к себе. Как и ожидалось, у той оказался весьма чопорный вид важной придворной дамы, а выползший из сигила терновник, по-видимому, заменял леди накрахмаленный парик.       — Вот! Приятно видеть прилично одетого молодого человека! — проговорила тыква, кокетливо строя глазки. — Не будете ли Вы, месье, так любезны и не дадите ли Вашей спутнице пару уроков модного этикета? Мадемуазель нуждается в Вашей помощи!       — У мадемуазель так-то нож с собой, — насупленно напоминает Фэйбелл. — Ещё одно слово про мои коленки, и в пирог вы оба попадёте заживо.       — Караул! — начала кричать тыква Эме. — Убивают! А ведь я всего лишь побеспокоилась о Вас, мадемуазель!       Но про голые коленки в синяках и правда никто больше не говорил. Вместо этого, дождавшись, когда Фэйбелл усядется обратно, начали знакомиться — люди с тыквами и тыквы с людьми. Со стороны это казалось сущей клиникой — разговаривать с ожившим овощем, — но сегодня, в канун дня всех святых, почти вся Академия обзавелась болтливыми тыквенными головами, так что не настолько уж это было странно.       Тыква Эме оказалась общительной дамой с очень живой мимикой и невероятно утончённым вкусом, глубоко оскорбляющимся от поведения Фэйбелл и находящим отраду в манерах и воспитании Эме. От старика, ожившего под руками Фэйбелл, комментарии слышались редкие, но едкие, как будто возмущаться — это единственный его навык. Впрочем, в этом и была особенность живых тыкв — они всегда показывали ту эмоцию, которую отражали вырезанные на них лица, и были довольно однобоки в своём восприятии.       Но Эме такая однобокость не особенно волновала. Его волновало (в самом трепетном и нежном значении этого слова), что у него всё же получилось, пусть это и не было привычным проявлением его магии. Без терновника не обошлось, конечно же, но оживлённая тыква, явно не входящая в классические обязанности ведьмы и ныне ведьмака, наглядно иллюстрирует, что рамки даже самой узкой и специализированной магии можно понемногу расширять.       Замёрзнув даже с согревающей руной, они с Фэйбелл решают, что пора бы уйти с пеньков в замок, а там было бы неплохо вернуться к ритуальным приготовлениям. Гордо неся свои тыквы и показывая им рыже-чёрную праздничную вакханалию, они перечисляли друг другу все нужные для празднования Самайна вещи и спорили, кто в этот раз будет будить звонком Спэрроу.       Тыква-леди всю дорогу по Академии сыпала шокированными комментариями в основном о внешнем виде всех, мимо кого они прошли, а старик решил, что для него будет безопаснее и спокойнее зажмуриться, открыв глаза уже по прибытии в место назначения.       В комнате отдыха, куда они, собственно, и возвращались, уже начала зажигать свечи Рэйвен. Самайновские, к слову, свечи, которые клялась и божилась ни за что не трогать.       — Господи Боже, неужели я наконец-то вижу прилично одетую мадемуазель? — сетует тыква в руках у Эме. — Хотя бы в ком-то из вашего общества ещё остались чувства меры и стиля!       Обернувшись на незнакомый чуть визгливый голос, Рэйвен удивлённо раскрывает напомаженные тёмным губы.       — Вы тоже с тыквами?..       — Мы да! — влезает Фэйбелл, наплевав на то, что они обычно не разговаривают, и ставит своего тыкву-ворчуна на полку к книгобольным кубкам. — И между прочим, ведьмаче свою мадаму сам оживлял! А говорил «не получится, не получится»!       Рэйвен мягко улыбается, но Фэйбелл не удостаивает и взглядом, делая вид, что заговорил с ней Эме.       — Поздравляю.       — Спасибо, — он коротко отвечает, нивелируя очередную демонстративщину между феей и королевой. — Мы их здесь оставим, им тут с вами будет, о чём поговорить, пока мы на Самайне.       