будь ты церковью, я бы встал на колени

Раздражение Рейниры настолько велико, что готово затопить собой каждую частицу комнаты, орлиный взгляд вынуждает Эйгона прижать плечи и сжать ладони в кулаки, чтобы отвлечься на боль от впивающихся ногтей. Он хотел бы спрятаться: сбежать из покоев (теперь их покоев) в знакомую тишину септы или залезть под одеяло в надежде, что его не найдут, но слова матери о долге стучат набатом в голове. В отличии от него, сестра всегда знала, что делать. Она была уверенной, умной, властной, красивой, даже обольстительной. Любимая дочь отца. Всё, чем он не являлся. От того и происходящее казалось абсурдом, не укладывалось в его картину мира. От того и именно ей приходится действовать. Рейнира недовольно и глубоко вздыхает, кажется, сейчас выпустит поток пламени из своих алых губ. Руки Эйгона от чего-то неконтролируемо трясутся. Сестра заводит ладони за спину, находя завязки на пурпурном платье с низким вырезом, с трудом стягивая его: шнурок за шнурком. Он и не допускает мысли помочь, хоть и видит её неудобство. В тишине комнаты шорох ткани кажется оглушающим. Изредка кидает взгляд исподлобья и нервно переминается, игнорируя растущее напряжение в чреслах. Мысленно повторяет знакомую молитву, что ежедневно стекала с его уст в септе, но вздрагивает, когда платье падает на пол. Он может слышать, как быстро кровь бежит по собственному телу, наблюдая за тем, как ткань растекается по полу. – Эйгон, – оглушает жестокостью, недовольная им, – Довольно мяться как девка. Она не терпит более и приближается к нему сама, вынуждая отступить, пока не принц не упирается поясницей в кровать. Столкновение приятно отдаётся в пахе, срывая удивленный полустон. Взгляд, изначально направленный на её голые ступни, сам переходит на икры, затем широкие бедра, затем – талию, и, наконец, грудь, вид которой в лёгком нижнем платье заставил его щеки порозоветь и уставиться куда-то в шею. Его дыхание прерывистое, когда она нависает над ним, словно хищник над жертвой, опираясь на кровать по бокам от брата. Эйгону кажется, он лопнет от эмоций: лицо горит сильнее, чем любой ожог, что он получал по неуклюжести, руки дрожат, судорожно ловит воздух через алые от прикусов губы, страшась не столько её гнева, сколько своих греховных мыслей. – Боги, да ты правда как девственница: стыдливо опустил голову со своими розовыми губами и щеками. Смешок срывает с коварных губ, пышная грудь задевает ткань его камзола, и от этого становится невыносимо жарко, тело в ответ сжимается в тугой комок. — Не говори, что мамочка не рассказывала, как мужчина консумирует брак с женщиной... Конечно, отцу было не до этого, но ты же не мог так долго оставаться невинными, милый брат. Её голос ниже, теперь обольстительно хриплый, пробирающийся под кожу. У Эйгона кружится мир перед глазами, разум предаёт, сколько бы он не ощущал вкус крови на языке, сочащийся из ранок. Рейнира притягивает его за подбородок, вынуждая смотреть в знакомое до боли лицо, от её слов глаза становятся мокрыми. Он не выдерживает напора и вульгарности старшей сестры, достаточно моргнуть, и слезы стекают по красным щекам, оставляя солёные дорожки. От его жалкого вида Рейнира слегка смягчается, но хватка на подбородке остается такой же крепкой. Мягкая ладонь вытирает щеки, пока она воркует над ним: — Тише, тише, братец, я не обижу тебя. Но ты должен быть сильным и исполнить свой долг. Её голос и руки, сродни горячей ванны после тяжёлого дня, обнимают, и Эйгон млеет, упираясь лбом в чужое плечо. Чувствует её дурманящий запах, деля мгновение невинной и незнакомой ранее близости. Но момент длится всего несколько секунд, пока она неслучайно прижимается бёдрами об его. Эйгон скулит сквозь зубы от трения, сжимает глаза до черноты, молясь не испачкать штаны, осознавая отчаянность положения. Хуже всего, что сестра раскрыла его. — Мне нравятся слышать твоё жалобное хныканье, – произносит близко к его уху. Рейнира низко смеётся, прижимаясь ниже, чувствуя его натянутое тело. Одна из её ладоней опускается на твердую грудь, где свисает цепь, что подарила мать – семиконечная звезда, охраняющая его все эти годы. Но сестра безжалостно дергает за золотую цепочку: для неё символ веры ничего не значит. — Хм... Пожалуй, этим можно связать твои дрожащие руки. Он вскидывает голову, глаза Эйгона расширяются, хочет протестовать: губы уже приоткрываются в мольбе, но Рейнира предусмотрительно толкается в бедра, создавая трение между телами. Его глаза стыдливо впиваются в женское тело, в её округлости, греховные мысли затопляют разум, плоть болезненно тверда, как никогда ранее. Теперь от праведного рассудка ничего не остаётся, только еле слышные всхлипы и липкое палящее желание. — Позволь мне помочь, милый.