Тыкву-леди Эме устраивает на самом выгодном месте — на столе, на небольшой подставке, куда наверняка планировали водрузить большущую этажерку с закусками. Он решил, что для закусок подойдёт и журнальный стол, а досточтимая мадам должна занимать соответствующее ей место чуть на возвышении. Будто прочитав его мысли, тыква говорит:       — Прекрасный выбор! Отсюда превосходно видно весь зал, я не упущу ни малейшей детали. Но Вы, месье, сказали, что отлучитесь…       Были бы у тыквы руки и был бы в них пушистый веер, она наверняка бы прикрыла им лицо, кокетливо подчёркивая своё разочарование данным фактом. Эме же как можно учтивее, дабы не расстраивать даму пуще прежнего, объясняет:       — Видите ли, мадам, так уж вышло, что для магов, колдунов и чародеев эта ночь — особенная в году. А я как ведьмак не могу себе позволить пропустить её и не провести несколько важных для меня и моих коллег ритуалов.       Дама вздёргивает бровки и отводит взгляд, показывая, что крайне оскорблена тем, как её оставили здесь одну в обществе непонятно кого. Тогда Эме решается на последний и очень весомый аргумент:       — Не думаю, что Вам будет приятно смотреть на зарезанных ягнят и слушать языческие песнопения около паруметровых костров.       — Вы что, месье?! Разумеется, нет! — встрепенувшись, тыква как будто бы подвинулась и повела плечиком, но в действительности ничего такого не произошло — как минимум потому, что плеч у неё нет.       — Поэтому я оставляю Вас на попечение мадемуазель Квин и всех, кто ближе к вечеру займёт комнату отдыха. Поверьте, это общество пусть и будет весьма пёстрым, но понравится Вам куда больше.       Пофырчав и покачав лицом (за неимением шеи, чтобы покачать головой), тыква успокаивается и смиряется. А вот Рэйвен не очень.       — Уйдёшь на Самайн? — она плотнее кутается в накидку поверх готичного платья с пышной юбкой и прищуренно смотрит на Эме. Договорить ей не даёт вспыхнувшая Фэйбелл:       — А ты всех, кто идёт на Самайн, будешь отговаривать?!       — Цыц обе, — Эме пришлось спешно встать между ними и поднять руки, чтобы дамы не перегрызлись, но смотрел он в сторону Фэйбелл. — Отвечая Рэйвен — да, я иду на Самайн, потому что выпить с вами я могу почти каждые выходные, а Самайн раз в году. Отвечая тебе — если хочет, пусть отговаривает, всё равно никого не отговорит.       Что правда, то правда — из злодеев одна только Рэйвен отказалась от участия в самайновских ритуалах и предпочла ему светский и абсолютно немагический Хэллоуин, соль которого в тыквах, сладостях и костюмированных вечеринках. И да, Рэйвен уже пыталась уговорить Джинджер и Рамону прийти именно на Хэллоуин, но если язычница-Рамона послала её по вполне понятным причинам, то отказ Джинджер, тоже колдующей по редкому заказу, оказался довольно неожиданным.       Хмурясь ещё сильнее, Рэйвен сдаётся, пожимая плечами, и возвращается к зажиганию свеч. Тернового ведьмака она проиграла ещё до того, как начала за него с Тёмной Феей спорить.       — Но мы постараемся успеть и прийти, — почти уже у дверей добавляет Эме, не уточняя, для Рэйвен говорит это или для оживлённой его рукой тыквы. — Тусовка начинается в десять, не случится ничего страшного, если мы придём где-нибудь около часа.       Рэйвен снова жмёт плечами, делая вид, что ей теперь всё равно, а Фэйбелл хватает Эме за грудки и тянет за собой на выход.       — Сначала «не хочу, не буду», а теперь на двух стульях усидеть пытаешься? — говорит она строго, но ощутимо напускно, на что в ответ остаётся только щеристо улыбнуться.       — Можно подумать, ты после всех самайновских ритуалов собиралась, как самая послушная на свете девочка, лечь в кроватку и до самого утра крепко спать.       — Спать? Что такое спать?       Фэйбелл смеётся, перехватывает Эме за запястье и тащит дальше по коридору — навстречу новым приключениям мимо окна, за которым видно, как Мэрри Мэн на заднем дворе Академии и без всяких звонков уже начали складывать из нарубленных досок и еловых веток высокие костры.